and I, light-eater

How much of the world must we pass through to arrive at ourselves? — Natalie Wee Крик пронзает воздух. Сунён, вздрогнув, просыпается, судорожно хватая ртом воздух. Реальность постепенно обрушивается на него: жемчужно-голубое небо, влажный воздух, колышущиеся тени листьев, резкий запах хлорки. Он садится в шезлонге. Крик повторяется, на этот раз громче. Сынкван борется за свою жизнь на краю бассейна. Мингю обеими руками держит его за талию и шаг за шагом тянет на глубину. Джонхан, Джошуа и Чан хихикают в бассейне поодаль. Сердце Сунёна замедляется. Они в отеле в Сингапуре, середина дня, середина тура. Точно. Он теряется в зевоте. — Доброе утро, — бормочет Вону с соседнего шезлонга. У него на коленях лежит раскрытая книга. Та самая книга, которую он пытается прочитать весь тур — «Чудеса универсама Намия», о грабителях, случайно завладевших колонкой советов для тех, кто нарушил свою гейсу. Звучит интересно, но не настолько, чтобы Сунён захотел её прочитать. — Хэй, — говорит он. Его голос хриплый после сна. — Который час? — Час сорок восемь. Осталось чуть больше двух часов до того, как им нужно будет отправиться на саундчек. Сунён вытягивает руки над головой и чувствует, как приятно хрустят плечи. Сон помог восстановить силы. — Ты собираешься плавать? — Сунён свешивает ноги с шезлонга. Его вопрос прерывается третьим криком, в этот раз сопровождаемый всплесками. Сынкван наконец падает в воду. Мингю вскрикивает и бомбочкой прыгает в воду вслед за ним. — Веселись, — качает головой Вону, не отрываясь от книги. Сунён подходит к краю бассейна. Плитка под его босыми ногами горячая — настолько горячая, что может обжечь. Это по-странному приятное ощущение. Он на мгновение замирает на солнце, шевеля пальцами ног. На ближайшем ряду шезлонгов сидит пожилая пара с маленьким мальчиком, вероятно, внуком. Он одет в ярко-красный купальник с Человеком-пауком и смотрит на Сунёна. Сунён широко улыбается и машет ему рукой. Ребёнок застенчиво отводит взгляд, но бабушка улыбается в ответ. Сунён скучает по своим маленьким кузенам. Внезапно его охватывает очень сильное, сбивающее с толку чувство: он далеко от дома. Он в Сингапуре, блять. После того, как провёл половину весны в Японии и половину лета в Калифорнии. Как невероятно. Как ужасно. Сунён чуть было не развернулся, чтобы позвонить отцу, но в этот момент из-за раздвижной стеклянной двери выходит Минхао и Хансоль. Солнце застаёт их смеющимися. Сунён поднимает руку в знак приветствия. — Хён, ты идёшь? — кричит ему Хансоль. Он снимает с себя рубашку и бросает её на пол рядом с шезлонгом Вону. Минхао следует его примеру. — Да! — Сунён садится на краю бассейна, опуская ноги в воду по щиколотку. Вода приятно прохладная. — Ну, я тут поплескаюсь. На самом деле, он не особо умеет плавать. Во всяком случае, не так, как другие. Вот Джошуа сейчас идеально плавает на спине в глубоком конце бассейна. Сунён не из завистливых, но если бы был, то завидовал бы именно этому: навыкам, на отработку которых у него нет времени. Плавание. Сноубординг. Брейк-данс. Игры. — Конечно, — любезно отвечает Хансоль. Сунён несколько раз сильно качает ногами, взбалтывая воду, словно разъярённый подводный зверь. Брызги попадают ему на бёдра и смачивают подол плавок. В другом конце бассейна Мингю и Джонхан пытаются друг друга утопить. Ну, благо безуспешно. Хансоль заходит в воду и направляется к ним. Минхао присоединяется к ним не сразу. Вместо этого он садится рядом с Сунёном. В этом туре у него темно-каштановые волосы, неуложенные и мальчишеские. Если Сунён чувствует себя вдали от дома сейчас, то что чувствует Минхао — что он, должно быть, чувствовал последние три года после переезда заграницу — он не может себе даже представить. Они, конечно, говорили об этом раньше, но не в последнее время. — Мёнхо-я, — внезапно говорит Сунён, пододвигаясь ближе так, что их бёдра соприкасаются. — Как часто ты скучаешь по Аньшаню? — Как часто? Что ты имеешь ввиду? Сунён думает. — Наверное, сколько раз в год ты думаешь об этом? Как