and I, light-eater

I disire—: I thirst. To be filled—: light-well — Natalie Diaz У Сунёна и Сынчоля давно не возникало нужды в серьёзном разговоре, они практически выросли из этого. Это мучительно. Сунён ёрзает в жёстком кресле, стараясь не умереть от чувства вины. Сынчоль вынужден повторить всё то, что уже сказал СЕО — что его поведение было безответственным. Что он подвёл группу. Что он виноват не меньше, чем Минхао. Что контракты их обоих под угрозой. Сунён знает. Боже. Он правда знает. Они уже два дня как вернулись в Сеул, и он не может думать ни о чём другом. С трудом может смотреть кому-то в лицо. Он прятался за широкими плечами Вону, прятался под собственными простынями, прятался в супермаркете в двух кварталах отсюда. Всё, что угодно, лишь бы сбежать. Сынчоль резко замолкает. Его голос подобен нежной протянутой руке: — Тебе есть что сказать? В этом зале для практик всего одно окно. Щурясь, Сунён смотрит на бледно-голубое небо, пока его глаза не высыхают. — Мне жаль, — непонятно зачем повторяясь, говорит Сунён, звуча пугающе искренне. — Я возьму всю ответственность на себя. Что бы ни случилось, я помогу ему пройти через это. Сынчоль вздыхает. Он проводит рукой по своим волосам, густым и тёмным. На подбородке у него щетина, которую он, видимо, не заметил, когда брился утром; Сунёну хочется протянуть руку и пощекотать его. Ему хочется вернуть воемя, когда он не был таким неудачником. По дороге из аэропорта в общежитие, Сунён залез в интернет и просмотрел сотни вариантов, которые вылезли по запросу что делать, если ты нарушил гейсу. Советы оказались бесполезными: подготовьте финансовую подушку, расскажите своей семье, меньше водите, на случай, если неудача свалится на вас в тот момент, когда вы будете ехать по шоссе со скоростью 100 км/ч. Будьте внимательны. Будьте бдительны. Вокруг нарушения гейсы существует определённая стигма. В приличной компании о таком не говорят. Но Сунёну бы хотелось иметь какую-то карту, указывающая, к чему это всё ведёт. Всё, что он знает — как-то, где-то, в течение нескольких следующих месяцев неудача настигнет Минхао. Часы обратного отсчёта висят над их головами, как ёбанный Домоклов меч. — Не дави на себя, — говорит Сынчоль. — Это была случайность. — Ага, — Сунён проводит рукой по лицу. Приятно слышать такие слова от Сынчоля, вне зависимости от того, насколько он искренен. — Я знаю. Они сидят в тишине. Сынчоль смотрит на него огромными глазами раненого оленя, те самые глаза, которые у него бывают только когда он плохо выспался или делает не очень хорошее эгьё. Ужасно. Сунёну хочется хлопнуть его по плечу и пошутить, но смеяться не над чем. — Вообще, компания ничего не сделает, — Сынчоль покусывает нижнюю губу. — Все эти разговоры насчёт контрактов были просто выпендрёжем. — Правда? — Я им не позволю, — Сынчоль качает головой. Сунён откидывает голову к стене. Он пялится в потолок. Он точно знает сколько рычагов влияния у Сынчоля есть против Pledis, — и их не так уж и много, — но всё же. За эти слова он тоже благодарен. — Спасибо. — Но всё же, я думаю, он были серьёзны по поводу перерыва, — Сынчоль сжимает его бедро чуть выше колена. — У нас ещё есть время до энкора. Может, тебе стоит провести выходные дома. Слёзы скапливаются в уголках глаз Сунёна. Его раньше никогда не просили уехать. Даже ради его же блага. — Окей, — шепчет он. Намъянджу ничуть не изменился. Несмотря на близость к Сеулу, Намъянджу скорее напоминает небольшой городок. Соседи здороваются друг с другом на почте. Каждую осень белые журавли, на зиму улетающие на юг, появляются на берегу ручья у начальной школы, словно соцветия хлопка. Лицо каждого кассира в супермаркетах знакомо; по ощущениям они, каким-то образом, работают там всю жизнь Сунёна. Прошло уже четыре года с тех пор, как Сунён переехал в общежитие, но он всё ещё с лёгкостью может ориентироваться в своём старом районе. Повернуть направо у хорошей мастерской по ремонту компьютеров. Пройти