Береги(сь) меня

***

      Карета покрытая дорожной пылью, остановилась у парадного крыльца. Дверцу открыли слуги. Хюррем вышла, слегка помятая от долгой дороги, но с лицом, озаренным глубоким облегчением и радостью. Воздух Стамбула, даже дворцовый, пахнул домом.       Её встретил шквал радости. Михримах бросилась первой, обняв мать так крепко, что у той перехватило дыхание. — Мама! Ты дома! — Её глаза сияли. Селим и Мустафа висели на её руках и платье, наперебой выкрикивая: — Матушка! Мехмед здоров? Ты долго! — Мы строили крепость! Посмотришь?       Даже Нилюфер, уже замужняя госпожа, стояла чуть в стороне, но её лицо светилось искренней радостью: — Сестра! Слава Аллаху, ты вернулась! — Она обняла её ничуть не слабее Михримах.       И Махидевран. Она стояла чуть позади детей, не бросаясь вперед, но её взгляд… Её взгляд говорил все. Глубочайшую тоску, бесконечное облегчение, любовь, которая билась в каждом вздохе. Когда Хюррем, освободившись от объятий детей, наконец встретилась с ней глазами, мир вокруг на миг перестал существовать. Они улыбнулись друг другу — улыбкой, понятной только им двоим, полной всего пережитого за разлуку: страха за сына, тоски, ожидания. — Добро пожаловать домой, госпожа. — Сказала Махидевран официально, но в голосе дрожали теплые нотки. Она сделала глубокий, почтительный поклон, скрывая на мгновение лицо, но Хюррем видела, как дрогнули её ресницы.       Хюррем ласково погладила головы детей, потрепала по волосам сестрёнку. — Идемте, идемте внутрь. — Сказала она, стараясь говорить бодро. — Расскажу все про Мехмеда. Он шлет вам поклоны и обещает скоро приехать сам!       Толпа двинулась к величественным дверям дворца — дети, Нилюфер, слуги. Хюррем шла рядом с Махидевран, их плечи почти касались. На повороте тенистой аллеи, ведущей к гарему, за углом массивной каменной колонны, Хюррем чуть замедлила шаг. Её пальцы краем мизинца коснулись тыльной стороны руки Махидевран. Микроскопическое движение, незаметное для других. Но Махидевран поняла. Она чуть отстала, делая вид, что поправляет складку платья.       Как только последний ребенок скрылся за дверью, а слуги пошли вперед с поклажей, они нырнули за колонну. Густая листва старого платана скрывала их от глаз двора.       Их не удержало ничего. Недели разлуки, тоска, страх за сына, радость возвращения — все смешалось в одном порыве. Хюррем схватила Махидевран за лицо, Махидевран вцепилась в её плечи. Их губы встретились не с нежностью, а с голодной, долгожданной страстью. Это был не просто поцелуй. Это было слияние, подтверждение жизни после страха, подтверждение любви после разлуки. Они забыли обо всем — о дворце, об опасности, о времени. Мир сузился до тепла губ, до знакомого запаха кожи, до стука сердец, бьющихся в унисон за камнем колонны. Они целовались долго, глубоко, забывшись, компенсируя каждую минуту тревожного ожидания.       Внезапно — шаги. Твердые, быстрые, женские. И голос, громкий и нарочито веселый: — Ах, вот где наша Хюррем Султан скрывается! Мы уж думали, река разлилась и смыла дорогу!       Они отпрянули друг от друга как ошпаренные. Разрыв был резким, почти болезненным. Глаза их были широко раскрыты от шока и страха. Щеки пылали ярким румянцем, губы — влажными и покрасневшими от поцелуя. Они едва успели сделать шаг назад, выпрямиться, когда из-за угла платана появилась Шах Султан.       Она стояла, улыбаясь своей сладкой, ядовитой улыбкой. Но её глаза, острые, как кинжалы, быстро скользнули от лица Хюррем к лицу Махидевран и обратно. Шах Султан ничего не говорила, но её взгляд впивался, словно пытаясь прочесть тайну, только что витавшую в воздухе. — Шах Султан. — Хюррем заставила свой голос звучать ровно, хотя сердце колотилось как бешеное. Она сделала едва заметный шаг вперед, отгораживая Махидевран своим телом. — Да, дорога выдалась долгой. Рада быть дома. И рада видеть тебя. — Ложь лилась гладко, но напряжение висело в воздухе. — О, и мы бесконечно рады твоему благополучному возвращению. — Шах сложила руки в почтительном жесте, но её улыбка не дотягивала до глаз. — Особенно после таких тревожных вестей о здоровье Шехзаде Мехмета. Но раз вы здесь, сияющая, значит, все хорошо? — Её взгляд снова метнулся к Махидевран, которая стояла, опустив глаза, стараясь дышать ровнее, но румянец не сходил с её щек. — Все хорошо, спасибо за заботу. — Коротко ответила Хюррем. — Мы как раз направлялись внутрь. Дети ждут рассказов. — Она взяла Махидевран под руку — жест формальный, но в данных обстоятельствах кажущийся неестественно демонстративным. — Пойдем, Махидевран Султан?       Они прошли мимо Шах, чувствуя её пристальный взгляд на своих спинах. Только когда повернули за следующий угол, ведущий в гарем, они позволили себе перевести дух. Их глаза встретились — в них был ужас и стыд. — Надо быть осторожнее. — Прошептала Хюррем, её голос был чуть хриплым. — Что-то Шах загостилась, ходит как тень, как крыса…       Махидевран кивнула, её пальцы сжали руку Хюррем с безумной силой. Обещаю. Никогда больше.       Покои Хатидже Султан были погружены в полумрак, шторы полузадернуты. Сама Хатидже сидела у окна, но не смотрела в сад. Она смотрела в пустоту, нервно перебирая четки. Её лицо было бледным и напряженным, пальцы дрожали. Весь её вид кричал о нервном истощении, о тлеющей злобе, о чувстве бессилия. Казалось, она балансировала на краю. Дверь открылась без стука. Вошла Шах Султан. Её лицо больше не выражало сладкой улыбки. Оно было сосредоточенным, почти ликующим. — Долой сидеть сложа руки! — Резко бросила Шах, подходя к сестре. — Хватит глазеть в стену!       Хатидже вздрогнула, обернулась. Её глаза, обычно такие холодные, были мутными от напряжения. — Что? О чем ты? — Её голос звучал раздраженно и устало.       Шах наклонилась низко, так что её губы почти коснулись уха Хатидже. Её шепот был тихим, но насыщенным злобным торжеством. — Ты… ты уверена? — Выдохнула Хатидже, её пальцы впились в рукав Шах. — Так же уверена, как в том, что солнце встает на востоке. — Ответила Шах, и её губы растянулись в жестокой, безрадостной улыбке. — Это звучит как полный бред, Шах, не фантазируй. — Хатидже повернулась и продолжила сидеть так, словно ничего не было.       Тень от Шах упала на бледное лицо Хатидже, в котором теперь горел новый огонь — не усталости, а жажды мести и предвкушения охоты. Игра вступила в новую, смертельно опасную фазу.       А Хюррем и Махидевран, ещё не остывшие от страстного поцелуя и охваченные тревогой, даже не подозревали, что их мгновение слабости уже стало оружием в руках самых опасных врагов.