𝔗𝔯𝔞𝔠𝔢𝔰

«Подари мне свободу, о, Ангел Жизни…»

***

Falin’s Passion Plus (Delicious in Dungeon) — frog coat records

Некоторое время назад из пыточной вынесли Сынмина: он потерял сознание от укуса новообращённого вампира. Джисон, не теряя времени, вызвал Чанбина, чтобы тот осмотрел тело уже мёртвого Инхи. — Обращение обычно не происходит так быстро, — проворчал он. — Дворняга что-то использовал? Джисон растянул губы в улыбке. — Аконит. Говорит тебе о чём-то? — Пока нет. Я сделаю анализ и потом скажу точно. — Чанбин закрыл мешок с инструментами, после чего прищурился и посмотрел на Хана. — Зачем ты вообще его сюда привёл? — Чтобы он помог с пытками. Ты же знаешь, какой это сложный процесс… — Не строй из себя дурака, Хан, — недовольно перебил лекарь, — чего ты добивался? Джисон, закатив глаза, цокнул. Он взял в руки нож, которым недавно мучил пленника, и слизал кровь с острого лезвия. От вкуса его глаза загорелись красным. — Только слепой не заметит, как дворняга что-то вынюхивает. Я лишь хотел узнать, что именно. Больше всего Джисон ненавидел неопределённость. Если он не знал, кто кем является в его окружении, у него срывало крышу. Поэтому он был первым, кто вызвался заменять Минхо на праздниках и встречах — так он был уверен, что с принцем не случится беды в его отсутствие. — Принц приказал не трогать его, — напомнил лекарь. — Если это касается безопасности, я могу ослушаться приказа, — возразил Джисон. — Забыл, что при первой встрече ты сам собирался убить Минхо? — Это другое. — Для него это то же самое. Мы все были отчаявшимися и раненными. Но он не видел тьму в нас, лишь возможность помочь. Чанбин подошёл к Джисону ближе и провёл рукой по его шее, где виднелся еле заметный шрам от клыков. Хан вздохнул и прижался к холодным пальцам. Его губы впервые за долгое время не растянулись в улыбке. — Тогда я не знал, что делаю. Хотел отомстить, — признался он. — Возможно, дворняга хочет того же? Они помолчали. Чанбин был голосом разума в подобных ситуациях, и Джисон не мог не послушать его — даже если совсем не хотел. — Почему ты так лоялен к нему? — спросил он, проведя ножом по чужой шее. Его завораживало видеть ранки на коже тех, кого он любил. — Хёнджин проникся им, — лекарь приподнял голову, давая больше доступа к своему горлу. — Я не хочу отнимать у него игрушку. — Что он, что Минхо… одного поля ягоды. Спасатели, — с отвращением произнёс Джисон. Чанбин усмехнулся. — Говоришь так, будто сам таким не являешься, Ангел Жизни. — Не называй меня так, — на эти слова Джисон провёл по коже старшего большую красную линию от уха до ключицы. Тот в ответ зашипел, но ухмылка с лица не сошла — как будто доказывая правоту своих слов. Поняв это, Хан отстранился и повернулся к выходу. — Результаты анализа первым сообщишь мне. И, не дождавшись ответа, вышел из пыточной. «Ангел Жизни…»

***

4 года назад Десять лет прошло с тех пор, как Чосон, некогда закрытая территория, открыл двери торговле с другими государствами. Это было большое событие: стороны получили возможность обмениваться достижениями разной породы. С собой они привнесли и религию. Чосон не придерживался единой веры, позволяя людям следовать своим убеждениям. Это дало иностранным державам возможность укреплять влияние, делясь с местными своими учениями. Несколько лет всё происходило мирно, пока до дворца не дошли слухи: восточная ветвь правящего рода Ли, заключившая союз с австралийским флотом посредством брака, перестала связываться со столицей. Шпионы не могли пробраться близко к восточной границе, поэтому их сведения оставались неточными. Но никто не смел сомневаться — причиной этого события была церковь. Она с самого появления вызывала споры. Многие говорили, что прихожане пропадают за её стенами и что с ними проводят страшные ритуалы, но доказать это было трудно: пропавших можно было пересчитать по пальцам, а ритуалы оставались скорее теориями, чем фактами. Но теперь у окружающих не оставалось сомнений: что-то было не так. Джисон, шпион Второго принца, вызвался добровольцем в операции по выяснению происходящего на востоке. Кроме него в группе были несколько людей Первого принца и короля. По плану они должны были проникнуть в деревню, расположенную у самой границы, и притвориться её жителями. Но Хан не доверял ни группе, ни составленному плану. Деревни на востоке были маленькими — церковь знала каждого жителя в лицо. Как только они выйдут на улицу, их поймает стража и убьёт. Да и сами товарищи Джисона, разговор которых он подслушал, собирались бросить его, если дело станет опасным. Хан не собирался рисковать, поэтому глубокой ночью покинул группу в одиночку. Дойдя до ворот, он упал на землю и принялся рыдать во всё горло: — Да очистится душа моя грешная! Да смилостивится надо мной Отец наш и дарует шанс спастись! Когда его взяли под стражу, он клятвенно признался, что слышал о церкви и хочет очиститься перед Господом. Его приняли с распростёртыми объятиями — а точнее, объявили грешником и пригвоздили к кресту внутри церкви вместе с другими такими же. Будь Джисон простым человеком, он бы потерял рассудок от боли. Но он являлся вампиром: боль ему была не страшна. План был прост: он собирался наблюдать за происходящим, выявить слабые места церкви, а затем разрушить её.