неровный ряд сосен, прячущих в своей тени велосипедную дорожку. Пройти остановку около станции седьмой линии метро и повернуть налево, вниз по склону холма, где с ярко-желтого дома и патруля в виде полосатых толстых кошек начинается жилой массив. Сунён слишком поздно осознаёт, что едет в свой старый дом. Блять. Он разворачивается и сворачивает в нужный район через три перекрёстка, где многоквартирные дома выполнены не совсем в одном стиле. Новое жилище его родителей затерялось среди других частных домов. Тонкая томатная лоза пробирается сквозь калитку. Сунён осторожно отодвигает её в сторону, чтобы не задавить петлями. Он чувствует запах тушёной свинины ещё даже не дойдя до крыльца. Смех его сестры, звонкий, словно колокольчик, доносится из открытого окна со второго этажа. Музыка родного дома окутывает Сунёна и впервые за много дней поднимает ему настроение. Распахну входную дверь, он кричит: — Мама! Твой любмый ребёнок дома! На кухне гремит что-то металлическое. Сунён не говорил им, что приедет. Когда он выбегает из-за угла, на лице его матери застывает выражение шока, она прижимает руку к груди и всем телом поворачивается к двери. Она визжит. Бросается обнимать Сунёна. Шмыгает носом ему в плечо, совсем чуть-чуть, отчего Сунён тоже начинает всхлипывать, а затем появляется его сестра, которая орёт на него за то, что он напугал ее до полусмерти, и требует сувениры из тура, и на один-единственный сияющий миг всё встаёт на свои места. Избегание приятно, пока оно продолжается. Сидеть дома со своей семьёй, смотря разные шоу, отвечать на самые разные вопросы о туре — как еда в Америке? Желудок в порядке? Ты снова забыл позвонить тёте в её день рождения? — каким-то образом помогает Сунёну успокоится. Он убирает со стола и складывает остатки свинины на завтра. Затем он выходит на улицу, чтобы помочь отцу с сорняками. Сунён всегда понимал положение, в котором они находятся. Всё его детство оба родителя работали на хорошей, стабильной работе, но они никогда не могли позволить себе посещать дорогие рестораны с барбекю, которые нравились его старым друзьям. Они не брали отпусков. В гостиной у них стоял один громоздкий компьютер, к которому почти не прикасались. У его родителей, по всей видимости, тоже было не так уж много друзей, во всяком случае, по определению Сунёна. У них были только полезные знакомства; знакомые лица, но не гости. Они были закрытыми, приземлёнными людьми. Особенно после того, как тело Сунёна начало танцевать на каждом третьем рекламном щите в Сеуле. Сунёну не хватит слов, чтобы описать то, насколько он восхищается своими родителями. Его отец пожертвовал многим: своим временем, энергией, здоровьем. Наблюдение за тем, как он сидит над стопками документов до глубокой ночи, стало важным воспоминанием для Сунёна, которое в том числе сформировало его. Раньше он думал, «когда-нибудь я хочу стать таким. Хочу обеспечивать свою жену и детей вот так». Сейчас он… Что ж. По крайней мере, он помогает деньгами родителям и сестре. Мечта о жене и детях всё больше и больше отодвигается куда-то на задний план. Сегодня закат окрашивает весь сад золотым цветом. На западе насыщенно розовые облака расцветают вокруг яркого солнца. Сунён тихо следует за отцом вдоль разномастного ряда горшков, срывая мёртвые листья и развеивая их по ветру. — Не устраивай бардак, — говорит его отец, поэтому вместо этого Сунён сжимает листья в ладони. С его отцом приятно проводить время вот так — молча. Работая спокойно, медленно. Наслаждаясь компанией друг друга и свежим воздухом. Раньше, когда он был совсем маленьким, они иногда ходили в горы, через редкий лес за городом. Однажды они даже доехали до Бухансана. Наконец, Сунён нарушает тишину: — Пап. Могу я задать вопрос? — Конечно. — Если ты нарушил что-то, — говорит он осторожно, — что нельзя никак исправить. Как бы ты извинился? Его отец останавливается перед фикусом в горшке. Большим и указательным пальцами он поглаживает лист: — Это зависит от того, что ты нарушил и перед кем ты извиняешься. — Перед кем-то важным, — Сунён колеблется. Он отвечает лишь на половину вопроса, и он уверен, что отец это заметил. — Ты можешь это заменить? — Нет. — Ты можешь сделать новое? — Не совсем. Отец Сунёна хмурится, глядя на дерево. Он проводит пальцами по гладкому бежевому стволу. Здоровый зелёный лист колышется прямо у его переносицы; Сунён наблюдает за тем, как он срывает его с ветки и вертит между пальцами. — Если любимый предмет исчезает навсегда, его отсутствие потом сильно ощущается, — говорит отец, осматривая ствол. На ветке осталась зелёная корка размером не больше булавочной иголки. Свидетельство сорванного листа. — Физическая потеря или утрата доверия. Если ты не можешь заменить то, что сломал, то, по крайней мере, ты можешь постараться никогда больше не ломать то, что принадлежит этому человеку. Ты можешь развивать эти отношения. Приоритезировать их. Дорожить им. Отец Сунёна поднимает лист и раскрывает ладонь, на которой тот лежит. Легкий ветер подхватывает его и уносит в небо, пока он не исчезает за крышей соседнего дома. — Или, — добавляет он, — ты можешь отпустить это всё и сократить потери. Сунён чувствует истеричный смешок, подступающий к горлу. Отпустить их отношения с Минхао — невозможно. Безумно. Даже если Seventeen распадутся завтра, Сунён будет думать о Минхао каждый день до конца своей жизни. И то же касается и остальных мемберов. Они семья во всём, кроме крови. Но другой вариант, в целом, имеет смысл. Это очевидно. Сунён обдумывает это, в то время как отец переходит к разложенным на полке суккулентам. — Я так и сделаю, — говорит Сунён. — Буду лучше относиться к этому человеку… конечно же. Спасибо. Отец Сунёна долго смотрит на него. Во взгляде сквозит понимание. Слово «нарушил», вероятно, выдало его; отец может догадаться, что он спрашивает о гейсе. Но пока что Сунён не готов рассказать всю историю. Может когда неудача придёт и они с ней справятся. Может быть, тогда он признает свои ошибки. — Ты хороший человек, Сунён-а. Доверяй своему сердцу, — наконец говорит его отец. Сунён отчаянно надеется, что это действительно так.

SEVENTEEN обновление Твиттера

[17’s THE8]

Я буду крепко держаться за ленту судьбы☄️☄️☄️☄️☄️☄️☄️☄️

И встречу тебя спустя годы

Пусть прекрасная сказка не исчезнет

Я буду ждать тебя здесь

—FYGYHAO

Вернувшись в Сеул, Сунён скидывает сумку в общежити и направляется в зал для практики. Вечер воскресенья. Он остался на ужин с семьёй, наваристый горячий сундубучиге с зелёным луком, — чертовски изыскано, — и он чувствует себя более энергичным, чем когда-либо с момента окончания тура. Ему не терпится потанцевать. Двух ночей на полу в спальне сестры было более чем достаточно, чтобы восстановиться. Лифт, поднимаясь, издаёт свой обычный несчастный металлический скрежет. Сунён прогуливается по коридору, по приятно пустому этажу, заглядывая в окна студий на случай, если Джихун где-то здесь. Сунён распахивает дверь в зал для практики. Мир перестаёт вращаться. Минхао здесь. Он растянулся перед зеркалами, его паучьи ноги разведены в почти шпагате. Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в фанеру, спина выгнута дугой. На его щеках проблескивает розовый румянец. Он выглядит… Дверь за Сунёном закрывается. Минхао распахивает глаза. Он поворачивается и достаёт наушники, начиная улыбаться ещё до того, как они встречаются взглядами: — Привет. Как дела дома? Сунён напрягается. Он не осознавал как сильно хочет побыть один, пока это не перестало быть возможным. Кровь приливает к лицу — он только что застал Минхао в каком-то неподобающем положении. Это странно? Да нет, с чего бы? Потому что атмосфера между ними уже кажется напряженной, неловкой и в корне изменившейся! Господи, блять, Квон Сунён. Ты ужасно не вовремя. Сунён скорее сломает каждый свой палец, один за другим, чем будет грубить Минхао. Он натягивает на лицо кривую улыбку и говорит: — Всё было