Береги(сь) меня

***

      Двери захлопнулись за Хюррем с глухим, окончательным щелчком тяжелого засова. Она прислонилась спиной к резным дубовым панелям, ощущая холод дерева сквозь тонкий шелк халата. Лицо ее было мертвенно-бледным, глаза — огромными темными впадинами, в которых застыл немой ужас. Дрожащие руки судорожно сжимали фарфоровую тарелку с лукумом. — Что?! — Махидевран сорвалась с места, как подкошенная, бросилась к ней, хватая за руки, пытаясь заглянуть в глаза. — Что он сказал?! Хюррем, умоляю, смотри на меня! Что случилось?! Что это?! — Её голос, высокий от паники, резал тишину. Пальцы впились в предплечья Хюррем, пытаясь встряхнуть.       Хюррем не отвечала. Она словно очнулась от ступора, медленно, как сомнамбула, прошла к низкому столику. Поставила тарелку. Звон фарфора о полированное дерево прозвучал оглушительно громко, эхом отдаваясь в запертом пространстве. Потом её ноги подкосились. Она сползла на персидский ковер, спиной упершись в резную ножку стола, и уронила лицо в ладони. Плечи затряслись. Махидевран, сердце колотясь где-то в горле, рухнула рядом на колени, обвив ее руками, прижимая к себе. — Говори. — Шептала Махидевран, прижимаясь щекой к ее волосам, чувствуя, как та вся дрожит. — Умоляю! Что он требует? Что это значит?! — Её дыхание было прерывистым, в глазах — предчувствие невыносимого.       Хюррем медленно оторвала лицо от ладоней. Слезы оставили мокрые дорожки на бледной коже. Глаза, обычно такие яркие и пронзительные, были пустыми, бездонными колодцами отчаяния. Губы дрожали, когда она заговорила, едва выталкивая слова сквозь ком в горле: — Он сказал… — Голос дрогнул. — Он сказал выбрать нам, кто из нас съест этот яд. Если мы не выберем до утра, то он убьет нас обеих и наших детей. Без жалости.       Махидевран ахнула, как последний выдох. Рука судорожно сжала ткань на спине Хюррем. Весь мир сузился до этого розового кусочка на тарелке и леденящего ужаса в груди. Воздух стал густым, непроглоченным комом. Они сидели, прижавшись лбами, смотря в пустоту перед собой, не в силах оторвать взгляд от смертоносного лакомства. Молчание длилось вечность, наполненное лишь прерывистым дыханием и тиканьем где-то часов. Казалось, сама комната замерла в ожидании.       Махидевран сказала тихо, но с невероятной твердостью, глядя прямо в глаза Хюррем. — Я умру. — Махидевран сжала руку Хюррем. — Ты должна жить. У тебя… трое детей. Мехмед, Михримах, Селим… они нуждаются в матери. Ты сильная мудрая… ты убережешь их. И Мустафу… — Голос дрогнул на имени сына, слезы навернулись. — Ты позаботишься о нем? Как о своем? Я знаю… ты сможешь. Люби его… пожалуйста.       Хюррем резко вскинув голову, почти крикнула, глаза сверкнули. — Нет! Никогда! Ни за что! — Она схватила лицо Махидевран ладонями. — Я должна умереть. Ты… ты еще так молода. Вся жизнь… с Мустафой впереди. Он ребенок! Ему нужна мать. Его родная мать! Мои дети… — Голос сдавило, но она продолжила — Мехмед почти мужчина, Михримах — невеста скоро… Селим… он крепкий. Они… они справятся. А Мустафа… нет. Он не переживет потери тебя. Я… я уже отжила свое. Пусть умру я. — Не говори глупостей! — Махидевран тряхнула её, в голосе зазвенели слезы и отчаяние. — Мехмед? Он старший шехзаде! На него уже охотятся! Ему нужна твоя хитрость, твоя защита! Михримах? Её выдадут замуж за ужасного человека, если не ты за неё заступишься! Селим — он ребенок ещё! А Нилюфер? Она только обрела тебя. Кто их спасет от интриг, от гнева Сулеймана, если не ты?! Ты — Хасеки! Ты — сила! Ты должна жить! Я… я только Мать Шехзаде… я слабее… я… — Она замолчала, всхлипывая.       