𝔗𝔯𝔞𝔠𝔢𝔰

Оставил я следы в лесу.

***

Loneliness — Djinotan

«Ловите его!» Крики. Их слишком много — они накатывают со всех сторон, давят, разрывают изнутри. Хочется закрыть уши, спрятаться, исчезнуть. Но от кошмаров не убежишь: они давно пустили корни под кожей. Сынмин сделал глубокий вдох. Пальцы судорожно вцепились в ткань одежды, он уткнулся лицом в колени. Его и без того худое тело сжалось в жалкий комок. — Ты ведёшь себя глупо. От неожиданного голоса Сынмин резко вскинул голову. Он оскалился, зашипел, схватил стул, готовясь защищаться. Мир плыл, но постепенно зрение прояснилось — и перед ним возникла знакомая фигура. Чонин сидел на футоне. Его скрюченное тело отбрасывало длинную тень на пол, а алые глаза холодно следили за каждым движением Сынмина. — Я уже устал просыпаться и видеть это зрелище. Сынмин сглотнул. Усилием воли он оттолкнул липкие щупальца прошлого. Снова вдохнул — глубоко, до боли в груди — и подсел ближе, принимаясь менять бинты. С момента их разговора «по душам» прошло два дня. Трудно было сказать, привёл ли он хоть к чему‑то. Сынмин всё ещё находился в оцепенении от того, что ему пришлось раскрыть Чонину свою истинную личность. Но сквозь раздражение и стыд он понимал: скрывать это вечно было невозможно. Дворец — не глухая деревня. Здесь живут те, кто дышит интригами. Сынмин привык считать себя умнее других, и осознание собственной самонадеянности причиняло почти физическую боль. Хотелось кричать. Было страшно. Вероятно, именно поэтому, стоило Чонину погрузиться в дрёму, тьма возвращалась к Сынмину с удвоенной силой. Но он давно решил довести дело до конца, даже если в этой духоте невозможно дышать. И этот Чонин… странное, необъяснимое чувство подсказывало, что наложник не станет распространяться о его признании. Сынмин не понимал, откуда берётся эта уверенность, и именно это выводило его из себя. И что с того, что наложник одинок? Он — монстр. Сынмин изучит его, найдёт причину болезни, а затем создаст яд, чтобы отомстить убийцам. Никто не встанет у него на пути. — Меня раздражает, что ты всё время молчишь, — вывел из задумчивости Чонин. Сынмин встретился с ним взглядом, и тот наклонил голову. — Прекрати. — Прекратить что? — Выглядеть так убого. — Скажи это себе. Чонин ударил лекаря по плечу. — Ублюдок. Сынмин подавил в себе детское желание показать парню язык и продолжил менять повязки. А Чонин всё не унимался. — Серьёзно, — простонал он. — Для того, кто так рьяно пытается найти своих убийц, ты слишком пассивен. — Если я буду действовать опрометчиво, допущу ошибки. — Издеваешься? Ты сюда попал из-за своей опрометчивости. На этот раз Сынмин не стал сдерживаться и потянул бинт потуже. Чонин обнажил клыки, но не от боли, а от насмешки. — Не любишь признавать, что не прав? После этого он наклонился ближе к шее лекаря. — Осторожно. Иначе я начну думать, что все твои слова о моём выздоровлении — это ложь. Ты ведь знаешь, что делают такие, как я, с такими, как ты? — сказав это, Чонин с намёком провёл по забинтованной руке Сынмина, напоминая о свежем укусе там. Сынмин сдержал порыв отшатнуться. Он лишь встретил взгляд монстра. — Ты слишком болтлив. Соскучился по семье? — усмехнулся он. Лицо Чонина помрачнело. Он замолчал. Не только Чонин умел давить на слабые места. Они оба уже обнажили свои души — и знали, чем можно убить друг друга. Но как бы Сынмин ни пользовался грязными приёмами, он понимал: младший прав. — Ладно, — выдохнул он. — Давай начнём, пока ты в сознании. Два дня назад они заключили сделку: Сынмин лечит Чонина, а Чонин помогает найти убийц. Оба условия были хрупкими. Не факт, что лекарь сумеет спасти наложника. И не факт, что тот действительно знает всё о дворце. Но это было единственное, за что можно было держаться. Как, впрочем, и Чонину. «Хватит. Сосредоточься». Чтобы Сынмин мог хоть на толику быть уверенным в честности монстра, он решил связать его песней. А именно — написать песню, посвящённую его семье. Чонин ведь так скучает по ним. Даже если он подозревает, зачем это нужно лекарю, он не откажется от возможности до них дотянуться. Так наложник расскажет о близких ему людях, а Сынмин поймёт, как приблизиться к тем, кто ему нужен.