хорошо. Как прошли твои выходные? Как будто всё, блять, в порядке. — Да нормально, — Минхао поджимает ноги. Он поворачивается к Сунёну лицом. На его виске высыхает пот, волосы прилипают к лицу. Серебряная серьга в его ухе блестит в ярком свете ламп. На его щеке несколько прыщей. — Джунхуэй хотел лосыфэня, так что мы дошли до… Телефон Сунёна вибрирует. Господи, спасибо. В совсем не характерной для себя манере, он пытается найти его в кармане пальто и проверить сообщение. От: Джонхан-хён😇 Сунён-а, когда ты вернёшься? Минхао замолчал. Сунён понимает, что прослушал вторую половину предложения: — Скажи, когда пойдете в следующий раз. Я вас угощу, — говорит он, убирает телефон в карман и начинает медленно двигаться к выходу из зала. — Надо идти… Хён ищет меня… Увидимся позже! Он недостаточно быстр. Прежде чем дверь между ними захлопывается, он видит, как выражение лица Минхао становится совершенно пустым. Сунён пулей несётся в общежитие. Его прежняя энергия приобрела неистовый характер. Минхао ждал его в студии? Он знал, что Сунён туда пойдёт? Нет, это слишком эгоцентрично. Вероятно, он просто тренировался. Не всё в этом мире о тебе. Погружённый в свои мысли, Сунён чуть не врезался в пожилую женщину на тротуаре. Он рассыпается в извинениях, низко кланяется и предлагает проводить её через оживлённый перекрёсток. Она отнеслась к этому по-доброму — отказалась, но похвалила его манеры. Когда Сунён поднимает взгляд, он видит двух молодых девушек, незаметно направляющих на него свои телефоны. А. Его поймали. — Хоши, — зовёт фанатка, её волосы собраны в два хвостика, на улыбающемся лице чёрная маска. — Извините, можно нам автограф? Сунёну требуется на полсекунды больше, чем следовало бы, чтобы ответить: — Конечно. У тебя есть ручка? Они хихикают и роются в своих сумочках. Когда одна из них смотрит на Сунёна, её глаза сияют. Её руки трясутся, когда она предлагает свой чистый чехол для телефона. Под ним старая карточка — с Вону. В очках. С поднятыми вверх пальцами. Сунён рисует кошачьи уши над головой Вону и снизу подписывает своё имя. Он вежливо извиняется и быстрым шагом направляетсч домой, его руки и уши покалывает от холода. Вот тебе и одиночество. На мгновение он забыл о том, насколько это желание неосуществимо. Третья спальня в общежитии оформлена наиболее скудно. Когда-то она выглядела мило, но когда Мингю переехал в кладовку, он забрал с собой свои милые маленькие безделушки, гирлянды и мини-холодильник. Что же осталось? Груды белья на стирку. Стойкий запах жареной курицы. Грязные кроссовки Джихуна для зала. Стопки бумаг под не заправленной кроватью Джонхана, которая одновременно интригует и пугает Сунёна. Однако именно там он и находит Джонханана, который ничком лежит на сером одеяле и лениво тыкает что-то в своём телефоне. Открытая упаковка крекеров лежит у его локтя. — Ты розовый! — кричит Сунён, скидывая куртку на пол и забираясь на кровать рядом с Джонханом. Он трогает кончики его свежевыкрашенных волос. — Это ты сегодня сделал? Джонхан пододвигается, освобождая место. Уже сияя, он поворачивается: — Привет, Хошинги. Обычно, это прозвище заставляет Сунёна рассмеяться. Оно странное и ласковое, только кто-то вроде Джонхана, известного своим Джошиджи, мог придумать такое. Сегодня вечером он был по-странному тронут, услышав его. — Вчера, — продолжает Джонхан, поправляя свою светлую чёлку. — Хорошо выглядит? Он спрашивает так, будто уже знает каким будет ответ. В любом случае, Сунён быстро соглашается: — Ага. Вау. Отлично подойдет для клипа. Джонхан радостно мурлычет и хрустит крекером. Сунён открывает рот и хлопает ресницами, пока Джонхан не кормит и его крекером. Крошки рассыпаются по постели. — Ой. — Мерзость, — смеётся Джонхан. Сунён переворачивается на спину и смотрит в потолок. Над кровтью Джонхана наклеено несколько пластиковых светящихся в темноте звёздочек, которые Джошуа веселья ради повесил там пару месяцев назад. Вместо того, чтобы снять