and I, light-eater

But I am not always in what I call a state of grace. I have days of illumination and fevers. I have days when the music in my head stops. — Anaïs Nin Когда неудача настигает Минхао, это происходит ужасно разочаровывающе. Сунён записывает вокальные партии для Bring it в студии. Он смутно осознает, что внизу другие репетируют танец для Flower, но странное, тяжелое напряжение приковывает его к комнате. Носки очень колючие. От обогревателя странно пахнет. Вяленый пибимпап, который он приготовил на обед, не пришёлся по вкусу его чувствительному желудку. Так себе вайб, как сказал бы Хансоль. Поэтому Сунён нервничает в течение всей записи. Джихун огрызается на него. Бомджу закатывает глаза. Когда звонит телефон, Сунён понимает. Они не звонят друг другу во время работы. Если только не происходит что-то. Сунен бросается к своему телефону и чуть не спотыкается о длинный черный кабель, который разделяет студию пополам: — Алло? — Мёнхо. Он повредил спину, — голос Сынчоля хрипит в динамике. — Он в порядке, но сейчас направляется в больницу. — Его спина, — повторяет Сунён. Его спина. Его спина. Все ужасное напряжение этого дня оседает на его теле ощутимым грузом, придавливает его, как букашку. Отвратительнейший удар. Его зубы скрипят от того, как сильно он их стискивает. Его тело каким-то образом чувствовало, что что-то грядет, и приготовилось к этому. — Он ходит, — говорит Сынчоль. — Он будет в порядке. — Я поеду с ним. — Нет, не поедешь, — прерывает его Джихун. — Это Джихун? — голос Сынчоля становится громче. — Он прав. Поставь меня на громкую. Они начинают вместе объяснять, почему Сунён не может поехать с Минхао в больницу, почему ему надо остаться и закончить работу. Минхао — взрослый человек, аргументируют они. Джихун говорит, что ему надо закончить сведение сегодня. Сынчоль добавляет, что Сунён слишком замешан во всём этом. Сунён с ужасом осознаёт, что они репетировали это. Сынчоль и Джихун. Они обсуждали это, когда его не было рядом. Почему? В чем суть вообще? Кого они пытаются защитить? Как бы то ни было, Сунен знает, что он не сможет переспорить этих двоих. Никто не сможет. — Ладно, — говорит Сунён, — допустим. Но он не должен быть один. Кто может поехать с ним? На другом конце провода повисает тишина. — Менеджер Ким. Может Мингю. — Окей. Вот и всё решено. Откуда-то из недр здания Pledis Минхао увозят в Каннам Северанс, пока Сунён остаётся там же, где и был. К закату Минхао так и не возвращается. Сунён расхаживает по кухне. Густой синий вечерний туман опускается на город, впитывая желтый свет далеких окон. Мир становится мрачным и беспокойным. Он начинает представлять самые худшие варианты: Минхао не вернётся домой. Он никогда снова не поднимется на сцену. Ему придётся покинуть группу. Стыд и скандалы будут преследовать Seventeen до конца карьеры, а Сунёна — до конца его посредственной жизни. Сунен достает из шкафа электрический чайник и наполняет его водой. Ему нужно отвлечься. Он становится сентиментальным. Он никогда не был хорош на кухне, как Мингю или Джунхуэй, но самое меньшее, что он может сделать, это поставить кружку горячего чая на стол для Минхао. Сунён не уверен, какой чай ему больше нравится, — он только слышал, как Минхао заказывал что-то пиздец классное на китайском, — но он достает из глубины ящика полуоткрытую коробку с пакетиками и решает, что этого достаточно. Важны ведь намерения. Как по волшебству, дверь открывается, когда чайник начинает свистеть. Сунен слишком нетерпелив. Он проливает кипяток себе на запястье: — Блять. Кто-то здоровается с Минхао. Они тихо разговаривают в комнате рядом, слышно, как шуршит ткань, когда Минхао снимает пальто. Сунён хватает чайный пакетик и выбегает из кухни: — Как ты себя чувствуешь? — зовёт он. — Хочешь чай? Минхао и Чан стоят в прихожей. Стоят! Минхао все еще может стоять и ходить самостоятельно — какое счастье. Они оборачиваются. Чан разражается хохотом. — Хён. Почему ты целый чайник несёшь? — Потому что я сделал