***

Чонин погрузился в сон, и лишь тогда Сынмин наконец нашёл то, что смогло отвлечь его от глухого эха прошлого. Перед ним лежали исписанные пергаменты: сведения о монстрах перемешивались с черновиками будущей песни. Наложник рассказывал неохотно, с явным недоверием, ограничиваясь лишь поверхностными деталями — но и этого оказалось достаточно. Сам Чонин был рядом со Вторым принцем с самого детства. Иногда, погружаясь в краткий бред, он шептал о зеркале. Сынмин не стал цепляться за этот образ, но всё же вписал в черновик мотив осколков. Пригодится. Следующим был советник Чан. С ним Сынмину пришлось быть особенно осторожным. Информацию приходилось вытягивать по крупицам — Чан явно не был тем, о ком говорили легко. К тому же Сынмин успел его разозлить. А злить главного советника Второго принца было равносильно самоубийству. Нужно было сгладить углы. Выяснилось, что Чан происходил из падшей аристократической семьи. Род Бан веками передавал титул судей, пока что-то не пошло не так — и благородное имя не исчезло из летописей. А затем появился Второй принц и предложил Чану место при себе. Сынмин попытался узнать, почему. Чонин лишь пожал плечами: — Хён просто сказал, что Чан теперь его. Отбросив попытки докопаться до истины, Сынмин сосредоточился на характере советника. Его решительность и болезненная тяга к контролю были очевидны ещё при первой встрече, но слова о злопамятности заставили насторожиться. «Я удивлён, что ты всё ещё жив, лекарь. С его характером тебя бы давно повесили». Сынмина пробрала дрожь. В памяти всплыла печать, показанная Чаном в тёмном переулке у дома проституток. Дракон — символ королевской власти — для Сынмина имел одно-единственное лицо. Лицо Чана. Грозного, дышащего огнём, способного одним движением стереть его с лица земли. Он заставил себя оттолкнуть этот образ и вернулся к рассказу. После Чана к «семье» присоединился Джисон. По словам Чонина, сначала Хан ненавидел принца и хотел его убить. Причину он не называл, но было ясно — у безумца были собственные счёты. Сынмин приписал к имени одно слово: Тайфун. Разрушительный. Непредсказуемый. Он не мог не заметить, с какой смесью боли и странной ласки Чонин говорил о нём. Сынмин поморщился и перевёл взгляд дальше. Хёнджин. При одной мысли о нём грудь наполнилась теплом. Перед глазами возник образ наложника с каягымом, купающегося в солнечном свете… Сынмин резко оборвал себя. Он уже был у него в руках. Этого было достаточно. Думать дальше — опасно. Как и о Чанбине. Связь с ним уже существовала; её оставалось лишь осторожно укреплять. Феликс же оказался тёмной лошадкой. Красивый, почти нереальный — и в то же время отстранённый. Сынмин чувствовал между ним и остальными зияющую пропасть. Феликс был повсюду и нигде одновременно. За всё время во дворце Сынмин так и не понял, какое место тот занимает — и какое чувство должен вызывать. Для Чонина он тоже оставался загадкой. Но всё же образ нашёлся. Ангел Смерти. И, наконец, всех их связывал Ли Минхо. Было странно и жутко слушать, как он собирал этих монстров в стенах своего дворца. Словно коллекционер, расставляющий редкие фигурки по полкам и шепчущий каждой: «Теперь ты мой». Самую старую фигуру он оставил гнить здесь — в этой комнате. Остальным же велел носить шали. Если бы он любил их, дал бы свободу остаться людьми. Вместо этого он запер их в золотой клетке, где вместо мира были лишь насмешки. Сынмин с отвращением приписал к имени принца: Коллекционер. Он отложил кисть. Отлично. Образы для песни были собраны. Как и примерное понимание того, как вести себя с каждым из этих монстров. Сблизиться с Чаном, Джисоном и самим принцем напрямую было невозможно. Поэтому Сынмин делал ставку на песню. Чонин подарит её им, помирится, скажет, что ему помог лекарь. Они расчувствуются. Смягчатся. А дальше — дело техники. Всё просто, верно? Сынмин посмотрел на Чонина, метавшегося во сне. Его тело сотрясала агония — лекарь видел это ясно. Он не знал, что делает, но всё же сел рядом и осторожно обхватил ладонями его лицо. — Ты хорошо постарался сегодня, — прошептал он слова, которые когда-то говорил ему Дино, в самые тёмные дни детства. — Боль уйдёт. Я ведь пообещал тебе. Чонин, будто услышав, постепенно успокоился. Сынмин отнял руки и опустился на пол. — Что же я делаю?