их, Джонхан просто свыкся. Он говорил, что они оберегают его сны. Что бы это ни значило. Сунёну это кажется весьма забавным. На самом деле, втайне он хотел бы, чтобы мемберы чаще прикалывались над ним. Джошуа, Джонхан, Джунхуэй — кто угодно. Он знает какова его репутация среди участников: он пугающий, когда злой. Скорее всего, они просто уважают его границы. Но Сунён никогда не злится дольше десяти минут! И обычно он злится из-за хореографии, поздних тренировок или неудобного расписания… не из-за шуток. У него хорошее чувство юмора. Верно? Да? Звёзды невозмутимо взирают на него сверху вниз. — Хён. Могу я взять одну из них? — Конечно, — Джонхан играет в какую-то ферму на телефоне. Он даже не поднимает глаз. Чтобы дотянуться, Сунёну приходится балансировать на цыпочках. Его ступни проваливаются в пружинистый матрас. Он отрывает звёздочку и засовывает в карман спортивок, где та прилипает к его бедренной кости. Упав обратно на матрас, он прижимается к Джонхану. Они погружаются в комфортное молчание. Качественное времяпрепровождение с Джонханом — одно из самых любимых и ценных занятий Сунёна. Хоть он и не чувствует усталости, его глаза начинают закрываться. — Помнишь тот раз, когда ты уснул на мне? — Джонхан высовывает язык, чтобы облизать губы. Он выглядит полностью сосредоточенным на посадке помидоров. — И назвал меня самым красивым человеком на планете? — Ага, — отвечает Сунён, — А что? Воспоминания всплывают кусками. Было лето, стояла адская жара, и он был настолько уставшим, что не мог дождаться, пока кто-нибудь из его соседей по комнате вернётся домой. Вместо этого, сонный и честный, он забрался в постель к Джонхану. Он не смущён. Джонхан красивый. Он будет повторять ему это столько раз, сколько тот пожелает. — Это было мило, — говорит Джонхан. Не глядя, он запихивает Сунёну в рот ещё один крекер с креветками. — Ты хорош в этом. Заставлять людей чувствовать себя хорошо. Сердце Сунёна делает сальто. Он хрустит крекером: — Оу. Спасибо. Он не может стереть эту нелепую улыбку с лица. Он забивается в подушки, чтобы скрыть её. Каким-то образом Джонхан всегда знает, что ему нужно услышать ещё до того, как это понимает сам Сунён. Он думает, что они могли бы поговорить об этом: о гейсе, о Минхао, о его поездке домой, обо всей этой шумихе. Но Джонхан молчит, и его пальцы сосредоточенно и очень отчётливо постукивают по цифровым коровам. Сунён наблюдает за этим, пока его глаза не начинают слипаться. Так он и засыпает, чувствуя как соль согревает его рот, надёжно зажатый между Джонханом и стеной. Сунён не избегает Минхао. Он избегает оставаться наедине с Минхао. И стоять слишком близко к Минхао. И разговаривать с Минхао без третьего, четвёртого или пятого человека, чтобы нейтрализовать то неловкое, пугливое напряжение, которое Сунён не может не испытывать. Чувство вины становится его привычным состоянием. Он практикует тёплую отстранённость. Ему нужно немного времени, чтобы понять как воспользоваться советом отца. И всё. Дистанция учит Сунёна кое-чему новому: раньше они с Минхао много касались друг друга. Раньше он никогда не замечал как часто они обнимаются, или поправляют друг другу волосы, или держатся за руки, пока этот язык прикосновений не исчез. Минхао больше не дают шанса выступить инициатором. Его отсутствие ощущалось весьма остро. Однажды вечером Минхао возвращается домой после ужина с Ренджуном и Ченле, его пуховик всё ещё застёгнут до самого подбородка. Сунён поднимает голову и улыбается ему с другого конца комнаты, натянуто, но искренне. Раньше он, вероятно, задал бы какой-нибудь вопрос о вечере: правильную ли приправу добавили в блюдо, насколько острой была лапша, которую ребята заказали, запомнила ли их хозяйка. Сегодня же он сидит неподвижно, сложив руки на коленях. Ничего не говорит. На его телефоне продолжает крутиться запись их последнего выступления на MCountdown. Улыбка Минхао исчезает. Не сказав ни слова, он направляется в сторону