чай? — Сунён поднимает чайник и один-единственный чайный пакетик. — Вообще, его заваривают в кружке, — Чан снова смеется, звонко и отрывисто. — Оу. Сунён краснеет до самых ушей. Откуда ему было знать? Он не пьет чай! Он смущенно смеется. Минхао, однако, не смеётся. Он смотрит на Сунёна темными, мягкими глазами. Его щёки порозовевшие от холода. Он не спеша накрывает руки Сунёна своими, чтобы забрать чайник — неожиданная близость. Сердце Сунёна замирает. — Спасибо, — говорит Минхао просто. Сунену не хватает воздуха. Секунду он колеблется, приоткрыв рот по причинам, которые не может объяснить, прежде чем последовать за Минхао к обеденному столу. Минхао двигается так, словно его кости сделаны из стекла. Он прихрамывает, и Сунён замечает это сразу. Его открытое лицо блестит от пота. Садясь, он издает короткое болезненное шипение и прижимается плечами к спинке стула. Чан берёт три кружки и разливает горячий чай. Они с Сунёном садятся за соседние стулья и начинают осыпать Минхао вопросами. Какой диагноз? Это мышцы или позвоночник? Они давали тебе хорошие обезболы? Когда ты сможешь танцевать? — Это мышечное. Только лёгкая нагрузка на несколько недель, — Минхао подносит кружку ко рту и делает глоток. Он морщится. — Может дольше. Я могу пропустить концерты в конце года. — Всё в порядке, — Сунён заставляет себя быть оптимистичным. Пять недель лучше, чем пять месяцев. — Эй, это прям неплохо. В любом случае, мы не начнем съемки раньше января. — Болит? — Чан поджимает губы. Минхао переводит взгляд на Сунена, затем отводит его в сторону. — Не сильно. — Правда? — в голосе Чана слышится недоверие. Он поднимает брови. — Ну, хотя бы так. Как будто Минхао сказал бы честно. Сунён уже несколько лет живёт с Минхао бок о бок, и моменты, когда он слышал, как Минхао жаловался, можно пересчитать по пальцам одной руки. По-настоящему жаловался. Не что-то в духе «о, сегодня так холодно», а искреннее признание в дискомфорте или разочаровании. Он этого не делает. О нём будет трудно заботиться. Понимать, что ему нужно. — Что за лекарства тебе прописали? — невинно спрашивает Сунён. Минхао пожимает плечами. Он вылавливает из кармана крошечную бутылочку и показывает её зловеще белую этикетку. Сунён запоминает название. Это не те, что ему прописывали для плеча. Возможно, что-то посильнее. Несмотря на то, что что это было в пятерке самых сильных болей за всю жизнь Сунёна. Эта боль не может быть хуже. Это непостижимо. — Никогда о них не слышал, — прищуриваясь, Чан смотрит на буквы. Сунён не может думать об этом. Он открывает приложение с доставкой на телефоне: — Ты уже поел? Давай я тебе чего-нибудь закажу. Минхао выглядит неуверенным. Его взгляд мечется между Сунёном и Чаном, как во время матча по настольному теннису. — Что ты хочешь? — Ты можешь выбрать, — говорит Сунён. — Ты уверен? — Да, я предлагаю, — Сунён пожимает плечами. У него достаточно денег на карте, чтобы время от времени баловать своих младших. Это меньшее, что он может сделать. — Я не хочу, чтобы ты хорошо ко мне относился только потому, что чувствуешь себя виноватым, — говорит Минхао, и это не та кухня, которую Сунён ожидал услышать. — Окей! Я ухожу. Вы, ребята, развлекайтесь тут, — Чан поднимает руки и вскакивает со стула. Вот вам и младший, который является миротворцем группы. Сунён не винит Чана. Желудок начинает проваливаться сквозь землю. Страх тянет, словно якорь. — Я имею в виду, — Минхао быстро начинает объясняться, он наклоняется вперёд и упирается локтями в стол. — Хён. Ты всегда хорошо ко мне относился, и я благодарен за это. Но с тех пор, как я нарушил гейсу, ты изменился. Сунён вздрагивает. — Тебе не нужно расплачиваться за это, — продолжает Минхао уверенно, — в любом случае, теперь всё кончено. Я чувствую, что неудача миновала. Я не хочу, чтобы ты избегал меня, и я не хочу быть твоим объектом благотворительности. Я хочу быть… — он вздыхает и, кажется, меняет свое мнение о том, что изначально собирался сказать. — Это имеет смысл? Сунён понимает. Правда