Береги(сь) меня

***

      Они сидели на полу, держась за руки, две половинки одной души перед лицом невыносимого конца, ища утешения в последних искрах общего прошлого. — Так… получается… нам суждено… вместе и умереть?.. — Сказала Хюррем тихо, почти удивлённо.       Махидевран слабо улыбнулась сквозь слезы, её пальцы коснулись щеки Хюррем. — Вместе… Как и жили… все эти годы… в тайне… в любви… Вместе.       Их взгляды встретились — больше не было страха, только бесконечная нежность и решимость. Махидевран первой наклонилась. Их губы встретились в поцелуе. Сначала осторожно, как бы пробуя новую реальность. Потом глубже, отчаяннее, сжигая остатки страха в пламени давно знакомой страсти. Они целовались долго, забыв обо всем — о запертых дверях, о яде на столе, о жестоком мире за стенами. Это были поцелуи прощания и утверждения жизни, поцелуи, в которых была вся их история: боль, предательство, прощение, нежность, страсть и безграничная любовь. Они пили друг друга, как умирающий от жажды — воду, стараясь запомнить каждый вкус, каждое прикосновение, каждый вздох. Постепенно страсть сменилась глубокой, тихой нежностью. Они оторвались, дыша тяжело, лоб в лоб. В глазах — небывалая ясность. Хюррем кивнула в сторону письменного стола. Молча, помогая друг другу подняться, они подошли к нему. Хюррем достала лист дорогой бумаги и перо. Они сели рядом, плечом к плечу. Перо переходило из одной руки в другую. Они писали вместе, их почерк иногда сливался.

«Дети наши, Мехмед, Михримах, Селим, Мустафа. Простите нас. Простите за наш грех, за боль, что причиним. Мы любим вас больше жизни. Но жить друг без друга не можем. Будьте сильными. Берегите друг друга. Любите друг друга. Будите опорой, защитой. Нилюфер, сестра наша, просим тебя. позаботься о наших детях. Будь их второй мамой, ведь настоящих больше нет. Люби их за нас. Простите, прощайте. Мы уходим вместе, бесконечно любящие друг друга и вас ваши матери. Хюррем и Махидевран.»

