𝔗𝔯𝔞𝔠𝔢𝔰

Восьмой силуэт.

***

Sweetest Rain — Abilene

Чонин любил зеркала. Многие назвали бы эту любовь тщеславием: наблюдать за собой днями напролёт, любоваться красотой лисьих глаз и острых скул. Однако это было не так. Дело в том, что Чонин не мог понять, чем является счастье. Мать никогда не смотрела сыну в лицо, не позволяя ему увидеть в её глазах отражение мальчишеской безграничной любви. Он пытался взять молодую красавицу за руку, погладить её роскошные волосы — лишь бы только она подарила ему тепло. Этого не произошло. Леди только и делала, что плакала и шептала: «Это всё из-за тебя. Почему же ты так похож на отца?» Мальчик не мог понять, в чём же провинился. Неужели его существование настолько претило матери? Что он мог сделать, чтобы прекратить её муки? Оказалось, всё просто. Ему нужно было умереть. Чонин понял это, когда проснулся в панике, так как не мог дышать. Он бился руками и ногами, звал на помощь, но давление на его лицо заглушало все звуки. Оно прекратилось лишь тогда, когда в комнату ворвалась стража вместе с человеком, которого Чонин считал своим отцом. — Что ты творишь, Черин?! — пробасил Король. Чонин свернулся клубком, всё ещё дрожа от осознания происходящего. Женщина упала на колени, сжимая в руках подушку. Мгновение назад ею она душила сына. — Желала показать вам свою покорность, — прошептала она, прижав лоб к полу. — Ты утратила моё доверие, когда легла в постель к стражнику, заимела ребёнка и солгала, что он мой. Теперь не отвертишься, даже если убьёшь этого ублюдка, шлюха. Чонин был слишком мал, чтобы понять такие вещи. Но каждый ребёнок способен догадаться, когда у него отнимают нечто ценное. В тот день у Чонина отняли надежду на счастье. Но он продолжал искать её в своём отражении — даже после того, как его мать казнили. Хотел найти хотя бы тень уверенности в том, что всё будет хорошо. Тщетно.

***

Всё изменилось, когда во время траура к мальчику подошёл Второй принц. Ранее Чонин лишь наблюдал за ним издалека, так как детям наложниц запрещалось общаться с наследниками престола. «В его глазах горит жизнь,» — подумал Чонин о тринадцатилетнем принце. Наверняка наследник, глядя в зеркало, наполняется восторгом, ведь может лицезреть в своей улыбке настоящее счастье. Эти доводы заставляли Чонина завидовать. Ростки уродливого чувства, скорее всего, привели бы к драке, но, к счастью, принц успел срезать побеги словами, произнесёнными мягким тоном: — Теперь ты мой. Что это значило, Чонин понял лишь спустя несколько месяцев. Принц спас мальчика от судьбы внебрачного сына, коей являлась смерть. Он взял шестилетнего Чонина под своё крыло, стал воспитывать его. Скажете, как ребёнок может воспитывать другого? Чонин тоже задавался этим вопросом. Но позже, спустя несколько лет, он увидел, какую мудрость нёс в себе Второй принц. Его мягкость не была слабостью — она напоминала ту, о которой Чонин мечтал, но так и не получил от родной матери. Его навыки и взгляд на мир были развиты не по годам. В каждом слове и жесте чувствовалось, как жизнь бьёт ключом. Чонин стал подражать принцу, желая светиться так же. Теперь в зеркале на мальчика глядел некто с широкой улыбкой и глазами, в которых плескалась подаренная принцем любовь. «Он просил звать его Минхо-хёном». Верно. Чонин принадлежал Минхо — так же, как Минхо принадлежал Чонину. Любви становилось больше — как и людей, появлявшихся в отражении. Сначала Минхо, затем Чан, после — Джисон, потом Хёнджин с Чанбином. С появлением новых силуэтов в зеркале Чонин взрослел. От каждого он набирался опыта, впитывая всё, как дерево впитывает воду. Знал ли он о настоящей природе хёнов? Знал. Пугало ли его это? Конечно нет. Бояться стоило не их, а того, что ждало в будущем. Того, что разбило зеркало Чонина.

