𝔗𝔯𝔞𝔠𝔢𝔰

И проник его голос в вены.

***

Consort Education — 神前 暁

Прошла неделя, в течение которой Чан неотступно посещал Рассветный Дом — и сказать, что он был разочарован, значит ничего не сказать. У него были проблемы. Хансон давно готовился к Осеннему Празднику — дню, когда дворец открывал свои врата для простого люда. В этот день все веселились, ели, пили и, что важнее всего, пели песни в честь королевской семьи. По традиции каждый член династии должен был представить собственного придворного музыканта — того, кто исполнит гимн восхваления. И у второго принца с этим возникла беда. Музыкант у него был. Но он не мог выступать. И хотя принц до последнего надеялся на чудо, Чан понимал: Хан Джисон на сцену не выйдет. И пусть принц не отдавал прямого приказа, Чан, как главный советник, не собирался бездействовать. Он не мог допустить, чтобы второй принц остался без гимна восхваления. Во дворце к нему и так относились как к пустому месту. Поэтому Чан решил пойти в то место, где находятся все ответы. Улица Красных Фонарей. А если точнее, Рассветный Дом. Он знал: это заведение, несмотря на свою репутацию, соперничает с дворцом по богатству. Проститутки там стоили как целое состояние — не меньше, чем содержание придворного судьи. Но главное — концерты. Именно здесь собирались самые талантливые исполнители, надеясь привлечь покровителя и вырваться из нищеты в высший свет. Конечно, было бы лучше найти музыканта из знатной семьи. Но кто из них согласится петь в честь принца, лишённого власти и влияния? А здесь, среди бедняков, наверняка найдётся тот, кого легко будет подкупить. И Чан не собирался уходить без улова. Однако, пересмотрев десятки выступлений, он начал терять терпение. Либо голоса артистов были слабы, либо исполнение казалось натужным, фальшивым. Некоторые и вовсе путали сцену с кабаком. Время поджимало. Осенний Праздник был уже на пороге, а достойного исполнителя для второго принца он так и не нашёл. — Ваш лик, как всегда, мрачен. Чан недовольно покосился на старика, но вежливо поклонился и налил ему соджу. С самого первого дня Пи Чолин стал его неизменным компаньоном в этом заведении. Чан до сих пор не мог понять, откуда у старика столько денег, чтобы регулярно посещать Рассветный Дом. Особенно с таким равнодушием, будто это была его чайная по соседству. — Вам бы хоть раз улыбнуться, — проворчал Чолин, забирая чашу и осматривая зал. — А то девушки думают, что вы здесь в долги записывать, а не удовольствия искать. — Если бы я искал удовольствие, сидел бы дома, — отрезал Чан, подливая себе. — А вы ищете беду. Это видно по глазам, — старик усмехнулся, прихлёбывая соджу. — Или по музыке. Как только появляется кто-то с голосом, вы тянетесь вперёд, будто вам хлеба кинули. Чан не ответил. Он действительно стал слишком остро реагировать на каждое выступление. А что, если он и вправду уже отчаялся? — Ладно, не злитесь, — Чолин хмыкнул. — Сегодня, кстати, будет один новенький. Говорят, голос у него — как весенний дождь. Или как нож по стеклу, смотря кого спросишь. Чан вздохнул и допил свою чашу. Он не верил в слухи. Но всё равно повернулся к сцене. На всякий случай. На площадку вышла тёмная фигура. Укутанная в чёрный ханбок, с головой, закрытой катом и бипой в руках, она казалась призраком среди шелков и блеска. В зале воцарилась тишина. Даже пьяные перестали шуметь. Не каждый день на сцену выходил мрачный парень вместо ярких, нарумяненных красавиц. Он не кланялся, не представлялся, не размахивал рукавами. Просто стоял, будто ждал, пока все привыкнут к его присутствию. Чан приставил руку к подбородку. В груди что-то шевельнулось — предчувствие или раздражение, он не знал. Старик Чолин лишь хмыкнул и пробормотал: — А вот теперь становится интересно. Парень поднял бипу, и его костлявые пальцы легко скользнули по струнам.

Bipa SanJo — Jeong Younbum

Первый аккорд разнёсся по залу. За ним, как тень, потянулся голос: — Бабочка, живущая под рассветным солнцем, ищет свободу… И после этих слов началась песня:

Жила-была бабочка в шелке теней,

В доме, где ночь не кончалась.