***

Hijo de la Lune — Epic Orchestral Version — Stavros Kleisiaris

Спустя неделю песня была готова. Сынмин и сам не понял, как это произошло. Он слишком быстро сработался с Чонином, слишком легко складывал слова в куплеты, выводил строки на пергамент. Всё шло гладко — пугающе гладко. Лекарь пытался найти объяснение этому ощущению, пока не заметил, как Чонин сжимает листы в руках. Так, будто отдал им последние остатки себя. Осознание ударило внезапно. — Чонин?.. Тот поднял взгляд. На его губах появилась горькая улыбка. — Я знал, что ты не сможешь найти противоядие. — Я ещё даже не начал его искать, — поспешно возразил Сынмин, но его перебили. — Даже если бы начал — не нашёл бы. Чанбин не смог. Почему ты должен быть исключением? Сынмин открыл рот, но Чонин поднял руку, прося тишины. — Последнюю неделю я держался в сознании только ради песни, — медленно проговорил он. Пальцы ослабили хватку, и пергамент дрогнул. Чонин прижал ладони к вискам. — Моя голова раскалывается… Я чувствую, как тело сдаётся. Я умираю. Пол будто ушёл из-под ног. Сынмин ощутил жалость досаду. Глухую, постыдную. А как же его план? Как же сближение, нужные слова, нужные люди? Что теперь? — Ты не можешь так просто сдаться, — произнёс он, не узнавая собственный голос. Тот дрожал, надламывался. — Это ещё не конец. — Я не сдаюсь, — спокойно ответил Чонин. — Я принимаю факт. Вампиры чувствуют своё тело точнее людей. Особенно тогда, когда приближается смерть. Он опустил руки и протянул их Сынмину. Тот схватил их, будто боялся, что иначе Чонин исчезнет прямо сейчас. Мёртвая хватка. Чонин улыбнулся — мягко, почти тепло. Человеку, который оставался рядом в последние дни его жизни. — Скоро будет очередное выступление наложников, — тихо сказал он. — Исполни эту песню за меня. — Но я не наложник… — Я попрошу, чтобы тебе позволили, — перебил Чонин. — Это поднимет твой статус. Разве ты не этого хотел? Эти слова сломали в Сынмине что-то окончательно. Он осел на пол рядом с кроватью, не в силах удержаться на ногах. — Прошу тебя, Сынмин, — теперь Чонин не просил — он умолял. Его спокойствие рассыпалось, обнажая отчаяние. — Я хочу увидеть их улыбки в последний раз. Перед глазами Сынмина встал лес. Холодный, пропитанный смертью. Место, где погибли его родители. Смерть снова была рядом. Он не смог спасти их. А теперь она пришла за Чонином. Сынмину не нужно было его спасать. Он ведь монстр. Чонин — монстр. Он… Чёрт. За дверью Сынмин заплакал. В таком виде его и застал слуга Хо. — Что случилось? — спросил он, испуганно замирая. Сынмин вытер слёзы, с трудом собирая голос. — Мне нужна моя бипа.