часто тоскуешь по дому? Вот что нравится Сунёну в разговорах с Минхао в последнее время: он всё воспринимает серьёзно. Он не отвечает сразу. Он обдумывает вопрос, не отрывая взгляда от синего хаоса на другом конце бассейна. Когда ветерок колышет пальмы, он вздрагивает. — Это не то, о чем я постоянно активно размышляю, — Минхао почёсывает комариный укус на шее, маленькое красное пятнышко. — Но, вероятно, я чувствую себя так каждый день. — Оу. — Не в плохом смысле, — быстро добавляет Минхао. — То, что я тоскую по дому, не значит, что я хочу вернуться домой. Это имеет смысл? — Да, имеет. — Почему ты спрашиваешь? Сунён до белых костяшек сжимает пальцами бортик бассейна: — Это самое долгое время, которое я провёл не в Корее. Это заставило меня задуматься о тебе и Джунхуэе. — Тебе лучше поговорить с Джунхуэем, — Минхао пожимает плечами. — Он не позволяет таким вещам взять над ним вверх. У него есть хорошие советы, если тебе не по себе. — Но мне нравится разговаривать с тобой. Сунён просто честен. Он слишком поздно понимает, что это прозвучало так, будто ему не нравится разговаривать с Джунхуэем, что не является правдой. Ну. Ему сложнее разговаривать с Джунхуэем, который редко говорит то, что на самом деле думает. Сунёну больше нравится стиль Минхао. Он ценит его принципиальность. С Минхао никогда не бывает никакого позерства или хождения вокруг да около. Разговаривать с ним — всё равно что смотреть в центр чистого, спокойного озера. Сунён собирается поправить самого себя, — делает вдох и всё такое, — но замирает. Уши Минхао ярко-розовые. Розовые, как хризантемы. Розовые, как восход солнца над океаном. Это застаёт Сунёна врасплох. Он сотни, тысячи раз видел, как Минхао краснеет, но в этот раз действительно не было никакой очевидной причины. Он сказал что-то странное? — Спасибо, — мямлит Минхао. Он неотрывно смотрит на их ноги в воде. Сунён решает не обращать на это внимания. Возможно, Минхао сегодня стеснителен. В таком случае, Сунёну надо будет сделать ему ещё несколько комплиментов до конца дня. Мальчик в купальнике с Человеком-пауком ковыляет к ступенькам и начинает спускаться в воду. На руках у него огромные розовые надувные рукава, и он всё время оглядывается, будто переживает, что его семья уйдёт без него. Самое милое создание по эту сторону от экватора. Они вместе наблюдают за ним несколько секунд. Сунён обнимает Минхао за плечи, чтобы указать на вендинговый аппарат на другой стороне огороженной лужайки. Повернувшись, Минхао сжимает руку Сунёна на своём плече. С другой стороны бассейна Мингю машет обеими руками и одними губами произносит толкни его! Сунён не делает этого. Он притворяется, что делает, пока Минхао не начинает хихикать и подыгрывать, неловко плюхаясь в воду. Это тоже мило. Минхао зачёсывает волосы назад и подходит к Сунёну, становясь между его бёдер. Под таким углом ему приходится чуть закинуть голову вверх, чтобы встретиться с ним взглядом. Его руки опускаются на неровный край бассейна: — Идём к нам. Есть что-то ужасно интимное в том, чтобы видеть кого-то насквозь промокшим. Сунён никогда раньше этого не замечал. Вода смягчает черты Минхао, подчёркивает его простое, красивое лицо. Не задумываясь, Сунён протягивает руку, чтобы поймать капельку воды, свисающую с мочки уха Минхао, как бриллиантовая серьга. Минхао кладёт руки на колени Сунёна. Внутри у того что-то сжимается. Сунён отталкивает Минхао за плечи. Он спрыгивает в воду и прижимает Мингю к бортику бассейна. Они почти опаздывают на саундчек.

В: На протяжении всей сегодняшней съёмки и интервью, Хоши продолжает выделяться. Он кажется очень взрослым по сравнению с его ровесниками, а ещё кажется жадным.

ДН/T8/Дж: Это правда!

ДН: В SEVENTEEN нет никого, кто не был бы жадным. Так как Хоши-хён — лидер перфоманс юнита, во многих случаях он с энтузиазмом идёт вперёд. А ещё потому, что его очень подстёгивает чувство вызова.

ХШ: Я думаю, это большая ответственность. Быть лидером перфоманс юнита. Спасибо мемберам за то, что они следуют за мной и помогают мне.