понимает. Ему хочется протянуть руку и сжать плечи Минхао, взъерошить его волосы, сделать что угодно, лишь бы успокоить его. Чтобы усидеть на месте, требуется больше усилий, чем он ожидал. — Мёнхо, — он торопится, чтобы сказать это, — я не думаю о тебе, как об объекте благотворительности. Прости, что заставил тебя так думать. Извинения освежают воздух. Сунен впервые за несколько недель делает глубокий вдох, как будто у него с груди свалился груз. Минхао смотрит на Сунена, осматривает его от глаз до носа и рта. Он кивает: — Хорошо. — Мы друзья. — Давай закажем чаджанмён. Сунён немного разочарован таким отклонением от темы. Ему бы хотелось услышать подтверждение от Минхао, что они друзья-ровесники, несмотря на разницу в полтора года. Он бы сказал то же самое о большинстве мемберов Seventeen. Сунён послушно открывает приложение для доставки. Теперь, когда этот разговор, пусть и недолгий, подходит к концу, он чувствует себя более уверенно. Минхао в порядке. Он не затаил какой-то глубокой обиды, чего, если быть честным с самим собой, Сунён боялся. Несмотря на то, что Минхао помог ему одеться после последнего концерта, он всё ещё беспокоился, что больше не нравится Минхао. Это самый большой и глупый страх Сунёна. Быть ненадежным. Быть нелюбимым. — Я много закажу, — говорит он просто. Проблема разговоров по душам? После них Сунён слишком много надумывает. С тех пор, как он был учеником начальной школы и выступал с хором, он любил сцену. Ставил её в приоритет. Жертвовал ради неё. Почитал её. Сунён знает, сколько труда требуется, чтобы развлечь толпу, и считает эту работу значимой. Не просто значимой — необходимой. Это единственный карьерный путь, который он мог выбрать. Работа в офисе его бы убила. И всё же! Впервые за многие годы Сунёну сложно быть артистом. Ему просто кажется, что сейчас гораздо важнее быть в общежитии и заботиться о Минхао. Когда Сунён уезжает на съемки, выступление или фансайн, он много отвлекается и переживает. Он думает, не больно ли Минхао. Гадает, не забыл ли Минхао снова заказать доставку. Размышляет, не скучно ли или одиноко Минхао. Возвращаясь домой, он сразу направляется к кладовке. Он веселит подбадривает Минхао, заставляет его смеяться, наводит порядок в его комнате, заказывает ему ужин. Если не каждый, то почти каждый день. В последнее время Минхао спит на полу, утверждая, что от мягкого матраса у него болит спина. Сегодня, когда Сунён подходит к кладовке, он чуть не спотыкается о босые ноги Минхао в дверях. Здесь едва хватает места для двух кроватей, не говоря уже о двух кроватях и импровизированном спальном месте на полу. Он садится по-турецки у головы Минхао. — Ты пропустил сегодня самого милого малыша на фансайне. Джунхуэй так рассмешил его, что он упал и потерял ботинок. Минхао приоткрывает один несчастный, покрасневший глаз. Он выглядит так, словно не спал со времён расцвета династии Чосон. Волосы, не мытые уже несколько дней, падают ему на лицо. Сейчас они проводят вместе достаточно времени, чтобы Сунён мог заметить подобные вещи. — Мм, — мямлит он. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально. Просто устал. — Хочешь закажем ужин вместе? — Нет, спасибо. Мингю сказал, что он приготовит. Немного разочарованный, Сунён роняет свой телефон на ковёр. Покупка еды для Минхао — это простой и ощутимый способ помочь ему справиться с травмой. Но прошло уже несколько дней — возможно, его уже тошнит от жирной пищи и этих повторов. Здесь всё ещё пахнет пылью, старой штукатуркой и обувью. Сунён лениво ковыряет странное пятно на стене. С этого ракурса он видит, что мини-холодильник Мингю забит бутылками красного вина. Когда у Сунёна уже закончились идеи, и он уже собирался предложить Минхао налить бокал вина, в комнату, шаркая, вошёл Мингю. Комната мгновенно начинает казаться меньше. Сунён прижимается к стене, чтобы Мингю мог пройти и уронить свою маленькую черную сумку на одеяло. Кожа под его глазами серая. — Ты сюда заезжаешь или как? — хмыкает Мингю. — А? — моргает