𝔗𝔯𝔞𝔠𝔢𝔰

Откровение.

***

Ninna Nanna Sette e Venti — Martha Is Dead, Femina Ridens

Если бы птицы могли говорить, они бы предупредили путников о местности среди густых деревьев: о земле, покрытой золой некогда существовавшей деревни. Они бы рассказали, какие страшные существа обитают в единственно уцелевшем доме, и попросили обходить его стороной. Но птицы говорить не умеют. Зато умеют люди, выжившие после пожара. Они никогда не отличались особым рвением к жизни: само их бытие казалось сплошным монотонным движением в никуда. Однако разрушительный огонь привнёс новые краски в их путь. Мужчины, чьи руки были покрыты ссадинами из-за нескончаемой работы, убедились в своей силе, когда спасали семьи. Женщины вновь ощутили свою важность, перед лицом опасности встав на передовую вместе с мужьями, отцами и братьями. Дети, отойдя от страха, с восхищением наблюдали, как их скучные родители превращаются в героев из сказок, а подростки получили возможность доказать, что чего-то стоят. Деревня обрела второе дыхание, даже если была полностью разрушена. Люди, оставшиеся без дома, цеплялись друг за друга, дабы не замёрзнуть и не умереть от голода. Но на их лицах горели улыбки. Окрепшие узы согревали лучше костра, а тёплые слова становились самой сытной пищей. Они жили. А где жизнь, там и песни. Жители создали то, что в будущем станет их легендой — Песнь о Хваранах. Они верили, что монстры, напавшие на их дом, были снизошедшими с небес воинами, посланными самим Всевышним, дабы явить его волю.

Жили вы во тьме,

созданной вашим королём.

Утопали в чуме —

лекарством стал огонь.

«Живите!» — крикнули во весь голос Хвараны.

Вы свободны!

Народ всего Чосона был недоволен правлением нынешнего короля, поэтому молва об этой песне быстро разнеслась по всему государству. Многие стали считать, что выжженная деревня священна. Другие же видели в этом послании злой рок. Негоже всяким обезумевшим жителям говорить плохо о короле. Неудивительно, что среди скептиков в основном были аристократия: им ведь только в выгоду высмеять песню, лишь бы ублажить правителя. Но всех, кто осмелился упомянуть эти строки перед ним, казнили на следующий день. Привилегией остаться с головой на плечах была только у верного слуги, который с тревогой наблюдал за происходящим. — Мой король… — сказал он мужчине, сидевшему на троне. — Кажется, пророчество сбывается. — Тебе не надо напоминать об этом, Чон Хосок. Особенно после того, как ты оставил в живых вероятную причину моей смерти. Хосок скривился от этих слов. Шестнадцать лет назад он и Хена отправились на последнюю зачистку по уничтожению всего волчьего рода. — Не думал, что щенок сможет выжить без своих родителей и стаи. За прожитые века Хосок мог быть уверенным в своих словах. Он проводил множество экспериментов, где отделял малышей от стай. Щенки никогда не выживали. — Как видишь, ты оказался не прав. Теперь с ним мой второй сын и вся его свита. — Я разберусь, — тут же проговорил Хосок. — Отправлюсь туда и… — Не нужно, — остановил его король. — Минхо объявил мне войну. Стоило убить его вместе с его упрямой матерью, когда был шанс. Теперь мне лишь остаётся преподать ему урок. — Что прикажете делать, Ваше Величество? На губах правителя появилась улыбка, с которой он обычно наблюдает за казнями. — Объяви о предательстве второго принца. Пора нам обоим выходить из тени. Хосок поклонился и вышел из тронного зала. Он был настолько погружен в свои мысли, что не заметил первого принца, Ли Сокмина. Тот подслушивал разговор своего отца и его верного слуги с самого начала. «Любопытно, — подумал он. — Пора и мне начать игру.»

***

Новые ощущения никак не покидали Сынмина: звуки, запахи, голод. И, что самое главное, — эмоции. У парня зародились подозрения: за последний день у него было слишком много скачков настроения. Стоило найти причину до того, как безумие перестанет быть контролируемым. И, благо, Сынмин её нашёл. После купания в реке он вернулся в деревянный дом, в котором на данный момент обитала вся свита. Даже через дверь в главный зал Сынмин чувствовал каждого из них. Эмоции обретали свой собственный оттенок, что позволяло волку определять, кто есть кто. Именно обилие этих эмоций и было причиной его странного поведения. Они опьяняли. Особенно — чувства одержимости. «Каждый из этих монстров по-своему безумен. Я питаюсь этим». Одержимостью Чана был контроль. Как только Сынмин полностью покорился ему у реки, наслаждение советника достигло пика, что позволило волку полностью насытиться этим. «Является ли это только моей особенностью, или же вампиры тоже способны на это?» Как бы то ни было, сейчас Сынмин узнает о планах свиты на свой счёт. Параллельно он попытается проверить гипотезу.