— интервью для Dazed Korea перев. jyeoshin и kass на what17says, источник SM_LIP-BALM

— Мне кажется, я обгорел, — Сунён разводит руками так, будто они его лично оскорбили. — Разве они не выглядят красными? Джихун отрывает взгляд от раковины. Капли воды стекают по его розовой переносице и скапливаются у подбородка. Он вытирает лицо полотенцем, а затем рассматривает руки Сунёна в зеркале как следует: — Да не особо. Болят? — Немного. — Мы здесь меньше дня. Сомневаюсь, что ты уже успел обгореть. — Но в Маниле очень солнечно, — спорит Сунён. Джихун хмыкает и закрывает между ними дверь. Обгорел он или нет, Сунён никак не может успокоить странный зуд кожи. Он возвращается в свой уютный гостиничный номер и меряет его шагами. Город за окном переливается, словно горстка блёсток в темноте. Может он просто нервничает перед завтрашним выступлением. Сунён думал, что к этому времени, к их последней остановке в туре, он уже привыкнет к расписанию, но вот он здесь — всё ещё нервный и слишком взволнованный, чтобы улечься. Сунён падает на кровать. У него в телефоне несколько непрочитанных сообщений. Сердито-красное уведомление напоминает ему, что он не писал симпатичной девочке из подтанцовки с занятий по современному стилю с тех пор, как покинул Сеул. Прошло, конечно, три месяца, но в свою защиту он может сказать, что летал по всему миру. Может, она захочет встретиться в ближайшее время. Когда Сунён вернётся. Он может представить как это было бы: пить зелёный бутилированный чай в парке у реки Хан, кутаться по самые уши в пуховики, шарахаться от любого, кто подойдёт слишком близко. Было бы приятно снова её поцеловать. Он пялится в потолок. Он никому не пишет. Тяжело поддерживать взаимоотношения с людьми, которые вне индустрии. Даже его мать на днях намекнула ему, что хотела бы видеть своего сына почаще. — Иногда, — сказала она, — я переживаю, что у тебя слишком много амбиций. Это заставило Сунёна запереться в туалете за кулисами и глубоко вздохнуть, чтобы преодолеть чувство вины. Когда Джихун возвращается, в комнату врывается сладкое облако пара от душа. Эвкалипт и масло ши. Дешёвый хлопок. Пыль. Все странные, всепоглощающие запахи отелей слились в один тёплый поток. В последнее время Сунёна это успокаивает. Он прикрывает глаза. Джихун бросает на него взгляд и говорит: — Ты не хочешь домой. — Я не готов к тому, что это закончится, — признаётся Сунён. — Мне нравится быть в туре. — Мне нет, — Джихун вытирает волосы полотенцем. Ему срочно нужно покраситься, его розовые волосы посеребрились у корней. Его голос смягчается. — Но мы вернёмся в следующем году. Скорее всего, в третьем квартале. До этого времени ты сможешь дожить. — Иногда я забываю зачем мы это делаем, — Сунён перекатывается, чтобы лучше видеть Джихуна. Ему не нужно объяснять, что он имеет ввиду. — Единственное, когда действительно чувствуешь, что оно того стоит, — во время выступления. Понимаешь? — Ага. Я понимаю. Но мы и дома можем выступать. — Тоже верно, — мямлит Сунён. Но это так хорошо звучит: я сейчас в мировом турне. Я лечу из Куала-Лумпура в Тайбэй! — Моя цель в следующем туре — не пропустить ни одной остановки. Лицо Джихуна мрачнеет: — Сунён-а. Это не твоя вина… — Я знаю! Но это всё равно было херово. Энтерит. Сунён никогда раньше даже не слышал о таком дерьме. Это выбило его и в Чикаго, и в Лос-Анджелесе, живот горел и пульсировал так, будто он съел горсть тлеющих углей. Время было настолько неудачным, что он переживал о том, не нарушил ли он гейсу, сам того не осознавая. Может, Вону решил отлить посреди ночи и оставил Сунёна одного в гостиничном номере. Но Вону настаивал, что такого не происходило, что он никогда бы не совершил такую ошибку. Каждый из предыдущих соседей Сунёна говорил то же самое. Джошуа. Джонхан. Минхао, который делил с ним комнату всего на одну ночь в Сайтаме перед тем, как перебраться в комнату к Мингю, чтобы сплетничать. Ну или чем эти двое там страдали по ночам. В любом случае, Сунён полон решимости к следующему туру стать сильнее. Как физически, так и морально. — Хочешь завтра утром сгонять в спортзал? — спрашивает Сунён. — Ты спрашиваешь меня? — фыркает Джихун. — Я думал, этот день никогда не настанет. — Моя вторая цель к следующему туру — выглядеть как Минхо. — Блять. Тогда тебе предстоит долгий путь. Сунён кидает одну из подушек в голову Джихуна. Завтрак на следующее утро проходит спокойно. К счастью, в восемь утра буфет пуст. Это одни из самых любимых моментов Сунёна в туре: редкие сонные перерывы, когда он может расслабиться с кружкой растворимого кофе и слишком сладким