***

Сынмин знал это чувство. Он выходил на сцену не раз — с азартом, с желанием уколоть, высмеять, показать правду без прикрас. Обычно это радовало. Сейчас — нет. Предвкушение тянуло вниз, тяжёлое и вязкое. Он стоял на сцене с бипой и смотрел на людей, собравшихся поглазеть на наложников. Им было всё равно, кто перед ними. Им просто хотелось зрелища. Теперь они разглядывали худого, мрачного парня, который собирался спеть песню о монстрах. О тех самых, что смотрели на него с нижних мест. Хёнджин и Феликс сидели среди наложников Первого принца и переглядывались — коротко, настороженно. Джисона нигде не было. Принц в шали тихо говорил с Чаном. Чанбин держался ближе к колоннам, в тени. Рядом с ним стоял слуга Хо. И Чонин. Он тоже был в шали. Сынмин отметил это — и отвёл взгляд. Рука коснулась струны. Раздался аккорд. Набрав воздух, Сынмин начал петь. Бредущий по лесу Лис. В лесу я шёл — за мной следы, Я их оставил, чтоб нашли. Не чтобы мстить, не для беды — А чтобы вспомнить, кем вы были. Осколки лиц, осколки дней Хранит холодный пьедестал. Коллекционер среди теней Собрал вас — но не удержал. Дракон хранит чужую боль, Он шепчет правду сквозь огонь. Тайфун не знает слова «стой», Он сеет страх, рушит покой. Под звуки каягыма тьма Становятся чуть-чуть теплей. В шрамах — не слабость, а следы Того, кто выжил средь теней. И Ангел Смерти смотрит вниз Под хмурый взгляд кровавых в нем морей В лесу я шёл — за мной следы, Я их оставил, чтоб нашли. Не чтобы мстить, не для беды — А чтобы вспомнить, кем вы были. Овации раздались по залу, как только Сынмин сыграл последний аккорд. Пот стекал по виску. Возможно, это была лучшая песня в его жизни. Он снова искал взглядом тех, кому была посвящена эта песня. Нет — не песня. Последние слова Чонина. Он не знал, дошёл ли смысл до них, но образы явно напомнили им о себе: глаза округлились, одна за другой головы поворачивались к Чонину, даря осторожные улыбки. Сынмин отвернулся. Сделка была выполнена. Нужно было… И тут его словно окатило холодной водой. Рядом с принцем сидел ещё один человек, которого он не заметил во время выступления. Старый мужчина в дорогом ханбоке с принтом дракона. Король. — Я нашел тебя… Дальше начался хаос. Чонину внезапно стало плохо. Он упал на пол, закашлявшись так громко, что зал вздрогнул. Люди растерялись. Чанбин рванул к нему, пытаясь привести наложника в чувство. Суматоха росла. Никто не заметил, как Сынмина увели со сцены. Это выступление стало лучшим в его жизни. Но песни никогда не приносили ему того, чего он ждал. Взлетев на вершину, он рухнул на самое дно.

***

Дворец окутал свет кровавой луны. Сынмин не знал, сколько времени провёл в заточении. Он перестал считать дни после очередного избиения и принудительного питья странной смеси. Мысли путались. Он уже не отличал реальность от иллюзий. Но теперь в нём жила одна-единственная мысль: Если Король был прав, Сынмин может помочь Чонину. В заточении что-то внутри рвалось наружу. Чем сильнее он это подавлял, тем плотнее сжимались когти у его сердца. Теперь он дал этому чувству свободу. Он двигался на четвереньках. Шерсть покрывала всё тело. Последний рывок — всего один шаг до комнаты Чонина. Комната была темнее, чем обычно. Запах смерти стоял густой, почти осязаемый. Из горла Сынмина вырвался скулёж. Он с трудом взобрался на кровать наложника и лапами попытался открыть ему рот. «Кусай…» Не получалось. Тогда оставалось лишь прикусить собственную лапу до крови. И только после этого Чонин, уже неспособный мыслить здраво, на инстинктах потянулся к источнику. Перед тем как погрузиться в бессознание, Сынмин увидел рыжий цвет волос. «Как у лисы», — подумал он и закрыл глаза.