Береги(сь) меня

***

      Воздух был густым, как мед, пропитанный дурманящим коктейлем ароматов: ночной жасмин, плетистые розы, свисающие с пергол в саду, едва уловимый запах сандалового дерева от курильницы и соленый дух Босфора доносившийся через открытые арки. Шелковые занавеси цвета спелой сливы колыхались лениво, словно дыхание спящего гиганта, пропуская внутрь шепот фонтанов и настойчивый, монотонный стрекот цикад. Мерцание десятков тонких восковых свечей в массивных серебряных кандилах отбрасывало танцующие тени на стены, обтянутые парчой, и на инкрустированные перламутром низкие столики. Прохлада мраморного пола едва спасала от дневного зноя, запертого в каменных стенах. Хюррем стояла у окна, спиной к комнате. Её профиль, освещенный лунным лучом, был четким и задумчивым. На ней был легчайший халат из серебристо-сиреневого шелка и короткий, открывающий плечи, фермази из того же материала, расшитый по вороту и рукавам мельчайшими серебряными нитями в виде виноградных лоз.       Махидевран сидела на краю широкого дивана покрытого парчовой накидкой. Её движения были нервными, лихорадочными. Она натягивала платье из небесно-голубого, почти прозрачного шелка. Каждое прикосновение ткани к коже казалось ей сейчас слишком громким, слишком заметным. Летняя легкость одежды, обычно дарящая свободу, теперь ощущалась как опасная нагота. — Хюррем… — Её голос сорвался, звучал хрипло, заглушаемый гулкой ночной тишиной покоев. — Я не могу выбросить из головы. Тот момент… — Она встала, подошла к Хюррем, её босые ступни бесшумно скользили по прохладному мрамору. — Она появилась из темноты, как призрак, Хюррем. Я почувствовала не взгляд, а холод. Как ледяную воду за шиворот. — Её пальцы дрожали, когда она коснулась обнаженного плеча Хюррем, ища не столько утешения, сколько подтверждения реальности, безопасности.       Хюррем замолчала. Она почувствовала дрожь в прикосновении Махидевран, услышала прерывистое дыхание у себя за спиной. Медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, она обернулась. Её глаза, обычно такие яркие, пронзительные, сейчас в лунном свете казались глубокими, темными озерами, полными не усталости даже, а древней, выстраданной мудрости выживания. Она взяла лицо Махидевран в свои ладони.       Кожа под пальцами была горячей, влажной от волнения. Она провела большими пальцами по высоким скулам подруги, стирая воображаемые следы тревоги. — Моя дорогая. — Её голос был тише шелеста занавесей, но в нем была стальная нить уверенности. — Ты слушаешь шепот страха, а не голос разума. — Она наклонилась, их лбы почти соприкоснулись. — Я уверена, она не успела заметить, мы очень быстро отошли друг от друга, а даже если и увидела… — Пальцы мягко сжали лицо Махидевран. — Для таких обвинений нужны доказательства. А их нет и не будет. — Она отстранилась, но не отпустила её лицо, глядя прямо в испуганные глаза. — Нашей любви никто не помешает, я уверена. — Хюррем вновь прильнула к её лицу и стала целовать нежные губы.       Покои Шах были просторнее, строже. Меньше шелка, больше темного дерева и ковров с геометрическими узорами. Воздух был чуть менее душист, пахнул древесным углем от кальяна, стоявшего в стороне, и сухими травами, разложенными в блюдцах для отпугивания насекомых. Шах Султан не сидела у окна, а восседала на высоком кресле, обитом темно-бордовым бархатом, спиной к лунному свету. Её лицо было погружено в тень, лишь острый подбородок и тонкие, сжатые губы иногда выхватывались пламенем ближайшей свечи. Перед ней на низком столике стоял кувшин с гранатовым шербетом и недопитая серебряная чаша. Она не прикасалась к напитку. Её поза была неподвижной, как у хищной птицы на присаде.       Рядом, на шаг позади и в стороне, стояла молодая служанка. Её простая одежда из грубого хлопка сливалась с полутьмой. Голова была опущена, взгляд прикован к узору на ковре под ногами. Она старалась дышать как можно тише. Шах медленно повернула голову. Свет свечи упал на её глаза — холодные, пронзительные, лишенные всякой теплоты, как черные камешки на морском берегу. Взгляд скользнул по фигуре служанки, оценивающе, как взгляд хозяина на орудии труда. — Ты все поняла? — Вопрос прозвучал негромко, но в тишине комнаты он резанул, как лезвие. Голос был ровным, без интонаций, но в нем чувствовалась неумолимая тяжесть власти.       Служанка вздрогнула, словно от прикосновения. Её голос был чуть слышным шелестом: — Да, госпожа. Я все поняла. — Она не осмелилась поднять глаза. — Хорошо. — Шах наклонилась, взяла чашу с шербетом. Она не пила, а лишь поворачивала её в руках, наблюдая, как гранатовый сок переливается в мерцающем свете. — Тогда иди. И помни — язык твой должен быть пришит к небу, иначе я вырву его с корнем. Ни звука. Ни намека. Никому. Даже стенам. — Взгляд Шах впился в девушку, пытаясь проникнуть в самую ее душу, проверить покорность. — Твоя жизнь — в твоем молчании. — Слушаюсь, госпожа. — Служанка согнулась в низком, почтительном поклоне, застыв на мгновение в этой униженной позе. Затем, не выпрямляясь до конца, она попятилась к двери, скользнула в щель и бесшумно растворилась в темноте коридора, словно её и не было.       Шах осталась одна. Она больше не смотрела в ночь. Её взгляд был устремлен куда-то внутрь, на невидимую шахматную доску дворцовых интриг. Тонкие пальцы сжали подлокотники кресла до побеления костяшек. Уголки губ дрогнули в едва уловимой гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. Это было выражение концентрации и холодной решимости. Интрига, тонкая, как паутина, но прочная, как сталь, была запущена. Она знала именно, что ей нужно узнать. И она знала, что её новая, запуганная до смерти пешка, сможет ей очень сильно помочь. Летняя ночь таила в себе не только любовь, но и начало ядовитого цветения лжи.