Сунён. — Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, ты здесь. — Я здесь живу. — Ты знаешь, что я имею в виду. Наша комната, — уточняет Мингю. Наша комната. Как будто это что-то особое, эта нора. Это ёбаный шкаф. — Я проверяю Мёнхо. Мингю недовольно поджимает губы. Он достаёт вещи из сумки по одной: бумажник, ключи, телефон, гигиеничку, дорогой одеколон. Очевидно, что он чем-то недоволен. Мингю никогда не был из тех, кто скрывает свои эмоции; ему для этого не хватает ни таланта, ни смелости. Обычно это облегчает общение с ним. Сейчас это просто делает его раздражающим. — Я понимаю это. Просто это не очень честно, что ты тут занимаешь целую комнату, — добавляет Мингю. — У нас не так уж много места. — … Я сижу в углу, — Сунен почти не может поверить в тон своего голоса. — Но всё же. — У вас здесь постоянно тусуется Сокмин. Как только Сунен произносит это, он понимает разницу: Сокмин не нарушал гейсу Минхао. Это сделал Сунён. Дело не в комнате. Это больно. Мингю слегка пожимает плечами. Он не смотрит на Сунёна. Он ведет себя… боже, как Сынкван после мелкой ссоры. Как же это по-детски. Это заставляет что-то паршивое шевелиться внутри Сунёна, подниматься желчью к горлу. Мингю не понимает всей серьезности ситуации. Его гейса не привязана к другим людям. Ему не нужно доверять кому-то другому, чтобы тот не выходил из комнаты, как Сунёну. Ему не нужно доверять кому-то другому, чтобы тот не переходил границы, как Минхао. Всё, что ему нужно сделать, это что? Никогда не оставлять место после себя неубранным. Как будто это сложно. Несправедливо обижаться на кого-либо за его гейсу, но на мгновение Сунён обижается. Злобно. — Если ты хочешь, чтобы я ушёл, — говорит Сунён, — просто скажи. — Хорошо. Я хочу немного пространства, пожалуйста. Отлично. К чёрту всё это. Сунён уйдёт. Он уже почти выходит за дверь, и из его ушей, образно говоря, валит дым, когда Минхао говорит: — Остановитесь. Боже. Вы оба. Сунён немедленно останавливается. Он прислоняется к дверному косяку. Оборачивается. Минхао опирается одной рукой о стену и садится. Его бедра покачиваются под странным углом, его спина прямая, как горизонт. На его бледном лице блестят капельки пота. — Не ругайтесь, — продолжает он, — здесь полно места. Я переберусь на диван, если тебе нужна комната, Мингю. Как и ожидалось, тон Мингю мгновенно меняется. — Нет, ты можешь остаться… Тебе не надо вставать. Он кладет руку на плечо Минхао, как будто хочет удержать его на месте. Минхао бросает на него взгляд. Эти пронзительные кошачьи глаза. Сунён дрожит, а он даже не стоит в пределах досягаемости. Мингю отпускает его и вжимается обратно в матрас. — Тогда сам решай, — огрызается Минхао. — Если я останусь, хён тоже останется. Он не оставит меня в покое. Ауч. — Я просто приду позже, — мямлит Сунён. — Напиши, если будет что-то нужно. Сунён опускает руки. Он не гордится этим, — но убегает к чертям собачьим. Прячется под собственным одеялом, тратит вечер на просмотр дорамы на телефоне о съемщице, которая выходит замуж за своего домовладельца. Слова Минхао крутятся у него в голове, тихие и повторяющиеся, словно барабанный бой. Он не оставит меня в покое. Это больно слышать. Сунену нравилось проводить больше времени с Минхао, несмотря на ужасные обстоятельства. Его чувство ответственности — не единственная причина, по которой он стучится в дверь Минхао. И Сунёну хочется верить, что его отец прав, — что лучший способ восстановить эти отношения — через расставление приоритетов, взращивание, как только что посаженное семя. Верно, разве Минхао не оценил бы этот идеал? Минхао, который с каждым днем становится все более вдумчивым и целеустремленным? На прошлой неделе Джунхуэй пошутил, что рест Минхао превратил его в маленького философа их группы. В этом была доля правды. Может, Мингю прав. Сунён правда провёл много времени в их комнате. Возможно, Сунён действует слишком сильно и заглушает семя до того, как оно сможет прорасти. Баланс, думает он. Вот то, что им нужно.