***

Джисон пробыл на кресте месяц. За это время он на собственном опыте понял, что на самом деле здесь происходит. Командир австралийского флота создал секту, поклонявшуюся его сыну — тому, кто якобы несёт в мир волю Господа. Здесь его называли Ангелом Смерти, ведь только его руки даровали грешникам освобождение. Каждую неделю кресты с узниками подводили к алтарю. Священники решали, достоин ли грешник прощения или же смерти. Если приговором становилась смерть, Ангел Смерти на глазах у прихожан вспарывал жертве живот и потрошил её. Джисон наслаждался лицемерием этих людей. Они осмелились использовать веру в своих целях, чтобы захватить власть на востоке. Под прикрытием священных слов они творили зверства. Но как бы Джисон ни питался здешними пороками, так продолжаться не могло. Прихожане с каждым днём становились всё опаснее — их вера перекрывала разум. Ещё немного, и безумие начнёт распространяться дальше. Джисон знал, как это остановить. «Я очерню твою душу, Ангел Смерти…»

***

Relic — Awaken I am.

Ангел Смерти имел поистине ангельскую внешность. Его светлые волосы мягкими кудрями спадали на голую спину, украшенную россыпью веснушек. Карие глаза светились добротой и глубокой печалью, а простые белые тряпицы скрывали его бедра. Его утончённость Джисон мог сравнить разве что с Хёнджином, который, вероятно, в это время развлекал Минхо своим пением где-то дома. Но светлую картину портила — или, напротив, дополняла — кровь на его руках. Именно на неё и засматривался Джисон, когда парень заканчивал очередное потрошение. Обычно Ангел не смел поднимать взгляд, не желая видеть будущих жертв. Однако Хан был уверен: его заметили. Невозможно не обратить внимание на грешника, который, вместо того чтобы стонать от боли и задыхаться от слабости, лишь скалится, когда чужие руки вновь покрываются кровью. Их молчаливые переглядки длились неделями. Пока, наконец, одной ночью Ангел не вошёл в зал. Остальные грешники на крестах спали, но Хану сон был не нужен. Он лишь приподнял голову и, заметив приближение фигуры в свете свечей, заговорил: — Чем я удостоился вашего визита, о святое существо? — Я далеко не свят, каким все здесь меня считают, — ответил низкий голос. — Неужели? — хихикнул Хан. Слова парня его приятно удивили. В отсветах пламени глаза парня казались хищными… и в то же время безнадёжными. — Остальные отворачиваются или молятся, — тихо сказал Ангел, подходя ближе. — А ты смотришь. — Может, потому что я вижу тебя настоящего, а не ту маску, что тебе навязали, — лениво отозвался Джисон, склонив голову набок. Ангел замер в нескольких шагах, его пальцы сжались в кулаки. — Если я монстр? — прошептал он. — Тоже будешь улыбаться? Джисон рассмеялся. Смех прозвучал звонко, слишком живо для того, кто был пригвождён к кресту. — Монстр? О, милый мой Ангел… — его глаза блеснули красным. — Для меня это звучит как комплимент. Ангел вздрогнул, но не отступил. Впервые за долгое время он смотрел прямо в глаза одному из «грешников» — и видел в них не страх, а опасное обещание. — Феликс, — медленно вымолвил он, — мое имя Феликс. Хан вытянул губы в широкую улыбку, демонстрируя острые клыки, которые до этого прятал. — Хан Джисон. После той ночи их разговоры стали регулярными, а «грешников» с каждым днём становилось всё меньше. Джисон понимал: скоро очередь дойдёт и до него. — У тебя есть дом? — однажды спросил Феликс. — Есть, — кивнул Джисон. Он надеялся, что за него не слишком переживают. Хотя в глубине души понимал: дома, скорее всего, все сходят с ума. Чан сдерживает себя, чтобы не начать расследование собственными силами, Хёнджин плачет в подушку и жалуется Чонину, Чанбин пытается отвлечься работой, а Минхо убеждает всех, что с Джисоном всё будет хорошо. Жизнь научила Хана выбираться из любого дерьма, и принц это знал. — У меня никогда не было дома, — признался Феликс, выводя Джисона из мыслей. — Моя мать больна, а отец… заставляет меня помогать. — Называй вещи своими именами, Ангел, — тихо сказал Джисон. — Ты для него всего лишь инструмент. Феликс опустил голову ещё ниже. — Если я прекращу исполнять приказы, отец убьет мать. — Но она ведь уже умирает. Феликс тогда расплакался. Он выбежал из зала, оставив Хана в темноте. Его губы снова дрогнули в улыбке. Ему не нравились слезы этого существа. Они выглядели прекрасно на его лице, но боль, что очерняла его черты, не доставляли обычного удовольствия. В Джисона просыпалось желание убивать. Особенно после того, как Феликс убил свою мать, лишь бы она не мучилась пытками отца.