спальни. Забавно, но первым неудача настигла именно Сунёна. Обычная, заурядная карма. Это происходит на их последнем энкоре. Последнее выступление тура. Всего несколько песен, и вот Сунён уже потеет каждой клеткой своего тела. Он сверкает под одеждой, заряжаясь энергией толпы, подпитываясь её скандированиями, словно инкуб, заставляя себя танцевать упорнее, раскрепощённее, энергичнее… Пока не случается вывих плеча. Оно выскакивает прямо из ёбаной суставной впадины. Боль, которой он никогда раньше не испытывл, обрушивается на Сунёна, словно скоростной поезд. Прежде чем он успевает сделать следующий вдох, его колени ударяются о землю. Он мгновенно замирает от шока. Мир вокруг кружится с грохотом и звуками синтезатора. Сунён осознаёт, что толпа всего в нескольких метрах, но всё его тело напряжено. Если он сдвинется хотя бы на сантиметр, он развалится на части. Он не может развалиться на части. Все его видят. Все могут увидеть. Ему надо встать, надо закончить танец. Всего тридцать секунд. Может меньше. Сунён шатается, прикусывая губу так сильно, что чувствует вкус крови. В ушах шум. Чья-то рука буквально на секунду опускается ему на спину. Этого достаточно, чтобы прижать его к земле; он встаёт лишь тогда, когда танец подходит к концу. Сунёну хватает здравомыслия чтобы задаться вопросом, кто нарушил хореографию, чтобы тронуть его. Затем свет гаснет, и он мечется за кулисами, как дикий, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Никто не следует за ним. Требуется полная сосредоточенность, чтобы не заблудиться в лабиринте длинных коридоров и стальных дверей. Член стаффа в наушниках ведёт его в нужном направлении. Кто-то хлопает дверью. Где-то вдалеке стихают аплодисменты толпы. Сунёну требуется мгновение, чтобы узнать лицо Менеджера Кима, осунувшееся и бледное, смотрящее прямо на него. — Плечо, — говорит Сунён сдавленным голосом. Менеджер Ким внимательно его осматривает: — Садись в машину. Поедем в неотложку. — Что? — огрызается Сунён. — Мы не можем… мы не можем сделать это здесь? Он знает, что должно произойти. Это просто. Сустав нужно вправить на место. У Сунёна уже была такая травма, хотя было и не так больно. Хейрим смогла исправить всё за две минуты. — Ни у кого здесь нет квалификации на подобное. Могут возникнуть сложности, — Менджер Ким печатает что-то в телефоне с молниеносной скоростью. Пот стекает по его морщинистому лбу. — Ты на сегодня всё, Сунён-а. Мне жаль. Мы передадим мемберам. — Нет, — кричит он. — Нет, это последнее шоу. Мне надо быть там. Сунён не может продолжать спорить. Разговаривать и идти одновременно отнимает у него слишком много сил. Его плечо болит так, словно из него прямо сейчас торчит раскаленный стальной топор, и если он начинает слишком сильно задумываться о смещении, голову начинает мутить от страха. Что если в этот раз он окончательно проебался? Что если с ним совсем всё? Паниковать он тоже не может. Так он не вернётся вовремя. Сунён считает шаги, ступая по длинному, ярко освещённому коридору. Мимо проходит толпа стаффа, шепча что-то в свои рации и издавая ужасные, сочувствующие звуки. Как неловко. Когда они выходят на прохладный ночной воздух, Сунён, поднимая голову, ожидает увидеть распахнутую дверь машины. Вместо этого, он видит камеру. Вспышка. Вспышка. Вспышка. — Пожалуйста, отойдите! — кричит Менеджер Ким, вставая перед Сунёном. Он идет вперед, а Сунён, спотыкаясь, следует за ним. — Дайте нам пройти! Блять. Сунён стискивает зубы. Десять шагов кажутся ему тысячью, будто он преодолевает Красное море. Затаившие дыхание фанаты выкрикивают его имя. Они воркуют, плачут, спрашивают: — Хоши-я, ты в порядке? Хоши-я! Хоши-я, посмотри сюда! Менеджер Ким решительно захлопывает за Сунёном дверь. Сунен падает на заднее сиденье, задыхаясь, сгорбившись над своим сломанным телом. Блять. Эти фанаты действительно ушли с половины концерта, чтобы последовать за ним — сюда? Чтобы увидеть его, чтобы сфотографировать, когда ему больно? Ярость