Слова, которые Минхао хочет сказать Хоши:

«Ты всегда очень много думаешь о танцах для нас, но, пожалуйста, хорошо отдыхай время от времени.

— Japan Debut Showcase

В середине декабря Сунён заболевает. Он чихает один раз. Второй. Воздух в студии становится густым и похожим на слизь, застревая у него в горле. Когда он делает большой глоток воды, его пищевод начинает болеть до самой грудины. Замечательно. — Это всё потому что ты перерабатываешь, — бормочет Вону, ощупывая влажный лоб Сунёна. — Я в порядке, — он отталкивает руку Вону. — Ты не хочешь передохнуть? Сунён качает головой. Вону прищуривает глаза. — Пока нет, — настаивает Сунён. Завтра они три часа будут снимать интервью, которое включает в себя два выступления и игру в футволей. Сунён не может позволить себе, чтобы у него поднялась температура или он чувствовал усталость. Ему просто придётся украсть немного витаминов у Сынквана и дальше работать. Но особенность Вону в том, что… Особенность Вону в том, что он не может откровенно солгать. Его слова имеют вес. Поэтому когда он незаметно подходит к Херим и говорит, как ни в чем не бывало: — Сунён плохо себя чувствует. Я действительно думаю, что ему нужно отдохнуть. Ну что ж. Она слушает. Сунёна отправляют собираться, Сокмин крепко обнимает его, а Джонхан успокаивающе хватает за задницу. Когда он идет домой ветер, холодный и бодрящий, пробирается под пальто. Небо затянуто серой пеленой, солнца не видно. На последнем перекрёстке такси плюет выхлопными газами прямо ему в лицо. К тому времени, как он, спотыкаясь, поднимается по лестнице и открывает дверь, у него стучат зубы. Кто-то включил отопление. Господи, спасибо. В процессе сбрасывания с себя обуви Сунён теряет равновесие и опирается о стену. Шаркая, он заходит в гостиную. Несмотря на беспорядок на столе — конверты с дизайнерскими украшениями, полупустые стаканчики из-под колы, пара наушников от Хансоля, — диван застелен. Подушки на диване в кои-то веки аккуратно разложены — ряд бежевых квадратов с кисточками. Сунён твёрдо намерен умыться и заказать ужин, как подобает ответственному человеку. Однако, когда он садится на диван, всё его тело погружается в подушки, как в зыбучий песок. Его кости превращаются в тапиоку. Хорошо! Он улавливает. Больше никаких движений. Возможно, Вону был прав. Он действительно вымотался. Сунён позволяет глазам закрыться… Страх заставляет его выпрямиться. Нет. Он не может спать. Никого нет, он не может уснуть и нарушить свою гейсу. Это последнее, что кому-то нужно сейчас. Сунён щиплет себя за щеки так сильно, что становится больно. Для пущего эффекта он несколько раз хлопает себя по груди. По крайней мере, это заставляет его кровь бурлить, но он все равно чувствует себя расплавленным в микроволновке. Боже. Это карма? Он тоже навлек это на себя? В другом конце комнаты со скрипом открывается дверь кладовки. Сунён чуть не выпрыгивает из кожи. — Ёбанный в р… — Хён, — Минхао, пошатываясь, выходит из полумрака, держась одной рукой за дверную ручку для равновесия. Его глаза широко раскрыты и темны. — Почему ты вернулся? — Ты меня напугал, — Сунён прижимает руку к своему быстро бьющемуся сердцу. — Почему ты ходишь? Иди обратно в кровать. Сунён подбегает и начинает мельтешить вокруг Минхао. На мгновение он забыл, что Минхао должен быть дома. Конечно, он должен быть дома. Сунён — идиот, раз забыл. Минхао упрямо шаркает ногами в гостиную. Его темные корни начинают проглядывать сквозь светлые пряди. На затылке отросшие волосы, пушистые и мягкие. Сунёну хочется поиграть с ними, хочется накручивать пряди на пальцы, как травинки. — Я весь день был в кровати, — бормочет Минхао, осторожно опускаясь на диван. — Мне