Береги(сь) меня

***

      Семь долгих дней и бесконечных ночей, спрессованных в один сплошной кошмар бдения. Воздух в комнате, еще недавно густой от жара, страха и лекарств, теперь был легче, чище. Сквозь приоткрытое окно с резными ставнями вливалась струя теплого, летнего ветерка, несущая ароматы нагретой солнцем хвои из сада и едва уловимый запах цветущих лип где-то вдали. Он смешивался с терпкими нотами сушеной ромашки и мяты, витавшими над остывающим отваром в глиняном кувшине у кровати.       На самой кровати, под легкой шелковой простыней вместо прежней горы одеял, лежал Мехмед. Лицо его, которое ещё недавно пылало багряным красным, было бледным. Но это была благородная бледность выздоровления, а не мертвенная восковая маска. Дыхание его было ровным, глубоким, лишь изредка прерываясь слабым вздохом. Испарина на высоком лбу была прохладной, а не липкой и горячей. Он спал — не тем бредовым, беспокойным сном, когда тело металось, а слова вырывались кровавой пеной, а крепким, восстанавливающим сном, погружающим в целительные глубины покоя.       Хюррем сидела рядом в глубоком кресле с бархатной обивкой. Темные, глубокие впадины под глазами, легкая дрожь в руках, когда она подносила ко лбу сына прохладное полотенце — все говорило о цене, заплаченной за эту победу над болезнью. Но сквозь эту усталость пробивалось нечто иное — глубокое, тихое, почти священное облегчение. Оно светилось в её глазах, смягчало строгий изгиб губ. Она выиграла эту битву. Её сын возвращался.       На коленях у неё лежала плоская деревянная дощечка для письма, обтянутая темно-синим бархатом. На ней — лист плотной, кремовой бумаги. В её тонкой, обычно столь уверенной руке дрожал кончик гусиного пера, оставляя на бумаге изящные, но чуть менее твердые, чем обычно, строки. Она писала. Писала домой.

«Моей ненаглядной, моей единственной Махидевран,

Солнце мое, свет очей моих и тихая гавань души.

Пишу тебе эти строки, и кажется, само перо дрожит от облегчения, что наконец-то может вывести добрые вести. Семь дней ада позади. Наш Мехмед, милостью Всевышнего, милосердного и милостивого, перешагнул через самое страшное. Жар, этот неистовый огонь, пожиравший его изнутри, наконец отступил. Он спит сейчас, дорогая моя, не бредит, не мечется. Лишь глубокий, ровный сон, который лечит лучше любых снадобий. Сердце мое, столько дней сжатое в ледяной кулак страха, теперь может биться свободно.

Но как же я скучаю по тебе, любимая! По твоему тихому голосу, который один мог рассеять мрак самых долгих ночных часов у этой кровати. По твоим рукам — теплым, умелым, знающим, где унять боль, где согреть холод. По твоему простому присутствию рядом, которое давало мне силы не сломаться. Скучаю по звонкому смеху нашей Михримах, по озорным выходкам Селима, по серьезным, не по годам мудрым вопросам маленького Мустафы. Как они, сердечки мои? Успокоились ли их сердца после тревожных вестей? Передай им, пусть не волнуются. Брат их крепко спит, набирается сил.

Дворец здесь, без вашего смеха, без твоего дыхания рядом в тишине ночи, он кажется огромным, пустым склепом. Я ловлю себя на том, что оборачиваюсь, чтобы поделиться с тобой мыслью, показать, как он спокойно спит, или просто коснуться твоей руки, и вижу лишь пустой воздух. Ты знаешь, любимая моя, как глубоко ты укоренена в моей душе. Каждое мгновение разлуки — это тиканье часов в пустоте.

Неделя, от силы две, и я вернусь. Клянусь тебе, дорогая моя, как только лекарь скажет, что опасность миновала безвозвратно, я оседлаю самого быстрого коня и помчусь к вам. В Стамбул. К тебе. К нашим детям. В наш дом, где бьется мое сердце. Держись, любимая. Береги себя, как зеницу ока. Береги наших птенцов. Пусть Аллах хранит вас всех.

Твоя, до последнего вздоха и во все грядущие жизни,

Хюррем.»

      Губы её, сухие от бессонницы, тронула слабая, но искренняя, теплая улыбка. Она представила, как Махидевран получит это письмо, как развернет его дрожащими пальцами, как слезы облегчения навернутся на её глаза. Она взяла кусочек темно-красного сургуча, поднесла к пламени свечи на столике.       В этот миг с кровати донесся звук. Не стон, не бред. А слабый, хриплый, но совершенно ясный и осознанный шепот. — Во… воды… Матушка… Дайте воды…       Звук был как удар грома в тишине. Письмо тут же выпало из рук и упархнуло, словно птица. Хюррем вскочила так резко, что кресло откатилось назад с глухим стуком. Вся усталость, вся тяжесть мгновенно испарились, смытые приливом чистейшей, ослепительной радости. Она была у кровати в два шага, опустившись на колени на мягкий ковер, ее руки уже тянулись к кувшину с прохладной, настоянной на мяте водой. — Мехмед? — Её голос сорвался, хриплый от сдерживаемых слез. — Сынок мой? Как ты? — Она осторожно взяла его руку. Она была слабой, но теплой, живой, и пальцы сына слабо сжались в ответ вокруг её пальцев.       Его глаза открылись. Не закатившиеся, не мутные, не блуждающие в бреду. А ясные. Глубокие, темные, узнающие. Усталые до глубины души, но присутствующие. В них отразилось её лицо — измученное, но сияющее надеждой. Он пил жадно, но крошечными глотками, его глаза не отрывались от её лица. Каждый глоток был победой. Каждое движение его горла — свидетельством жизни, возвращающейся в свое русло. Когда он отпил, она осторожно опустила его голову на подушку, смочила уголок чистого льняного полотенца в воде и нежно протерла его лоб, виски, пересохшие губы. — Легче? — Спросила Хюррем. — Спасибо, матушка… — Произнес он, его голос был тихим, как шелест листьев за окном, но здравым.       Хюррем не нашла слов. Она прижала его руку к своей щеке, чувствуя под кожей слабое, но непоколебимое биение его пульса. Это был самый сладкий звук на свете. Он вернулся. Из тьмы бреда, из пекла лихорадки. Его разум был ясен, его дух — не сломлен. Самый страшный кошмар отступал, растворяясь в лучах полдничного солнца.       Она сидела рядом, не шевелясь, боясь нарушить хрупкое спокойствие. Просто держала его руку. Слушала его дыхание. Смотрела, как тени под его глазами кажутся чуть менее глубокими в мягком свете. Возвращение началось. И каждая минута покоя, каждое спокойное биение его сердца приближало тот миг, когда она сможет обнять всех своих любимых — и сына, выстоявшего в битве, и ту, что ждала её в Стамбуле, и детей, сердце её сердца. В этой тишине, наполненной благодарностью и усталой радостью, была полнота. Пока что — этого было достаточно.