закипает в груди Сунёна. Он садится и выглядывает в окно, дрожа от боли, адреналина и гнева. Другой член стаффа забирается на пассажирское сиденье. Машина выезжает с обочины. — Нас преследует машина, — возмущается Сунён. — Их не должно здесь быть. Это вход только для персонала. — Я отвяжусь от них по дороге. Машина выруливает на главную дорогу. Сунён покачивается, и его плечо отскакивает от спинки сиденья. Кажется, будто под кожей взрывается фейерверк, шею и руку пронзает боль. — Блять. — Держись. С тобой всё будет в порядке, — Менеджер Ким встречается с ним взглядом через зеркало заднего вида. Сунён зубами зажимает край рукава. В уголках глаз скапливаются слёзы. Едва ли не хуже, чем боль, ощущается разочарование — из-за фанатов, из-за своего тела, из-за себя. Из всех вечеров, как это могло случиться именно сегодня? Их грандиозный финал, заключительный праздник. Сунён не осознаёт, что плачет, пока не становится слишком поздно, чтобы остановиться. Он зарывается лицом в куртку, пытаясь унять своё прерывистое дыхание и всхлипы. К моменту, когда они добираются в больницу, они смогли отвязаться от фанатов. Сунёна срочно отправляют в начало очереди. Он мельком замечает своё отражение в зеркале, пока ждёт дежурного. Макияж размазан по его лицу так, будто он звезда третьесортного фильма ужасов. Его волосы прилипли ко лбу от пота. На нём всё ещё красная куртка в блёстках, в которой он выступал в первой части концерта. Должно быть, сейчас они уже закончили с приветствием на разогреве. Ему надо вернуться. Это всё, о чём Сунён может думать, пока врач задаёт ему вопросы: ему надо вернуться. Послушно, он глотает обезболивающие и держит в голове сет-лист концерта. Он впивается зубами в полотенце, когда ему вправляют плечо. Это как молния — вспышка раскаленной белой боли, за которой следует тупое, пульсирующее облегчение. Ему требуется на целых пять секунд привалиться к стене, пока доктор хвалит его выражение лица. — Я готов идти! — Сунён зовёт Менеджера Кима, как только тот появляется. — Выдвигаемся обратно. Брови Менеджера Кима лезут на лоб. Однако, он не будет спорить. Они оба знают, чего ожидают Pledis. Обезболивающие начинают действовать на полпути к месту выступления. От странной смеси эмоций и ибупрофена у Сунёна начинает болеть живот, он становится нервным и потрясённым. Он чуть ли не выпрыгивает из кожи, когда замечает ту же самую машину фанатов в одной полосе от них. Нет. Это не фанаты. Это сасэны. — Они вернулись, — говорит Сунён. Менеджер Ким ругается себе под нос: — Сфотографируйте их номер, — он слишком резко даёт по тормозам. Следующий перекрёсток это уже вход в Олимпийский стадион для персонала, крошечный поворот на темную дорогу из гравия, обрамленную деревьями. — Господи, они преследуют нас. — Подождите! — Сунен выпрямляется. Впереди дорогу с уклоном закрывают темные тени, но он помнит это место по тому, как въезжал сюда. — У меня есть идея получше. Остановите машину. — Что? — Остановитесь здесь! Выпустите меня. Сунён ни разу не кричал на стафф с тех пор, как дебютировал. Машина всё ещё катится, когда он распахивает дверцу и врывается в ночь. Здесь, на границе парковки, арена выглядит как далёкий овал, освещённый золотыми и зелёными неоновыми огнями. Они скользят по коже Сунёна, образуя причудливые геометрические фигуры. Золотой, зелёный, золотой. Он не утруждает себя попыткой поправить волосы. Он подходит к машине, стоящей на холостом ходу в нескольких метрах позади его собственной. Стёкла даже не затонированы — он все видит лица каждой из них как на ладони. Фанатка на пассажирском сиденье замечает его и пригибается. Отлично. В какой-то степени они должны понимать, что нарушают закон. Терпение Сунёна иссякает. Он стучит костяшками пальцев в водительское окно. Плюс лекарств? Он почти ничего не чувствует от этих ударов. Никто в машине не смотрит ему в глаза. — Это закрытая территория, — кричит Сунён. — Вы должны покинуть это место. Вы вообще