пирожным в руках, наслаждаясь болью в мышцах от нагрузки на ноги. Он вспоминает море лайтстиков прошлым вечером. Он старается запечатлеть в памяти моменты с концертов. Бороться с выбросом адреналина и дезориентацией в свете софитов непросто, но Сунён твёрдо уверен, что это время стоит запомнить. Его молодость. Его страсть. Его восхождение по лестнице славы. Джихун жуёт с открытым ртом, сидя на другом конце стола, и сухие коричневые крошки протеинового батончика сыпятся на его рубашку. Наверное, прямо, блять, сейчас он сочиняет в своей голове бридж. Из окна открывается вид на пальмовую рощу и серебристую верхушку соседнего отеля. Сунён замечает своё блёклое отражение и теребит вьющуюся светлую чёлку. Какой цвет волос ему выбрать в следующий раз? Оранжевый? Голубой? Если он спросит об этом в твиттере, это будет забавно? Хансоль и Сокмин в конце-концов подходят к столу и жадно поглощают маленькие красные сосиски. Волосы Хансоля торчат, словно пушистые пучки травы. — Как спалось, парни? — Сунён кивает в знак приветствия. Сокмин хмыкает. Хансоль дожёвывает и вытирает рот. Он смотрит на Сунёна и говорит максимально серьёзно: — С Сокмином очень тяжело жить в комнате. Мы можем поменяться во время следующей остановки? Сунён разражается смехом. Кофе проливается на скатерть. Сокмин замирает с вилкой на полпути ко рту и смотрит на Хансоля широко распахнутыми, преданными глазами: — Эй! В смысле тяжело? Я таскал наше бельё в стирку, разве нет? — Твои будильники это пиздец. — Это не моя вина. Я должен просыпаться до рассвета. — Да я знаю, — теперь Хансоль выглядит огорчённым. Он милый по утрам, всегда очень сонный ещё несколько часов после пробуждения. — Я не виню тебя за твою гейсу. Просто мы были соседями уже несколько недель. Мне кажется, недосып начинает сказываться на мне. — Это длится всего лишь с Тайбэя. — Когда это было? — У нас нет следующей остановки, знаешь ли. Сегодня последнее выступление, — к счастью, вмешивается в разговор Джихун. — Оу. Верно, — Хансоль спокойно возвращается к своим сосискам. — Не суть. Сокмин дуется еще целый час. Он продолжает драматично признаваться Джонхану в любви, утверждая, что скучает по своему бывшему и любимому соседу по комнате. Джонхан терпит это, поглаживая его по голове и одобрительно кивая. Шутка продолжается весь день; благо, у Хансоля терпения больше, чем у святого. Вот почему эти двое так хорошо работают вместе. Даже если большую часть времени они кажутся противоположностями. Сунён наблюдает за ними и посмеивается в рукав. Позже, когда Сынкван ругается на Сокмина за то, что шутка зашла слишком далеко, Сунён вмешивается. Голосом бабушки Сокмина он просит того сделать селфи, просто чтобы рассмешить их. У него получается. Шоу вышло невероятным. Одним из лучших. Сунён чувствует себя как на иголках, когда спешит за кулисы. Адреналин заполняет гримёрку, у него кружится голова, его пьянит эйфория. Он за тысячу километров от дома, и целый стадион незнакомцев выкрикивал его имя на протяжении нескольких часов. Ахуеть. Ахуеть! — Не могу поверить, что это закончилось, — Сынкван комкает подол своего костюма принца в руке. Он садится на диван, шмыгает носом и размышляет вслух, — Три месяца, вот так просто. Что за путешествие. — Сынкван-а, ты что, плачешь? — воркует Сокмин. — Тащите сюда съёмочную группу, — шутит Сунён. Сынкван шлёпает его по плечу. Джунхуэй смеётся. Они никогда так быстро не переодевались после концерта: всего двадцать минут и вся группа уже рассаживается по машинам. Небо тёмное, как свежий ушиб. От влажности чистая рубашка Сунёна прилипает к его телу. Всю дорогу до отеля он дёргает ногой, даже когда Чан просит его перестать, и постоянно проверяет соц. сети. Они в тренде в новостях на Naver? В твиттере? В ютубе — в ютубе есть тренды? Он публикует селфи на Fan Cafe с целой вереницей сердечек и огоньков. Все, как один, перевозбуждённые, они расходятся по своим комнатам; состояние бредовое. Очень быстро становится очевидно, что никто не собирается спать, и никто не хочет оставаться в одиночестве. Они расходятся. Мингю собирает группу, чтобы пойти в клуб. Сунён по итогу оказывается в небольшом кругу людей на полу в комнате Джошуа и Джонхана и руками ест жареную курицу. — Господи, это пиво очень хорошее, — Сокмин поднимает кроваво-красную банку и смотрит на неё с недоумением. Он спихивает её в руки Сунёну. — Попробуй. — Ммм, — оно хорошее. Тёмное и не слишком пенное. Горьковатое, как Сунён и любит. — Супер. Передашь мне одно? Джонхан тянется через его колено за пачкой соуса. Обычно, Сунёну кажется, что Джонхан выглядит