Береги(сь) меня

***

      Воздух в длинном дворцовом коридоре был ледяным, несмотря на лето за стенами. У массивных дверей покоев Хюррем, запертых снаружи тяжелым железным засовом, стояли двое стражников. Они не двигались всю ночь, их лица были каменными масками, взгляды устремлены в пустоту перед собой. Тишину нарушали только их собственное дыхание и далекий крик утренней птицы за окном. Внезапно тишину разорвали быстрые, нервные шаги. Из полумрака конца коридора выбежала Михримах. Ее лицо было бледным от бессонницы и страха, глаза — огромными, темными впадинами. Дорогой халат был накинут кое-как, волосы растрепаны. — Откройте! — Её голос, обычно звонкий и повелительный, дрожал и срывался. — Откройте сейчас же! Почему двери заперты?! Я хочу к матери! Откройте!       Стражи не шелохнулись, не проронили ни звука. Их бесстрастие было пугающим. Михримах бросилась к двери, толкнула её изо всех сил плечом. Тяжелое дерево даже не дрогнуло. Тогда она забарабанила по нему кулачками, отчаянно, бессильно. — Откройте, я приказываю! Что вы там сделали?! Что происходит?! Мама! Махидевран! Отзовитесь! Откройте!       В этот момент со стороны главного входа донесся гул встревоженных голосов прислуги, грохот сапог по каменному полу. В коридор ворвался Мехмед. Он был в дорожном плаще, покрытом пылью, лицо осунулось и потемнело от бешеной, безостановочной скачки. Его глаза, темные и острые, как у отца, метались, мгновенно схватывая картину: запертая дверь, истеричная сестра, непроницаемые стражи. — Михримах! — Мехмед схватил сестру за плечи, резко развернув её к себе. Его пальцы впились в ткань её халата. — Что случилось?! Матушка написала мне письмо, я приехал так быстро, как только смог! Все в порядке?!       Михримах, увидев брата, словно лишилась последних сил. Она бросилась к нему, уткнувшись лицом в его пыльный кафтан, её тело сотрясали судорожные рыдания. — Не знаю! Не знаю! — Выдохнула она сквозь слезы. — Они не открывают! Всю ночь! Никто не отвечает изнутри! Я стучала, звала… Мне так страшно!       Мехмед крепко обнял сестру, прижимая к себе. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, ледяная волна страха подкатывала к горлу. Он повернул голову к стражам, его взгляд стал жестким, требовательным, голос зазвучал властно, как у отца: — Что здесь происходит? Откройте дверь! Немедленно! Это приказ! Открывайте!       Стражи едва заметно переглянулись. Старший из них, человек с бесстрастным лицом, едва уловимо покачал головой. Их приказ был ясен: не открывать никому без личного распоряжения султана.             Молчаливый отказ был страшнее слов. Мехмед почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине. В этот момент в дальнем конце коридора возникла высокая, властная фигура.       Сулейман шел медленно, тяжело, словно неся невидимую ношу. Его лицо было подобно высеченной из мрамора маске — ни единой эмоции, ни тени усталости или волнения. Он не посмотрел на сына, не взглянул на дочь. Не произнес ни слова приветствия, не спросил о причине их раннего появления. Его темные, нечитаемые глаза были прикованы только к запертой двери. Стражи, щелкнув каблуками, отдавая честь. Михримах, инстинктивно ища защиты у отца, шагнула вперед, протянув к нему руку, её губы дрожали: — Отец! Что… что случилось? Почему…       Сулейман прошел мимо неё. Абсолютно. Беззвучно. Как будто её не существовало. Он не оглянулся, не ответил, не замедлил шаг. Он подошел к двери. Старший стражник быстро, ловко снял тяжелый засов с громким скрежетом металла и распахнул массивные створки. Сулейман шагнул внутрь покоев, растворившись в полумраке. Дверь осталась открытой.       Михримах застыла с протянутой рукой. На её лице застыла смесь недоумения, обиды и нарастающего, леденящего ужаса. Мехмед крепче сжал её плечо, его пальцы белели от напряжения. Они стояли, не дыша, прислушиваясь. Из покоев не доносилось ни звука. Только тишина. Густая, тягучая, зловещая. Прошло несколько минут, каждая из которых казалась вечностью. Потом раздались шаги — медленные, мерные. Сулейман вышел.       Он вышел, и выражение его лица заставило кровь стынуть в жилах детей. Ни скорби. Ни гнева. Ни даже привычной суровой замкнутости. На его лице читалось… удовлетворение. Холодное, бездушное, жестокое. В глубине его глаз тлела искра какого-то мрачного торжества. А уголки его губ были слегка, едва заметно, приподняты в том самом, страшном, злобном подобии улыбки, которое они видели у Шах Султан и Хатидже Султан. Он бросил на детей короткий, скользящий взгляд — взгляд сквозь них, как сквозь пустое место, — и молча, не оборачиваясь, пошел прочь по коридору. Его молчание было громче любого крика, тяжелее любой пощечины.       Стражи снова встали по стойке «смирно», молчаливо давая понять, что путь свободен. Мехмед и Михримах, объятые ледяным ужасом, который шел из самой глубины их душ, переступили порог. Воздух в комнате ударил им в лицо — спертый, тяжелый, пропитанный запахом слез, увядших роз из вазы на столе и… чем-то еще. Чем-то чуть сладковатым, но с горьким, химическим, чуждым и страшным оттенком — запахом миндаля и смерти. Света было мало, лишь серый рассвет робко пробивался сквозь зарешеченное окно, выхватывая из полумрака знакомые очертания.       Михримах первой увидела их. Две фигуры, лежащие на полу у низкого столика, тесно прижавшиеся друг к другу, лоб к лбу. Знакомый темный шелк халата Хюррем. Знакомые светлые складки одежды Махидевран. Знакомые очертания лиц. И абсолютная, звенящая, неестественная неподвижность. Ни вздымания груди. Ни шевеления. Ничего. Пронзительный, раздирающий душу, животный вопль вырвался из груди Михримах. Звук был полным чистого, невыносимого ужаса и отрицания. Она резко, с силой отвернулась, вжавшись лицом в грудь Мехмеда, её руки судорожно вцепились в его кафтан. Её тело сотрясали не рыдания, а истерические конвульсии ужаса. Она не могла, не хотела видеть. Её мир рухнул.       Мехмед замер. Весь воздух вырвался из его легких разом. Он не издал ни звука. Слезы не хлынули. Его руки автоматически, с силой обхватили трясущееся тело сестры, прижимая её к себе, пытаясь укрыть от страшного зрелища, спрятать её лицо. Но его собственный взгляд был прикован к двум фигурам на полу. К его матери, могущественной Хюррем Султан, и к Махидевран, матери его брата, ставшей частью его семьи. Они лежали, обнявшись, в позе предельной близости и доверия, как будто уснули. Но неестественная бледность восковых лиц, полное отсутствие движения, та самая зловещая тишина от них… Он видел смерть. В санджаке, на поле боя. Он знал её безошибочно.       Его лицо стало каменным. Абсолютно бесстрастным. Только глаза… Его широко открытые глаза были пусты. Пусты и бездонны. В них не было ни слез, ни паники, ни даже осознания происходящего. Только шоковая, всепоглощающая пустота. Он смотрел в эту пустоту перед собой, держа содрогающуюся сестру, и весь мир сузился до этих двух бездыханных тел, до злобной улыбки отца, застывшей в его памяти, и до жуткого запаха горького миндаля, висевшего в воздухе. В комнате стоял только сдавленный, безутешный плач Михримах, заглушаемый его кафтаном, и оглушительная тишина смерти.