не должны были следовать за нами. Перевод: Убирайтесь отсюда нахуй. Ответа не следует. Трусы прячут свои лица. Замечательно. — Вам должно быть стыдно, — добавляет Сунён. Он хочет знать номера их паспортов. Он хочет получить список их имён, чтобы они никогда снова не приближались к Seventeen даже на двадцать метров. Он хочет, чтобы его ёбаные походы в больницу были частными, даже если ничего другого не будет. Но у Сунёна сейчас нет времени заниматься этим. Поэтому он берет с обочины три дорожных конуса и идеально расставляет их перед машиной, заманивая преследователей в ловушку между закрытыми воротами и перекрытым местом проведения концерта. Чтобы уехать, им придется выйти из машины и показать свои лица, в противном случае они рискуют нанести ущерб городскому имуществу. Камеры видеонаблюдения засекут по крайней мере одну из них. Выкусите. Сунён не ждёт, чтобы понаблюдать за этим. Он залезает обратно в машину. Губы Менджера Кима сжаты в тонкую бледную полоску. Мгновение они сидят в тишине. Сунён снова чувствует это: тупое, пульсирующее облегчение. Наверное, его накажут за это. Ему абсолютно похуй. Сунён прочищает горло: — Мы можем успеть до выступления юнита, — говорит он тихо. Менджер Ким кивает. Он едет. Сунён действительно делает это. Под бурные аплодисменты он врывается на сцену: — А, простите все, я оставил плиту в общежитии включённой. Фанаты визжат и смеются. Они знают правду, но подыгрывают точно так же, как и мемберы. За это Сунён несказанно благодарен. Он не хочет жалости. Он ненавидит жалость. За последние несколько недель он достаточно натерпелся от самого себя. Позже, в раздевалке, Сунён достаёт из пузырька болеутоляющее и принимает на сухую. Он задерживает дыхание, прежде чем развязать шнурки на ботинках. Сердце стучит в ушах. Сынкван садится рядом и осторожно массирует ему руку. По пути в туалет Джошуа останавливает и поправляет Сунёну волосы, движения его пальцев невыносимо нежны. Вону протягивает руку, чтобы сжать его колено. Они кружатся вокруг него, словно течение, держат его на плаву и помогают сделать всё, чтобы покинуть это место. Он измучен. Опустошён. — Это было невероятно, — Джонхан говорит, смотря через отражение в зеркале, напротив которого он смывает тёмные тени. — Нет, правда. Я наблюдал. Наши Хоши не пропустил ни одного шага в Shining Diamond. — А, да всё было нормально, — довольно мямлит Сунён. Сынкван быстро соглашается. Как и Сокмин. Затем Джунхуэй. Они смотрят на него с новым, заинтересованным уважением, переходящим в благоговейный трепет. Смотрят так, будто он сделан из чего-то другого, чего-то нечеловеческого. Мета-Хоши. Трансформер-Хоши. Он бредит из-за таблеток. Ему кажется, что он слышит, как Мингю произносит фразу «страстно сумасшедший» в другом конце комнаты. Это не правда, хочет сказать им Сунён. Я не отличаюсь, нет. Любой айдой будет работать так упорно. Разве нет? В конце-концов, мемберы собираются уходить. Сунён двигается вяло, но настаивает на том, что сможет раздеться сам. Он и так поднял шумиху — он справится с этим. Сынкван медлит, суетясь в своей добродушной манере, пока Минхао не подходит ближе и что-то тихо не говорит ему. К тому времени, когда Сунен понимает, что они с Минхао одни в комнате, уже слишком поздно. Минхао садится на соседний стул: — Позволь мне. Сунён не двигается. Минхао берёт чистую рубашку из его рук, разворачивает её и расправляет на их коленях. Он поднимает воротник над головой Сунёна, стараясь не задеть его уши. Нежно проводит рукой по замотанному плечу Сунёна сквозь рукав. Почти благоговейно. Никто никогда раньше так не прикасался к Сунёну. Не заботился так о нём. В горле встаёт ком; он сглатывает и понимает, что задыхается. Перед глазами плывёт. Всё это время Минхао молчит. Когда они заканчивают, он встаёт, вешает на одно плечо свою сумку, а ну другое — сумку Сунёна. Затем… выходит за дверь. Не ждёт. Не оглядывается. Сунён прикрывает глаза, считает до десяти и следует за ним.