нужна смена обстановки. Сунён присаживается на подлокотник рядом с ним. Он чихает в сгиб локтя один раз, второй. — Как ты себя чувствуешь? Лицо Минхао искажается от дискомфорта. Он наклоняется набок, пока не оказывается на животе, прижавшись к подушкам: — Я первый спросил, — говорит он, и в его голосе прослеживаются жалобные нотки. Необычный ракурс для разговора. Перпендикулярный. Несовпадающий. Сунён смотрит вниз на полумесяц лица Минхао — на его острые уши, сонные глаза, плавный изгиб шеи. Сунён забывает, что должен что-то сказать. Кожа холодеет. Минхао смотрит сквозь ресницы и приподнимает брови. — А, — запоздало говорит Сунён, отводя взгляд. — Меня отправили домой, потому что я выглядел уставшим. У Минхао вырывается озабоченный звук. — Да всё нормально! Но стафф поверил Вону. Ты их знаешь. — Тогда тебе стоит отдохнуть, — Минхао похлопывает по пространству рядом с собой на диване, по этому длинному плоскому выступу. — Я могу остаться, если хочешь…? Мы можем вместе полежать. Сунёну не стоит быть эгоистом, — особенно с Минхао, — но он так устал. Минхао не стал бы предлагать, если бы не хотел. — Окей, — мямлит Сунён. — Если ты не против. Минхао поднимает руку. Сунён снимает пальто и забирается под нее, прижимаясь к Минхао, стараясь не задеть его торсом. Диван неширокий, но удобный. Ещё удобнее, если есть с кем его разделить. Сунён утыкается лицом в шею Минхао. Так он может чувствовать медленное биение их сердец, прерывистое, но ровное. Он уже много лет не спал так близко к другому человеку, с тех пор, как они переехали из старого общежития, но он вроде как скучал по этому. По близости. Он рад, что Минхао готов пойти ему навстречу. Минхао рассеянно напевает несколько нот. Он заправляет волосы Сунёна за ухо. Там, где он касается, кожа становится горячей и начинает покалывать. — Что ты напеваешь? — мямлит Сунён. Он поднимает голову, скашивает глаза, пытаясь сфокусироваться на Минхао с такого расстояния. Минхао останавливается. — Я просто кое-что придумал. — Тебе стоит записать это. Минхао откидывает волосы Сунёна назад и кладет на них ладонь, оставляя пальцы на его затылке. Он не продолжает петь, что очень печально. У него такой приятный голос. — Разбуди меня, если тебе надо будет уйти, — Сунён перестаёт прикладывать невероятные усилия, чтобы держать глаза открытыми. Мир становится тёмным и призрачным. Он прижимается ближе. — Ты можешь поспать, — говорит Минхао. Его дыхание овевает ухо Сунёна. — Я здесь. Оу, думает Сунён. Светлое чувство вспыхивает в его груди. Ему нравится как это звучит. Он спит. Во время первой настоящей снежной бури в этом году, когда густые снежные вихри застилают небо, Сунена отправляют в качестве приглашенной звезды на какое-то шоу, о котором он никогда не слышал. Мингю следует туда за ним. Очевидно, он снимает отдельный выпуск для того же шоу. На заднем сиденье машины всю поездку стоит пиздецки громкая тишина, и это здорово. Сунён думает о том, чтобы начать разговор. Протянуть оливковую ветвь. Он не делает этого. Он позволит времени сделать все за него. Иногда так даже лучше. Когда Сунён приходит в себя, он обнаруживает, что ест суши, сидя в плюшевой шапочке с крабами. Пара по обе стороны от него притворяется, что ссорится; он погружен в их семейное отчаяние. Они сыплют нелепыми оскорблениями поверх увеличенной головы Сунёна. Они вертятся вокруг него, чтобы ткнуть друг друга, шлепают по крабьим клешням, сбивают суши со своих тарелок. Сунён прикусывает губу, чтобы сдержать смех. Камера приближает его разгоряченное лицо. Он ожидает, что это будет незабываемый момент, когда делает эгьё сотруднице, одетой как девушка из «The Grudge». Честно говоря, что