***

Дверь в главный зал открылась, впуская внутрь ещё одного члена свиты. Разговоры, недавно эхом отражавшиеся от стен, стихли. Семь пар глаз уставились на прибывшего. Первым тишину нарушил принц, жестом указывая парню сесть на футон. — Чан передал мне, что озвучил три главных правила, — начал он, когда Сынмин устроился поудобнее. — Можешь повторить их? — Я не смею ослушаться приказов советника. Я не создаю проблем. Я должен совладать с жаждой. — Никто из нас не придерживался этих правил до конца, — пробормотал Хёнджин из-за угла. Тут же в комнате повисла агрессия со стороны Чана, который направил на старшего наложника предупреждающий взгляд. Хван виновато опустил голову. Сынмин почувствовал жар. «Хван Хёнджин… Это его жар». — Прекрасно, что ты их запомнил, — прервал поток мыслей Минхо, тепло улыбнувшись. — Прежде чем мы начнём излагать наш план, не мог бы ты рассказать о своих ощущениях? Исходя из того, что сказал Чан, они не до конца понимают волчью природу. Сынмин мог предположить, что вампиры сами по себе не обладают такой же способностью читать эмоции, как он. Возможно, они могут выявлять ложь по физическим признакам, например по сердцебиению или напряжению в теле. Ощущения Сынмина к этому не сводились. Он скорее «слышал» запахи. — Мои сенсорные способности усилились. Я предполагаю, что всё, кроме трансформации в волка, похоже на ваши особенности. «К сенсорным особенностям относится обоняние. Я читаю эмоции через запахи. По сути, я не соврал». Чанбин, всё это время стоявший у стены, кивнул. — Выходит, так. Раз мы смогли приучить Чонина контролировать свою трансформацию за такой короткий срок, с тобой проблем не будет. — Ты не учитываешь одного фактора, — пропел Хан, обняв лекаря со спины. — Наш лисёнок всегда схватывает всё на лету. Сынмин-и же может не хватать умственных способностей. Сынмин снова ощутил жар, но теперь — одновременно с нескольких сторон. Он появился у Хана, когда тот сказал колкость. От Чанбина — когда у него возник задумчивый взгляд. Видимо, ему понравилось весьма грубое, но логичное предположение Джисона. Третьим был Чонин. Он зарделся от… «Похвалы». Надо проверить. Сынмин опустил взгляд в пол, притворившись расстроенным словами Хана. — Я… понимаю ваши опасения. К тому же я убедился, увидев, как легко Чонин контролирует себя в лисьей форме, что не смогу быть таким же собранным, как он. Однако я способен здраво оценить свою ситуацию. С момента, как вы меня воскресили, моя жизнь больше мне не принадлежит. Она — ваша. И только вы способны контролировать каждый мой шаг. Если вы велите совладать с монстром внутри меня как можно скорее, я выполню приказ немедленно. Показать, что слова Хана причиняют боль. Похвалить Чонина. Логичный подход к ситуации — ради Чанбина. Демонстрация подчинения — для Чана. Мурашки прокатились по коже Сынмина. Он едва сдержался, чтобы не прикрыть глаза от наслаждения. Вкус садистского удовольствия, смущения, удовлетворения и доминирования смешался в горько-сладкое ощущение. «Надо прекратить. Иначе на остальную часть разговора меня не хватит». — Выполнить приказ ты всегда успеешь, Сынмин, — раздался низкий голос Феликса. Он стоял у окна и создавал икебану в кувшине, который, видимо, оставили прошлые хозяева этого дома. — Сейчас главное не это. В его спокойном голосе крылась боль. Она рывками выходила наружу при каждом срезе стебля или шипа на цветке. — Вы хотите начать революцию? — предположил Сынмин. На удивлённое молчание собравшихся он пожал плечами. — Вы сожгли деревню. Для меня это выглядело как протест. Минхо выдохнул. — Можно и так сказать, — произнёс он наконец, но в голосе не было страсти, с которой обычно объявляют о будущих переменах. В нем сквозила лишь усталость. — Мы слишком долго терпели власть моего отца. Сынмин ощутил резкий привкус горечи. Она въелась в чужие сердца, как его собственная ненависть к себе. — Я был уверен, что поступаю правильно, — продолжил Минхо. — Держал ребят рядом. Просил оставаться во дворце. Говорил, что так будет безопаснее. Его губы едва заметно дрогнули. — Я правда верил, что смогу их защитить. В этот момент что-то внутри Сынмина сжалось. Он не хотел этого признавать, но боль, звучащая в голосе принца, проходила сквозь него, словно через открытую рану. — Но я ошибся, — тихо закончил Минхо. Никто не смел издать и звука. Даже Хан, обычно не упускавший возможности вставить колкость, молчал. Минхо снова посмотрел на Сынмина. — Ты тоже пострадал. Эти слова прозвучали неожиданно мягко по сравнению с предыдущим откровением. — Вся твоя раса перебита. Возможно… — он чуть замедлился, — если бы мой отец пощадил волков, твоя стая помогла бы тебе в детстве совладать с безумием. Сынмин внутренне напрягся. Нет. Это было не так. Стая не изменила бы сути. Не стёрла бы крови с его рук. Не заглушила бы тот голод, который рано или поздно всё равно вырвался бы наружу. Он всё ещё оставался убийцей. Независимо от обстоятельств. Независимо от оправданий. Но… — Народ вас практически не замечает. С чего вы взяли, что сможете поднять его на восстание? Слова сорвались с губ Сынмина раньше, чем он успел их обдумать. Чан едва заметно прищурился, но не стал комментировать грубый тон. Минхо же ответил, будто его это совсем не задело. — Мой брат передал, что наша… импульсивная вольность в деревне уже дала свои плоды. — О чём вы? — нахмурился Сынмин. — Народу тоже не нравится тирания, — вмешался Чанбин. — Они готовы цепляться за любой повод, лишь бы показать своё недовольство. В этот момент Чонин, до этого молча стоявший в стороне, сделал шаг вперёд. Он наклонился и вытащил что-то из-под покрывала. Бипа. Пальцы младшего мягко легли на струны, но не стали играть. Вместо этого он поднял взгляд. — У каждого из нас есть свои задания. Ты же сделаешь то, что умеешь лучше всего.  Заставишь людей открыть глаза.