Её крылья ласкали мечты господней,

Но душа от прикосновений сжималась.

Она танцевала меж свеч и зеркал,

Смехом скрывая усталость.

А в сердце яд тихо вены впивал —

И росла в ней смертельная жалость.

Парень пел красивым, насыщенным тембром. Его глаз не было видно — кат скрывал лицо, но губы, изогнутые в саркастичной полуулыбке, говорили за него. Он насмехался. Без стыда, без страха, с той хищной грацией, что бывает у тех, кому всё равно на яркий свет залов. Каждая строчка — будто игла, пущенная в стены, в потолок, в саму суть Рассветного Дома. Чан чувствовал, как напрягся воздух. Даже проститутки, привыкшие ко всякому, теперь сидели тише, чем обычно. Ведь эта песня осуждала и при этом жалела их образ жизни.

Стала бабочка ядовитой, как сон,

Целовала — и падали все в лёд.

Влюблённый каждый тянулся на стон,

Но за лаской встречал лишь преграду.

Она не молила прощения в том,

Что губила взоры и взгляды.

Сама выбрала быть не цветком,

А отравой в чужой ограде.

Но однажды восход разорвал тьму —

Она к свету взмахнула крылами.

И солнце, что в детстве казалось мечтой,

Сожгло её пеплом с ветрами.

Последний аккорд. За ним — тишина. И вдруг из глубины зала раздался пьяный оскорбленный голос: — Вали отсюда! Крик выдернул Чана из оцепенения. Он резко повернул голову и уставился на Чолина, который, не обращая внимания на шум, тихо пробормотал: — Мог бы выбрать что-нибудь повеселее, подлец. А этот самый подлец стоял на сцене с наглой улыбкой. Он явно наслаждался недовольством зала, как кошка — трепыханием пойманной мыши. У Чана невольно появилась улыбка. Он знал таких — самоуверенных, дерзких, ни перед кем не кланяющихся. Таких ему приходилось усмирять ежедневно. И тут он вспомнил второго принца. Тот ненавидел фальшь — особенно в восхвалениях. Мог слушать только Хана, потому что тот знал его настоящего. А чужой музыкант… тот будет петь то, что хочет услышать толпа. Одним словом лесть. Но этот парень… он не угождал. И прекрасно знал, как привлечь внимание. Чан поднялся. — Как его зовут? — спросил он у Чолина. Старик пожал плечами: — Он здесь недавно. Имени не назвал. Только бипу принёс. Чан встал и пошёл к двери, из-за которой исчез странный музыкант. Он не обратил внимания на хитрый блеск в глазах старика.

***

— Стой! — бросил он, когда, наконец, догнал тёмную фигуру за поворотом. Парень обернулся. Вблизи он оказался выше, чем казалось со сцены, но при этом — тонкий, почти хрупкий. Лицо было удивительно мягким: плавные линии скул, аккуратный подбородок, спокойные губы. Но взгляд — совсем другой. Внимательный, цепкий. Глаза отдавали странным янтарным оттенком. Или это просто свет фонаря… или Чан всё ещё находился под чарами его голоса. — Чем могу помочь? — Могу ли я угостить тебя чашкой чая? — спросил Чан. Музыкант помолчал. Ветер играл его длинными тёмными прядями. — Я не оказываю постельных услуг. — Что?.. — Чан едва не поперхнулся. — Боже, нет. Я не это имел в виду. Незнакомец чуть нахмурился, явно сбитый с толку: — Разве вы были в том доме не ради… наслаждения? — Не такого рода, — коротко ответил Чан, выпрямляясь. Он медленно достал из рукава свиток и приоткрыл его так, чтобы было видно печать — дракон, символ королевской власти. Музыкант посмотрел на неё внимательно. Его взгляд на мгновение стал серьёзнее. Желтые листья, гонимые ветром, опали на землю. — Мне нужен голос, — тихо проговорил придворный советник. — Твой голос. Музыкант поднял глаза на мужчину перед собой. Его сердце забилось, как танец бабочки из его песни. Ядовитой бабочки. И теперь её яд был готов проникнуть в вены. — Я согласен на чай.