***

Джисон вернулся с задания, во время которого пренебрёг планом королевской стражи и привёл с собой юношу небесной красоты. Почему-то Джисон называл его Ангелом Смерти. Чонин не понимал этого: для него Смерть была чем-то мрачным, а новый член семьи таким не являлся. Феликс. Чонин влюбился в него — как и в остальных своих хёнов. Их стало семеро. И наконец Чонину дали выбор: остаться человеком или стать вампиром. Ослеплённый счастьем стать одним из них, Чонин не заметил страха в глазах Минхо. И лишь с появлением первых искажений в собственном отражении он заподозрил неладное.

***

— Что со мной?! — в истерике выкрикнул парень, пытаясь скрыть язвы на лице. Минхо прижимал его к себе, как в детстве, убаюкивая. В комнате были только они и Чанбин. Последний смотрел в пол. — Это симптомы сифилиса… Чонин прижался к плечу принца и прошептал: — Как такое возможно? — Не знаю, — устало вздохнул доктор. Его руки дрожали. У него никогда не дрожали руки. Неожиданно заговорил Минхо: — Это наказание. Поняв, что его слушают, принц продолжил: — Разборки с церковью. Я подозревал, что Королю она была выгодна, а шпионы, которых он отправил, являлись лишь видимостью решения проблемы. По сути, он хотел установить связь с главой церкви и распространить своё влияние. — Джисон испортил его план, — вставил Чанбин. — Верно. Джисон разрушил церковь, тем самым оборвав все перспективы сотрудничества с иностранцами. Это ударило по Королю. Он такого не прощает. Чонин отстранился от Минхо, постепенно осознавая происходящее. — Вы сделали меня вампиром, потому что боялись, что он навредит мне в качестве твоего наказания… Принц поджал губы. — Мы не могли рисковать. — Тогда почему я не регенерирую? — Если бы это был сифилис, ты бы регенерировал. Значит, это что-то другое, — Чанбин сел ближе к младшему и сжал его руку. — Чем бы это ни было, я найду противоядие. Обещаю. Но дни шли, а Чонину становилось всё хуже. Он впадал в бред, иногда терял память, выходил из себя. Из-за неспособности контролировать вампиризм его заперли в комнате. Минхо кормил младшего своей кровью. Чонину становилось лучше — но болезнь продолжала прогрессировать. Спустя год Минхо утратил способность к регенерации. Это стало последним ударом. Хёны выглядели сломленными. С каждым днём Чонин становился всё страшнее, и они всё реже смотрели на него. Их тёплые слова звучали иначе: в них поселились жалость и вина. Джисон вовсе перестал заходить в комнату. Перед глазами Чонина вновь и вновь вставала мать. Не её лицо — спина. Всегда только спина. Чонину больше нечем было радовать свою семью. Они не смогут помочь. Оставят. От страха наложник разбил все зеркала в своей комнате. Силуэты, улыбки, счастье пропали. Хёны больше не приходили. «Вы меня больше не любите?» И пусть Чонин понимал, что сам оттолкнул их, боль не утихала. Она разливалась по телу, словно насекомые грызли плоть изнутри. Одиночество и однообразие дней пускали в нём корни ненависти, медленно и неотвратимо. Чтобы избавить их всех от боли, Чонин понял: ему нужно умереть. Но теперь обычной подушкой его не задушить. Единственное, что ему оставалось, это провалиться в бесконечные волны бессознания, где не было пробуждений, ни сна, ни боли — лишь пустота. Пока однажды не появился дворняга.