слишком хорошо, чтобы быть настоящим, — тот самый тип красоты, которого не существует в реальной жизни. Но сегодня вечером он ещё не успел умыться, и макияж размазался по его щекам. Сегодня он выглядит как человек. Выглядит осязаемо. Сунён, не задумываясь, наклоняется в его сторону и ложится Джонхану на колени. Джонхан смотрит на него на секунду дольше, чем нужно. Он ухмыляется: — Хоши-я сейчас напьётся. — Ну, не с одного пива, — смеётся Сунён. Не без усилий он возвращается на своё место. — Эй, кто-нибудь ещё хочет? Минхао неуверенно поднимает руку. Его влажные тёмные волосы вьются на кончиках, словно маленькие молнии. Сунён бросает ему банку, и Минхао с лёгкостью её ловит. Он тепло и немного сонно улыбается Сунёну. — Вы слышали крики во время Un Haeng Il Chi? — внезапно говорит Сынкван, выскакивая из импровизированного гнезда у кровати. — Это было… Вау. Я никогда не слышал ничего подобного. От восторга голоса смешиваются. — Да. Ахереть. — Нам стоило бы снова выйти в лайв и поблагодарить фанатов, нет? — … будем дома завтра. Даже не верится… — Да не, не надо. Мы уже начали пить… Разговор перескакивает с одного на другое. Каждому есть что сказать о толпе, или о курочке, или о проблемах с костюмом Вону за кулисами, когда его провод застрял в молнии, и он танцевал половину Don’t Wanna Cry, заложив руки за спину, чтобы поправить ткань. Сунён за всем следит. Он перескакивает с темы на тему, как птица, маневрирующая в воздухе. Один час и два пива спустя, Сунён правда пьян. И ему тепло. И он счастлив. И чувствует себя хорошо. Он увлечённо спорит с Сокмином о последней дораме, которую они вместе смотрели, его ноги перекинуты через ноги Сокмина, их лодыжки стучат друг об друга. На фоне тихо играет инди-поп. — Актёрская игра была великолепной, — жестикулирует Сокмин. Его глаза стеклянные от пива. — Как звали актрису? Сон Хе Гё? Она реально красотка. — Тебе всегда нравятся нуны постарше. — Ну, а кто ещё мне должен нравится? — лепечет Сокмин. По какой-то причине Сунён вспоминает Сон Джунги. Его коротко постриженные волосы, пристальный взгляд, непринуждённая улыбка. Исполнитель главной мужской роли был таким же красивым в этой дораме. Сунён уже открывает рот, чтобы сказать это — но может это будет странно? Сокмин может подумать, что он имеет ввиду что-то серьёзное. Разговор и так уже какой-то спутанный в пьяных мозгах Сунёна. Он передумывает в последнюю секунду. — Чон Суджин! Знаешь, Вону её родственник. — Да, конечно, — смеётся Сокмин и делает глоток своего напитка. Сунён откидывает голову на кровать: — Сцена поцелуя была лучшей в этой дораме. Помните? Это было очень романтично. — Ага, ага, — Сокмин настойчиво кивает. Целоваться так приятно. Сунён ни с кем не целовался с начала тура. Хотя нет — была девчонка в баре. В Бангкоке? Должно быть, там. От неё пахло розами, и её ногти были покрашены в чёрный. Сунёну казалось, что она пиздецки крутая. Еще и гибкая. — Хён? Приём? — Сокмин толкает его ногу. — Прости, что ты сказал? — Сунён часто моргает. Сокмин просто смеётся. У него лучший смех в мире, такой, что всё его лицо перекашивается. Сунёну хочется вырвать этот звук из воздуха и съесть его. Кто-то выключает дополнительную лампу. По комнате пробегает приятная рябь тени. Возникает ощущение интимностиъ — Ничего, — отвечает Сокмин. — О чем думаешь? — Эммм, — Сунён допивает своё пиво. Он не настолько пьян, но к чёрт с ним. Он неприлично выпячивает губы. — О том, как сильно я хочу поцелуй. Иди сюда, Сокмин-а! Начинается хаос. Сокмин плашмя бросается на пыльный ковёр, чтобы избежать поцелуев Сунёна. Он цепляется пальцами рук и ног за пол, жмурится, и смех вырывается из его груди. Погоня пробуждает что-то первобытное в мозгу Сунёна. Ему нужно поймать Сокмина. Ему нужно доползти и оставить на его щеке небрежный, влажный поцелуй. — Помогите, — стонет Сокмин. Он издаёт те самые звуки старых китов, которые обычно означают, что он вот-вот рассмеётся настолько сильно, что заплачет. — Хён целует меня! Помогите! Сунён поднимает голову. Никто и глазом не моргнул. Вону уже почти спит на кровати напротив, его очки съехали на нос. Джошуа и Хансоль увлечены разговором в углу. С этого ракурса Сунён даже не может разглядеть остальных. Кроме Минхао. Минхао смотрит. Он сидит в кресле у рабочего стола, скрестив под собой свои длинные ноги так, будто собирается заняться йогой. Его поза чертовски безупречна. Статна. По какой-то причине, когда Сунён встречается взглядом с Минхао, его сердце подскакивает к горлу. Сунён понимает, что он красивый. До глупого красивый. Несколько месяцев назад