      Они поставили перо. Не читая написанного — зачем? Каждое слово было выстрадано. Положили письмо на видное место, рядом с коптящей свечой. Затем подняли глаза друг на друга. Взгляд был долгим, спокойным, полным принятия. Они встали. Подошли к столику с тарелкой. Розовый лукум лежал, как крошечный островок конца.       Хюррем взяла тарелку. Махидевран взяла кусочек лукума пальцами. Он был мягким, ароматным. Она поднесла его к губам Хюррем. — Для тебя… моя любовь…       Хюррем открыла рот. Махидевран положила лукум ей на язык. Затем Хюррем взяла тарелку, взяла ещё один кусочек и так же нежно поднесла её к губам Махидевран. — Для тебя… моя жизнь…       Махидевран приняла дар. Они стояли, смотря друг другу в глаза, медленно пережевывая сладкую, смертельную пастилу. Вкус розы и сахара смешивался с соленым привкусом слез на губах. Затем они снова поцеловались. Глубоко, нежно, передавая друг другу вкус яда и любви. Их языки встретились, смешивая последние частички лукума, последние дыхания. Хюррем почувствовала это первой. Внезапное, странное тепло, разлившееся из центра груди. Не жар, а именно глубокая, почти приятная волна, как от крепкого вина, но мягче. Она глубже вдохнула в поцелуй Махидевран, пытаясь уловить это ощущение. Одновременно — легкое головокружение, как будто земля чуть уплыла из-под ног. Не страх, а… отрешенность. Веки стали тяжелее. Она прикрыла их, не прерывая поцелуя, сосредоточившись на мягкости губ Махидевран, единственной реальности в этом плывущем мире.       Махидевран ощутила тепло чуть позже. Оно пришло в живот, а затем поднялось к сердцу. И вместе с ним — необъяснимое чувство облегчения. Острота страха, гнет выбора — стали тускнеть, отступать, растворяться в этом нарастающем тепле. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до дыхания Хюррем, до биения её сердца под ладонью, которое вдруг показалось… громче? Нет, медленнее. Значительно медленнее. Она слабее сжала пальцы на спине Хюррем. Силы словно начинали утекать сквозь пальцы. Их поцелуй стал менее страстным, более… созерцательным. Движения губ замедлились, стали едва уловимыми. Дыхание — вот что изменилось кардинально. Оно больше не было прерывистым от слез или волнением. Оно стало глубоким, удивительно ровным, но… редким. Каждый вдох требовал осознанного усилия, как будто легкие наполнялись не воздухом, а густым, теплым сиропом. Выдох был долгим, тихим свистом. Они дышали в унисон, этот замедленный ритм стал их последней песней.        Хюррем прижала ладонь к груди Махидевран. Там, под тонкой тканью, сердце билось. Удары были мощными, но между ними зияли пропасти тишины. Раз… долгая пауза… раз… еще более долгая. Каждый удар отдавался эхом в её собственной груди, где ее собственное сердце замедлялось, становясь тяжелым, как свинцовый колокол. Тук… пауза, в которой умещалась вечность… тук… Слабость накатила неумолимой волной. Ноги перестали держать. Они не упали, а скорее опустились на колени, как подкошенные маки, все еще не размыкая губ. Потом медленно, плавно, словно в воде, сползли на бок, на мягкий ковер. Они оказались лицом к лицу. Руки их обвили друг друга, но объятия уже не были крепкими. Мышцы отказывались слушаться, становились ватными, лишенными тонуса. Они чувствовали эту слабость, эту необратимую потерю контроля над собственными телами, но это уже не пугало. Это было частью пути. Мир вокруг начал терять четкость. Тени на стенах слились в размытые пятна. Пламя свечи превратилось в расплывчатое желтое пятно, пульсирующее в такт их замедляющемуся сердцу. Звуки — тиканье часов где-то далеко, скрип дерева — стали приглушенными, доносящимися как будто из-под толстого слоя воды. Сознание плавало. Мысли становились обрывистыми, бессвязными. Вспышки прошлого: смех Михримах, серьезный взгляд Мехмеда, первая улыбка Селима, теплая рука Мустафы, солнечный свет в тайном саду… Но все это было далеко, как сон. Единственной реальностью, якорью в угасающем сознании, было присутствие друг друга. Тепло тела рядом. Слабый выдох на губах. Туманный взгляд любимых глаз, все еще пытающихся фокусироваться. Они знали, что умирают. Знание было абсолютным, но лишенным паники. Оно было наполнено… миром. Странным, тяжелым, но миром.       Хюррем почувствовала, как холодок начинает расползаться от кончиков пальцев рук и ног внутрь, к сердцу, навстречу тому теплу, что теперь гасло. Её собственное дыхание стало поверхностным, едва заметным. Она собрала последние крохи силы, чтобы прошептать, губы почти не шевелясь, лишь теплый выдох сформировал слова: — Люблю… тебя…       Махидевран услышала. Сквозь нарастающий гул в ушах, сквозь тяжесть век. Это эхо любви пробилось к ней. Она попыталась улыбнуться. Не знала, получилось ли. Собрала последний воздух в легкие, выдохнула его, вложив в шепот всю оставшуюся нежность: — И я тебя…       Дыхание Хюррем замерло на полувдохе. Грудь больше не поднялась. Тепло, еще недавно наполнявшее ее, быстро рассеивалось.       Сердце Махидевран сделало последний, едва ощутимый удар где-то в глубине груди. И замолкло навсегда. Тяжесть в конечностях сменилась… ничем. Ощущение тела исчезло.       Их взгляды, ещё секунду назад пытавшиеся найти друг друга в сгущающемся тумане, остекленели. Свет сознания, горевший в глубине глаз, погас. Взоры устремились в никуда, зафиксировавшись на точке где-то за пределами этого мира, этого дворца, этой боли.       Руки, ещё недавно державшие друг друга с остатками силы, окончательно обмякли. Пальцы разжались. Но тела остались прижатыми, лоб к лбу, как в их последнем поцелуе. Позы не были неестественными; они выглядели так, словно две уставшие души просто крепко уснули в любовном объятии, наконец обретя покой.       Тишина воцарилась абсолютная. Далекое тиканье часов теперь казалось громким. Догоревшая свеча вспыхнула последний раз — яркой, короткой искрой — и погасла, выпустив тонкую струйку дыма, смешавшегося с запахом смерти и увядших роз. Лунный свет из окна упал на их лица, озарив бледную кожу, следы слез и странное выражение покоя, смешанного с вечной печалью. Пустая фарфоровая тарелка на столе и письмо рядом были немыми свидетелями: их путь закончился. Вместе. В любви. Освобожденные.