***

Conversation — Djinotan

В комнате витал привычный смрад лекарств и гноя. Точнее, Чонин думал, что витал. Он давно утратил обоняние, но одного вида на свои язвы ему хватило, чтобы представить запах. Перед ним сидел юноша, которого наложник недавно чуть не задушил. «Сынмин», — вспомнил он. Хёнджин так рьяно защищал лекаря тогда, что его лицо не могло не отпечататься у Чонина в памяти. Сынмин был худощавым, слишком бледным для живого человека. Его чёрные волосы падали на лицо беспорядочными прядями, подчёркивая тени под глазами и делая взгляд усталым, почти измождённым. На руке замотан бинт. Но Чонин смотрел не туда. Его внимание притянула шея. Синяки. Тёмные, фиолетовые. Следы его собственных пальцев. То, что после такого лекарь вернулся сюда, было подозрительным. Воспаленные  душевными и телесными ранами мысли не позволяли наложнику проигнорировать интуицию. Здесь было что-то не так. Сынмин спокойно менял повязки, будто не замечал опасности. Его руки не дрожали, движения были точными и выверенными, дыхание оставалось ровным, а лицо — пугающе невозмутимым, словно он находился не в комнате чудовища. Но сердце-то стучало. Маленькая пташка билась о рёбра, в страхе ожидая скорой смерти. — Ты здесь, — хрипло произнёс Чонин, наблюдая за ним с приоткрытыми глазами. — Как видишь, — отозвался Сынмин, не поднимая взгляда. — Не боишься? Лекарь вздрогнул. Одного этого едва заметного движения оказалось достаточно. Чонин рванул его за ворот ханбока и резко прижал к постели, нависнув сверху. Ткань натянулась, дыхание Сынмина сбилось. Глаза Чонина вспыхнули алым, отразившись в карих напротив. В какой-то момент ему показалось, что он смотрит в зеркало и видит свою уродливость. Не внешнюю — нет. То, что гниёт у него изнутри. Отчаяние и болезненное смирение с фактом собственного одиночества. Ему хотелось разбить это зеркало так же, как он разбил все остальные у себя в комнате. Еле воспротивившись инстинкту, Чонин заговорил: — Мы оба знаем, что я не контролирую это, — он стукнул указательным пальцем по своему виску, намекая на цвет глаз. — И раз ты приполз сюда снова, увидев это и чуть не лишившись жизни, тебе известно что-то о моей сущности, и ты хочешь этим воспользоваться. Иначе я не могу объяснить твою бессмысленную жажду мне помочь. Казалось, доводы Чонина привели лекаря в ступор. Неужели Сынмин думал, что способен перехитрить наложника? — …Мне нужна ваша помощь, — наконец произнёс Сынмин. Его голос был тихим, но удивительно твёрдым. Осознал собственную ошибку? Чонин замер, всё ещё удерживая его. — Мои родители погибли в пожаре, когда я был совсем маленьким, — продолжил он. — Так говорили все. Но это была ложь. Их убили. И меня пытались убить тоже. Все эти годы я жил в аду, пытаясь выйти на след убийц, и в конце концов нашёл его здесь. Во дворце. Они живут под защитой стен и титулов, оставаясь безнаказанными. — И кто они? — холодно спросил Чонин, не ослабляя хватки. Он старался не обращать внимания на жалость, внезапно отозвавшуюся на слова о родителях. — Я не знаю их имён, — Сынмин сглотнул. — Но я уверен, что они служат при дворце. Точнее, в темницах. — Тогда почему ты пробрался именно в это крыло? — Потому что добраться до Второго принца было легче всего. Злость вспыхнула мгновенно, горячая и острая. Минхо всё ещё не признавали в высшем свете — и сейчас им пользовались как удобным входом. — Зачем тебе я? — процедил Чонин. — Потому что я уверен, что мы можем помочь друг другу. — Как именно? — Я вылечу тебя, — Сынмин наконец поднял взгляд. — А ты поможешь мне найти убийц моих родителей. На слова о лечении Чонин горько усмехнулся. Обещание Чанбина всё ещё тлело в нём, как почти прогоревшая спичка. Не было смысла искать спасения — Чонин это понимал. Однако… Он устал. Устал ненавидеть, бояться, страдать. Да, он подозревал Сынмина. Но этот дворняга впустил в душную комнату больше воздуха. Чонин хотел впитать его в полной мере. — Что ты предлагаешь? — Мне достаточно информации. Как попасть в определённые места, как разговаривать с нужными людьми, как постепенно подняться по статусу. — Ты можешь использовать это против моих хёнов. — Я клянусь, что не трону их, — сказал Сынмин без колебаний. Чонин медленно наклонился ближе, всматриваясь в его лицо. — Как я могу тебе доверять? — Вы умеете распознавать ложь, — спокойно ответил Сынмин. Повисла тишина. Не глуп. Знает, что вампиры обладают необычными навыками. Следовательно, мог подстроиться, понять, как лгать без видимых признаков. Чонину нужно было проверить. — …Я красивый? — спросил он. И, кажется, Сынмин понял, что от него хотят. — Да. Чонин прислушался. Врёт. Значит, всё остальное было правдой. Сынмин коснулся ладони Чонина. Она тряслась от страха, но всё равно твёрдо сжимала гниющие пальцы… — С чего начнём? — прохрипел наложник. — С песни, — облегчённо выдохнул Сынмин. Чонин, напротив, напрягся. — Я не пою. Не могу. — Тогда помоги мне написать её. Это ты можешь сделать, не так ли? Чонин вгляделся в глаза напротив. Может ли он позволить им стать его новым зеркалом? — Могу. С этого дня осколки прошлого начали возвращаться на свои места.