Береги(сь) меня

***

      Хюррем вошла одна. Тяжелые дубовые двери захлопнулись за ней с глухим, окончательным стуком. В огромных покоях царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием масляных светильников. Сулейман стоял у высокого окна, спиной к комнате, его силуэт казался монолитом в полумраке. Воздух был густым от невысказанной ярости. Он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемой каменной маской, но глаза пылали холодным, бездонным гневом. — Ты осмелилась. — Его голос был непривычно тихим, но каждое слово падало, как отточенный клинок. — Под моей крышей. В моем дворце. С ней. Ты запятнала мое имя, мою честь. Ты — жена самого могущественного Султана мира! — Он сделал шаг вперед, и тень от него накрыла Хюррем. — Вы обе матери моих детей, крови османов! Ваша связь… — Он произнес это слово с леденящим презрением и отвращением. — Это плевок в лицо Аллаху и мне!       Хюррем стояла прямо, собрав все свое достоинство, но внутри все сжалось в ледяной ком ужаса. Она увидела знакомый лист бумаги — то самое письмо — в его сжатой руке. — Верность. — Продолжил Сулейман, его голос начал нарастать, становясь низким, гулким, как отдаленный гром перед бурей. — Знаешь ли ты смысл этого слова? Или оно стерлось с твоего языка, как стыд с твоей души? Запретная любовь. Грех. И плата за него лишь одна. — Он выдержал паузу, его взгляд впился в нее, не оставляя сомнений. — Смерть. Ваша смерть и смерть ваших детей.       Хюррем вздрогнула, как от удара. Годы молчаливого страдания, боли, унижений, копившиеся за каждую оплеуху, за каждое жестокое слово, вдруг прорвали плотину. Страх отступил перед волной ярости и горькой правды. — Верность? — Её голос сначала сорвался на шепот, но быстро набрал силу, став громким, пронзительным, полным слез и накипевшей боли. Она сделала шаг навстречу его гневу. — А ты, Сулейман? Ты был мне верен? — Она почти выкрикнула это. — Ты, который всю мою жизнь здесь издевался надо мной?! — Её голос дрожал от невыплаканных слез. — Ты, чьи руки не знали для меня иной ласки, кроме ударов?! — Она подняла руку, инстинктивно прикрывая щеку, где ещё не раз бывали его пальцы. — Чьи слова не знали для меня иного тона, кроме унижения?! Я — Хасеки Султан? — Её смех прозвучал горько и безнадежно. — Корона на голове, а душа — в синяках и крови! Ты ломал меня, Сулейман! Ломал морально! Ломал физически! Я лежала ночами, стиснув зубы от боли, которую ты причинил! И ты смеешь кричать о верности?!       Её крик, полный отчаяния и обвинения, повис в воздухе. Сулейман стоял неподвижно, его лицо оставалось каменным, лишь в глубине пылающих глаз мелькнуло что-то неуловимое — возможно, удивление от такой дерзости, возможно, вспышка еще большего гнева. Хюррем не отступила. Она сделала ещё шаг, её собственные кулаки сжались. — Да, я жаждала любви! — Заявила она страстно. — Я — живая! У меня есть сердце, которое может любить и которое может быть разбито! Ты разбил его вдребезги! Ты оставил его пустым, холодным и истерзанным! И да, я нашла тепло! Нашла понимание! Нашла человека, который видит меня, а не титул! Который не бьет, а лечит! Который смог собрать мое сердце по кусочкам!       Она перевела дух, её взгляд стал еще острее, полным ненависти за другую. — Посмотри на Махидевран! — Голос Хюррем понизился до хриплого шепота, но он резал сильнее крика. — Вспомни её лицо после того «несчастного случая»! Ей выжгли кожу огнем! Она кричала от нечеловеческой боли! Она чуть не умерла от мучений и страданий! Она потеряла ребенка! И тебе было все равно! — Она почти выплюнула эти слова. — Ты даже ни разу не поинтересовался как она себя чувствует! Тебе всегда было все равно! На её страдания, на мои слезы, на боль любого, кто стоял ниже твоего величественного трона! Ты правишь империей, Сулейман, а сердца тех, кто рядом, для тебя — прах под ногами. Ты никогда не знал и не хотел знать, что такое настоящая верность сердца! Ты требовал только рабского поклонения и слепого повиновения. Она… — Голос Хюррем дрогнул. — Дала мне то, что ты отнял — достоинство, спокойствие, чувство, что я не одна в этом золотом аду. И за это… за это ты требуешь нашей крови?! Так чего же ты ждёшь? Убей меня. Прямо здесь, прямо сейчас.       Наступила долгая, гнетущая тишина. Казалось, сама ночь затаила дыхание. Слова Хюррем, полные такой боли и правды, разбились о каменную стену его воли. Сулейман не шелохнулся. Ни тени сомнения, ни искры человечности не промелькнуло на его лице. Только холодная, неумолимая ярость и презрение. Наконец, он медленно, почти церемонно, повернулся и подошел к низкому столику из черного дерева. На нем стояла маленькая фарфоровая тарелка, изысканной работы. На тарелке лежало несколько кусочков лукума. Он был красивого розового цвета, обсыпанный мелкой сахарной пудрой, выглядел невинно и аппетитно. Он подошел к своему рабочему столу и взял флакон, затем содержимое вылил на сладость. Его движения были точными, лишенными эмоций. Он протянул тарелку Хюррем. Его глаза, когда он смотрел на неё, были пустыми, как у мертвеца. — Это — сильнейший яд. — Произнес он ледяным, монотонным голосом. — Он убивает за пять минут, сердце перестает биться. — Он выдержал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — Я хочу, чтобы вы выбрали, кто из вас его выпьет. — Ещё одна пауза, тяжелее прежней. — На утро я хочу видеть мертвое тело одной из вас. — Его взгляд стал еще холоднее. — Если вы не выберете, я казню и ваших детей тоже. Мехмед, Михримах, Селим, Мустафа… Им придется расплачиваться за ваш грех вместе с вами.       Хюррем смотрела на безобидный на вид розовый лукум на изящной тарелке. Потом — на каменное лицо человека, которого она когда-то, казалось, любила, и который теперь выносил ей смертный приговор. В его глазах не было ничего человеческого. Только решение палача. Фарфор был гладким и холодным под пальцами. Она развернулась. Шаги её были неуверенными. Стража у дверей молча распахнула створки. Она вышла в прохладный полумрак ночного коридора. Двери захлопнулись за её спиной. Звук тяжелого засова, щелкнувшего на место, прозвучал как последний удар гонга. Хюррем замерла. Она стояла, прижимая роковую тарелку с ядом к груди, как прижимают ребенка.       Хюррем, устремленных в темноту коридора, отражался мерцающий свет факелов и бездонный ужас. Она шла в свои покои как на эшафот. Дверь в её покои закрылась за ней. Стража встала у её дверей, скрестив руки, их неподвижные фигуры блокировали выход. Они не выпускали её. Они были её тюремщиками, пока она не исполнит волю Повеителя.       Пустота и леденящий душу страх. Выбор был сделан — не ею. Теперь ей оставалось лишь нести его последствия.