Минхао сделали губы — сделали совсем немного пухлее, достаточно, чтобы привлечь внимание. Теперь они розовые и блестящие, когда Минхао облизывает их. Привлекает внимание. Определённо. Сунён перестаёт думать. — Ты тоже? — Сунён вскакивает, оставляя Сокмина наедине с его драматизмом. Он прижимается к Минхао в кресле, кладёт руку на его костлявые плечи. Заставляет его запрокинуть шею назад, чтобы посмотреть на Сунёна. В его глазах мерцает свет лампы. — Что? — Минхао улыбается так медленно, словно ничего не может с собой поделать. — Хочешь поцелуй, Мёнхо? Сунён выпячивает губы и наклоняется к нему ближе. Но Минхао отшатывается. Его улыбка исчезает: — Ты… не смей. Ты пьян. Сунён мгновенно останавливается. Он убирает руку и выпрямляется. Он бы покраснел, но его лицо уже красное от алкоголя. Ах. Упс. Конечно, Минхао не хочет… Он бы не позволил… — Я просто шучу, — весело говорит Сунён. Затем, для пущей убедительности, он смеётся: ха-ха-ха. Он делает глубокий вдох и заставляет себя расслабиться, чтобы сбавить тон. — Эй, ты хорошо поработал на концерте сегодня. Ты становишься всё громче. Минхао ничего не отвечает. Его лицо становится белым, словно полная, ослепительная луна. Он продолжает смотреть на Сунёна глазами, полными ужаса. Беззвучно. Зябкий страх разливается у Сунёна в груди, что внезапно отрезвляет его. Что-то не так. Сунён встаёт перед Минхао, заслоняя его от остальных в комнате: — Что такое? Ты в порядке? — Я думаю… — голос Минхао резкий и напряжённый. Он смотрит на их так называемую вечеринку за спиной Сунёна. Он морщится и выглядит так, будто ещё десять секунд и он расплачется, чего Сунён никогда не ожидал от Сю Минхао. Ладно. Это не шутка. Это по-настоящему. Что ему делать? Что бы сделал Сынчоль? — Ты хочешь поговорить об этом? — спрашивает он. Минхао молча кивает. — Пойдём в твою комнату, — решает Сунён. Минхао хватает Сунёна за руку. Облегчение наступает мгновенно; вероятно, Сунён не был причиной страха Минхао, если тот всё ещё готов сплетать их пальцы. Они тихо покидают комнату. Дверь с щелчком закрывается. Никто их не окликает. В коридоре они несутся так быстро, что с красно-золотого узорчатого ковра поднимается пыль. Ладонь Минхао влажная. Он сжимает руку Сунёна так сильно, что у того начинают болеть кости в запястье. Видно, что он изо всех сил держит себя в руках. Сердце Сунёна начинает бешено колотиться в груди. Что могло так сильно расстроить Минхао? Этот дурацкий почти-поцелуй? Концерт? Минхао открывает дверь свободной рукой. Комната, которую он делит с Мингю, ничем не отличается от всех остальных — две кровати, один письменный стол, одно кресло, один крошечный телевизор, — но пахнет здесь гораздо лучше. Сандаловым деревом и ультра-дорогим лосьоном после бритья Мингю. Сунён включает свет. Они сидят бок-о-бок на кровати. Минхао на него не смотрит. Тишина густая и истлевшая. Сунён чуть ли не задыхается из-за неё. — Скажи, если что-то не так, — начинает он. — Ты выглядишь… расстроенным. Минхао открывает и закрывает рот. Он пристально смотрит в потолок: — Мне так жаль, — его голос срывается на гласных. — Мне очень жаль. Я нарушил гейсу. У Сунёна пол уходит из-под ног. Его сердце на одно ужасное мгновение замирает в груди. — Что? — хрипит он. — Ты уверен? — Да. Я чувствую это, — Минхао прижимает ладонь к груди. Его большой палец касается родинки на шее. — Вот здесь, словно тень. — Как? — Когда ты… Я не подумал. Я отказал тебе, когда ты попытался поцеловать меня в щёку. Я не смог… — Оу, — Сунён отпускает руку Минхао. — О, боже. Внезапно Сунён понимает. Он помнит… Он должен был помнить… 7 ноября 2015 года. Температура упала ниже нуля. Осины отчаянно пытались сохранить свои последние золотые листья до наступления зимы. Это произошло сразу после того, как они переехали в новое общежитие. Три кровати, три ванные комнаты. Верх роскоши! Сунёну всё ещё приходится делить кровать с перфоманс юнитом, Вону и Хансолем, но это лучше, чем делить её со всеми. У них было примерно десять часов до следующего расписания. Сунён планировал проспать все десять из них, завернувшись в дополнительное пуховое одеяло, чтобы унять дрожь. В кои-то веки его живот был приятно полон барбекю, который он купил неподалёку. Его пальцы всё ещё пахли чесноком и самгёпсалем, когда он подносил их к лицу. Сунён уже практически спал, когда Минхао сел на нижнем ярусе кровати и сказал: — Я получил свою гейсу. Сон как рукой сняло. Адреналин ударил прямо в грудь. Сунён выбрался из-под одеяла и наклонился, волосы упали ему на лицо. — Что это? — Джунхуэй уже запрыгнул на койку Минхао. — Это