Они спорили долго. Шепотом, страстно, прерывая друг друга, цепляясь за аргументы, как за спасительные ветви. Каждая доказывала, что жизнь другой бесценнее, что её дети больше нуждаются в материнской защите, что её смерть принесет меньше боли. Слезы текли по их лицам, смешивались на сплетенных пальцах. Лукум лежал на столе, крошечный, розовый, невыносимо страшный. Постепенно слова иссякли. Силы покинули их. Они просто смотрели друг на друга сквозь пелену слез — две души, связанные любовью и обреченные на невыносимый выбор. Отчаяние и безмерная нежность смешались в этом немом взгляде.       Хюррем сквозь тихие, срывающиеся рыдания, Хюррем сжала руку Махидевран. — А помнишь… нашу первую встречу?.. Во дворцовом саду, ты была служанкой Хатидже… — Голос был прерывистым, как у ребенка. — Ты спасла Селима… А Хатидже тебя едва ли не разорвала, а я… Отблагодарила.       Махидевран кивнула, вытирая тыльной стороной ладони мокрую щеку, слабая, дрожащая улыбка тронула губы. — Помню… — Она всхлипнула. — Ты меня тогда… к себе взяла в служанки… Я так боялась… а потом… — Её голос дрогнул от нежности и горечи. — Твои детки… Маленький Мехмед с серьезными глазами… Шаловливая Михримах, она так ко мне тянулась… Селим, такой теплый комочек… Я к ним… так привязалась… сердцем… — Слезы потекли снова. — Они стали мне как родные. И я все равно врала тебе… все время страшно врала… что я… не фаворитка… не любовница Султана… Боялась… что узнаешь — прогонишь… от детей…       Хюррем качнула головой, горькая тень мелькнула в глазах. — Я тогда… так разъярилась, когда узнала правду… — Она посмотрела вниз, на их сплетенные руки. — Не знаю… что на меня нашло… словно бес вселился. — Она сжала пальцы Махидевран. — Я же уже на следующий день страшно жалела…       Махидевран прижалась к её плечу, голос стал тихим, исповедальным. — Меня тоже… После этого… Я жить не могла спокойно… Чувствовала себя… грязной предательницей… Никому по-настоящему… не была нужна… — Она замолчала, её плечи содрогались от беззвучных рыданий. — Кроме тебя… Даже тогда… где-то глубоко… я это чувствовала… А потом и сама поняла, что влюбилась, как никогда раньше…       Они сидели на полу, в круге света от догорающей свечи, прижавшись друг к другу, как две потерянные девочки в страшной сказке. Слезы лились без остановки, теплые и соленые. Вместо споров о смерти, они начали вспоминать жизнь. Тихо, обрывочно, выхватывая яркие лоскутки счастья сквозь пелену горя. — Помнишь Эдирне?.. Ты учила меня рисовать. Я огорчалась, когда у меня получилось не красиво, а ты… Ты говорила, что это ерунда.       Слабый смешок сквозь слезы у Махидевран вырвался из её рта. — А как мы на реку ходили, помнишь?.. Рано утром, из дворца убежали… — Она плакала, но улыбалась. — Наш садик… за старыми складами у стен… где дикий виноград и жасмин… наш маленький секрет… — Венки… мы плели венки из первых весенних цветов… мать-и-мачехи, фиалок… Твой всегда был пышнее… ты умела их так складывать… — А помнишь… Как мы в библиотеку пошли? И стихи Сапфо читали… До поздна… И желания загадывали, когда звёзды падали… Какие мы были… глупые… Махидевран сжала её руку, прижимаясь сильнее. — Не глупые… Я загадала… — Её шепот был едва слышен. — …чтобы всегда быть рядом… с тобой… Вот видишь… — Слезы потекли градом. — Сбылось… Хоть и так… хоть и так…       Они замолчали, обессиленные слезами и потоком воспоминаний. Горечь потери и нежность любви сплелись в тугой узел в их груди. Лукум на столе, освещенный прыгающим пламенем свечи, казался теперь не кусочком сладости, а каким-то чужим, страшным глазом, наблюдающим за ними. Тишина в запертых покоях была теперь иной — наполненной эхом их смеха, их шепота, их споров, их любви. Но тяжесть выбора, холодная и неумолимая, все еще висела над ними, острее любой сабли.