***

Это был последний вечер. Джисон остался висеть на кресте один. — Ты умрёшь? — спросил Феликс. — Я не умру от твоих рук. Ты слишком прекрасен, чтобы убить такого, как я. Джисону нравилось смотреть на то, как боль отступает, сменяясь красными пятнами на щеках парня. Завтра будет их последний день здесь. У Джисона больше не оставалось ничего, что могло бы его удержать, кроме одой вещи: нужно лишить Феликса цепей. — От тебя не отвести взгляд, — прохрипел Джисон сквозь зубы. — Если бы мог, выжег бы у всех глаза, лишь бы я и моя семья остались единственнымии свидетелями твоей красоты. Он с жадностью рассмотрел тело юноши: тонкие ключицы, шею, где пульс едва угадывался в свете свечей, ладони, испачканные кровью. Феликс отступил на шаг, лицо его побледнело. В нём боролись сострадание и страх, вера и сомнение. Он всё ещё не мог полностью понять того, кто стоял перед ним — не просто грешника, но существо, которое умело играть со смертью так легко, словно она была игрушкой. — Чего ты хочешь, Хан? — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты выбрал, — ответил он. — Чтобы ты показал, кто ты есть на самом деле. Стань тем, кем тебя сделали, прими их руки и раскрой свои крылья над трупами. Или… сделай выбор ради себя. — Если я выберу себя… ты останешься со мной? — Я заберу тебя с собой. Подарю свободу. Но выбор за тобой. Чего Джисон не ожидал, так это того, что Феликс начнет развязывать его ноги, а после, забравшись на одну из скамеек, и руки. Он упал на пол. — Мне кажется, ты — ангел, который был послан мне с небес, — прошептал Феликс, когда опустился рядом на колени. Его дрожащие руки прошлись по местам, где мгновения назад красовались огромные кровавые дыры. Джисон приподнял уголки губ. Он переплел их пальцы. Вторая рука прошлась по бедру юноши, забираясь под накидку. — Ты уверен, что я не демон-искуситель? — спросил он, наклоняясь к шее, что так давно желал укусить. Его горячий язык прошелся по венам, напитываясь фантомным вкусом нектара — Если чувствовать себя живым с тобой — это грех, — голос Феликса дрогнул, но он подставил шею, — я готов пасть. В зале повисла тишина. Слабое пламя свечей бросало на стены пляшущие тени, и Джисон на миг показался самому себе свободнее, чем был за долгие годы. Он чуть склонил голову, наблюдая за юношей перед собой. — Тогда, может быть, ты уже пал, — сказал он шёпотом, — но даже падшие заслуживают спасения. Феликс сглотнул и опустил глаза на губы Хана. — Спасения… или свободы? — спросил он. — Иногда это одно и то же, — ответил Джисон, улыбнулся — и эта улыбка стала опасной. Он наклонился ближе, впечатывая губы в губы Феликса. Те поддались слишком легко, словно ждали этого касания, и вкус запретного разлился по венам, как сладкий яд. Феликс замер, дыхание его сбилось, тело дрогнуло, не зная, сопротивляться или поддаться. Но Джисон уже диктовал ритм. Его руки скользнули по линии шеи, сомкнулись крепче, заставляя сердце биться в панике и желании. Его прикосновения были жёсткими и жадными, они не давали пространства для сомнений. Он будто опускал Феликса в бездну — мягко, но неотвратимо. Ладони обжигали бёдра, сжимали их с такой силой, что на коже наверняка останутся следы. Каждое движение отзывалось в теле юноши, вытягивая из него новые звуки. Сдавленные вздохи рвались наружу, превращаясь в тихие стоны, от которых Джисон только сильнее усмехался, углубляя падение. В этом поцелуе и прикосновениях не было места святости — лишь грех, сладкий и мучительный. Феликс впервые позволял себе утонуть в нём, а Джисон наслаждался каждым мгновением, глядя, как ангельское сияние постепенно окрашивается в запретные тени. Завтра он освободит Феликса. Они сожгут церковь, похоронят мать юноши и отправятся в Хансон, где Минхо даст Феликсу выбор принять дар крови, или же оставить человеческую форму. Выбор будет очевиден. Но это потом. Сейчас Ангел Смерти отдавал свою душу в руки существу, что даровало ему второе дыхание. Ангелу Жизни.