тяжело. Это очень тяжело. — Все в порядке, — пробормотал Сунен. — Мы поможем тебе. Джунхуэй протянул руку, чтобы взъерошить светлые кудряшки Минхао, спутавшиеся ото сна. Минхао попытался оттолкнуть его руку, но замер. Джунхуэй дважды похлопал его и нахмурился. Сунён протёр глаза. Вону сел в своей кровати и включил лампу. Комната ожила в предвкушении. Минхао должен был сообщить СЕО в течение часа, чтобы можно было отправить зашифрованное письмо всем мемберам и вышестоящим менеджерам… Но сейчас здесь были только они, жавшиеся друг к другу в темноте. — Давай, — подбодрил Сунён. — Ты можешь рассказать нам. Минхао взглянул на Джунхуэя и медленно и вдумчиво произнёс что-то на китайском. Лицо Джунхуэя вытянулось. Пока Минхао обдумывал перевод в голове, на долю секунды воцарилась ужасная, напряжённая тишина. Когда он взглянул на Сунёна, его глаза были полны страха. — Всегда принимай то, что тебе предлагают физически, — сказал он. Оу. Сунён всегда переживал моменты, меняющие его жизнь, как-то, что можно увидеть за сотню километров. Смерть бабушки. Утрата детского дома. Его гейса. Всё это мелькало на заднем плане его будущего, как холмы, которые становились всё больше по мере приближения; он знал, что всё это будет за много лет до того, как оно произошло. В этот раз всё было по-другому. Это было чем-то неожиданным и как будто далёким от его собственной жизни. Но кровь Сунёна всё равно застыла в жилах. Он никогда не слышал о более ужасной гейсе, чем эта. Он не ожидал ничего настолько жестокого. Как нечестно. Как хуёво. Как сложно. Если бы они всё ещё были трейни, вероятно, Минхао уже завтра был в самолёте до Китая. Pledis не захотел бы с этим разбираться. Но теперь они застряли в этом вместе с ним; по закону, они не могли ничего поделать с нанятым сотрудником. Были законы против подобных действий. Сунён открыл рот, намереваясь что-то сказать, — банальности, утешения, заверения, хоть что-нибудь, — но не смог вымолвить и слова от пронзившего его ужаса. Минхао прикрыл лицо руками. Джунхуэй подошёл к нему, намереваясь погладить, но остановился буквально за секунду до того, как прикоснуться. Он посмотрел на Сунёна и нахмурился. Траектория всей жизни Минхао изменилась. Речь теперь шла не о том, чтобы стать знаменитым — речь шла о его безопасности. Вону приходилось нелегко быть айдолом, который не мог лгать. Представьте себе айдола, который не мог сказать «нет». Что из этого вообще хуже? После этого Сунён ещё на протяжении нескольких часов не мог заснуть. Он смотрел в потолок и делал вид, что не замечает как Минхао снизу ворочался с боку на бок, словно море в шторм. Он попытался заснуть. У него не получилось. Теперь это обретает смысл. Сунён вспоминает, как он наклонился к Минхао, сидевшему в кресле за рабочим столом, как Минхао отпрянул и сказал «ты пьян». — Это моя вина, — кричит Сунён. Он весь сжимается. В горле встаёт ком. Моментально подступают слёзы. — Мне так жаль. Я должен был быть осторожнее. Минхао яростно трясёт головой: — Нет. Ты просто был самим собой. Я психанул без всякой на то причины. — Ты не хотел, чтобы я тебя дразнил! Ты не психанул. Я не хотел… заставлять тебя… — Сунёну становится плохо. В комнате не хватает воздуха. Его пальцы сильнее сжимают одеяло. Минхао не может сказать «нет». Это правда, с которой Сунён живёт уже почти два ёбанных года. У них было долгое совещание по этому поводу, — только между участниками, без менеджеров, — на котором они установили чёткие границы. Ничего не давать Минхао, если он не попросит об этом прямо. Никогда ничего ему не бросать, на случай, если он не сможет поймать. Не бить его, если он проиграл. Минхао дал полное разрешение на то, чтобы другие могли обнимать его или держать за руку, но на этом всё. Всё. — Я должен принимать то, что мне предлагают, не участвовать в этом. Так что если я не сжимаю вашу руку в ответ, тогда вам стоит отпустить. Система была кривоватой, но она работала. Нет никаких оправданий тому, что он забыл об этом. Тема поцелуев никогда не поднималась. Сунён поставил Минхао в то положение, в котором ему пришлось нарушить свою гейсу. Он поставил Минхао в то положение, где он не мог сказать «нет». Он сделал немыслимое. — Я не виню тебя, — с чувством говорит Минхао. — Это была случайность. Я просто хотел… Сунён. Посмотри на меня. Сунён зажмуривается. Он не может смириться с тем, что натворил. Предал доверие Минхао. Из всех людей. Боже. Он не может дышать. Он прикрывает рот рукой. Он не заслуживает того, чтобы плакать сейчас, он должен это исправить, он должен это исправить, потому что это его работа как лидера и хёна… Он делает глубокий, прерывистый вдох и открывает глаза. Ещё один глубокий вдох. Комната вокруг снова становится чёткой, становясь ровной и залитой светом. Лицо Сунёна становится серьёзным, когда он поворачивается к Минхао. Он опускается на ковёр и встаёт на колени, намереваясь извиниться. — Прекрати. Прекрати, — Минхао берёт его за плечи и рывком поднимает вверх, прежде чем он успевает начать. — Из-за тебя мне становится только хуже. Сунён теряет равновесие и спотыкается, цепляясь за костлявое плечо Минхао. Прежде чем он успевает отстраниться, Минхао хватает его лицо обеими руками. Они будто падают с края света. Всё остальное замолкает. Исчезает. Минхао заставляет Сунёна посмотреть на него. По-настоящему посмотреть. Его широко распахнутые глаза на мокром месте, но руки не дрожат. — Я всё исправлю, — мямлит Сунён. — Я обещаю. Что бы ни случилось, я помогу тебе. — Хорошо, — кивает Минхао. — Может, всё будет не так уж плохо. Это было совсем небольшое нарушение. Меньше секунды. — Я не думаю, что это так уж важно. Сунён с трудом сглатывает. Ком в горле сжимается. Он очень мало знает о последствиях нарушения гейсы, чтобы говорить об этом с уверенностью. Никто из его семьи не был в подобной ситуации. Всё, что он слышит сейчас, — голос пастора из старой церкви матери, одного из многих, кто утверждает, что гейса была послана людям Богом, чтобы наказать их за высокомерие. И этот голос громко кричит: Нарушить гейсу значит ослушаться Его слова. Нарушить гейсу значит повернуться лицом к Аду. Ну и хуйня. Минхао убирает руки от лица Сунёна и порывается взять его за руку, чтобы притянуть ближе. Сунён отшатывается от него. — Нам не стоит… — Сунён исправляется, — мне не стоит. Минхао резко и жёстко отвергли. Сунён никогда не испытывал к себе такого отвращения, как сейчас; это просто ужасно, это обжигает ему горло. Он смаргивает подступившие слёзы. Плакать прямо сейчас — верх эгоизма, поэтому он не плачет, но отсаживается на кровать напротив. Он не может сейчас доверять себе. — Даже если ты не считаешь, что это моя вина, — говорит Сунён, — я всё ещё чувствую свою ответственность. Я не дам тебе пройти через это в одиночку. Минхао прижимает колени к груди, впиваясь ногами в носках в дешёвое бежевое покрывало: — Это не только твоя вина. Мы оба проебались, — он делает глубокий, прерывистый вдох. — Но мне страшно. Я имею ввиду… Как ты думаешь, что со мной будет? По-настоящему. У Сунёна скручивает живот. Он, блять, понятия не имеет. Есть какие-то маргинальные группы — хиппи, которые зарабатывают на жизнь предсказанием неудач, но он не знает где их искать. Да и в целом не знает, верит ли он в подобные практики. Что он может предугадать, так это реакцию мемберов: шок. Горе. Разочарование, особенно со стороны хёнов. Хуже всего то, что они будут бояться. За Минхао. За самих себя. Сейчас их судьбы переплетены. Неудача для одного из мемберов может означать неудачу для них всех. — Я не знаю, — отвечает Сунён. — Это может быть что угодно. Правда, это может быть что-то незначительное. — Диспатч не должен узнать. — Они не узнают. — Но я должен… Я должен рассказать остальным, — Минхао трёт щёки тыльной стороной ладони. — Мне стоит сейчас позвонить в компанию? Их вылет домой запланирован на завтрашнее утро. Сунён представляет, как они звонят СЕО после полуночи и сообщают самую ужасную новость за всю их карьеру. Тяжело сказать, как он отреагирует. Если он разозлится настолько, что накажет Минхао… Примет необдуманное решение, несмотря на все условия контракта… — Пока нет, — решает Сунён. — Мы можем разобраться с этим завтра. Я посплю сегодня здесь. Мингю поменяется со мной. Тебе пока не стоит никому рассказывать об этом. Минхао обдумывает это. Его поза изменилась; теперь он сидит сгорбившись и защищаясь, словно раненое животное. Год назад он бы без колебаний последовал совету Сунёна. Теперь он встаёт и закрывает шторы, прежде чем заговорить. — Мне сначала надо позвонить родителям, — говорит он. — Да. Конечно. Вот оно. Последний гвоздь в крышку гроба. Родители Минхао теперь будут презирать Сунёна. А как иначе? Он опускает голову и делает вид, что изучает пол, пряча своё ужасное, навязчивое чувство вины. Шелестя тканью, Минхао мягко кладёт руку на шею Сунёна. Сунён уходит от его прикосновения. Когда он поднимает голову, Минхао уже запирается в ванной. Проходит несколько мучительных секунд, прежде чем его голос, похожий на журчание реки, доносится из-за двери. Сунён даёт себе клятву: в будущем он будет более осторожен. Чрезмерно осторожен. Он не будет даже смотреть на Минхао.