может быть смешнее этого? Она скармливает ему кусочек сашими, намазанный васаби, и целует мужа в щеку. Он оборачивается и ошибочно рявкает на Сунена: — Зачем ты так целуешь меня в щеку? Сунён замирает. Свежий лосось у него во рту превращается в пепел. Он издаёт недоверчивый смешок. Это совпадение, верно? Они же не могли узнать… Жена тут же присоединяется к обвинениям. Нелепость обычно самый любимый жанр комедии Сунёна, но на мгновение он колеблется. Слова бьют его по лицу. Почему ты поцеловал меня в щеку таким образом. Почему ты. Почему. Это шутка, говорит он самому себе. Всего лишь шутка. Они не знают. — Я люблю тебя, — бессмысленно говорит Сунён. Один из операторов смеётся. Сценка продолжается. Сунён делает медленный, глубокий вдох и снова погружается в себя. В недрах здания компании Сунён разыскивает Вону, спрятавшегося в каком-то закрытом псевдостудийном помещении с нафталином на подоконнике. Лампа мигает примерно каждые пять минут. Высушенная тушка таракана покачивается на краю пустой полки. — Ахуеть как отвратительно, — Сунен упирается носком ботинка в деревянную обшивку дверного проема, где пыль собралась в серые комки. — Я не понимаю, зачем ты сюда таскаешься. — Чтобы никто меня не беспокоил, — вздыхает Вону. — Оу. Давай я помогу. Я просто побуду поблизости и предупрежу тебя, если кто-нибудь придет. Я скажу им, чтобы они уходили, если будут слишком много болтать. Я буду твоим личным телохранителем… — У тебя есть твоя собственная работа, — Вону резко разворачивается на стуле лицом к Сунёну. Он поправляет очки на носу одним пальцем и хмурится. — Зачем ты здесь? — Мне нужен совет, — Сунён оставляет все попытки вести себя непринужденно. Он уныло опускается в другое вращающееся кресло. Он хочет сказать: как ты думаешь, мне стоит попросить Pledis позволить выпустить сольник в этом году или лучше подождать до следующего? Сольник помог бы ему справиться с кризисом. Сольник помог бы ему во всем. — Ты думаешь, я эгоист? — говорит он вместо этого. Вону смотрит на него в полном молчании. Его глаза за стеклами очков широко раскрыты. Слишком поздно — Сунён понимает, что вопрос слишком прямой. Он загнал Вону в угол. — Я имею ввиду… — поспешно добавляет он, — ты не обязан… типа… отвечать. Я думаю, я просто… Сунён знает, что он амбициозен. Некоторые говорят, что он слишком амбициозен. Он хочет продать больше альбомов. Он хочет завоевать больше наград. Он хочет заниматься сольным творчеством, он хочет купить своим родителям новую машину, он хочет влюбиться, встретить кого-то, кто погладит его по голове и приготовит ему рамен после долгих холодных ночей в зале для практики… — Я не думаю, что ты эгоист, — уверенно говорит Вону. — Хорошо, — Сунёна охватывает облегчение. Он откидывается на спинку стула. — Кто сказал тебе это? — Никто, — врёт Сунён. — Я просто надумал. Он провёл сорок пять минут, листая ленту в Твиттере. Пару месяцев назад на интервью он сказал о том, что хотел бы выпустить сольный альбом. Караты были не очень довольны таким желанием «бросить» группу. Как будто Сунён смог бы. Иногда ему кажется, что ко всему, что он говорит, нужно добавлять дисклеймер. Звездочку. Например, в конце каждого видео с интервью, там, где идут субтитры. Я хочу выпустить сольник.* *Когда мои обязанности как Хоши из Seventeen не будут мешать этому. Встречи с Каратами это моя любимая часть деятельности Seventeen.* *Когда они ведут себя уважительно. Не тогда, когда они преследуют нашу машину на скоростном шоссе Гёнбу в час пик. Если бы случился зомби-апокалипсис, я бы выбрал S.Coups и Вону в свою команду.* *Потому что Сынчоль сильный, а Вону любит меня больше всех. Не потому, что я тайно трахаюсь с одним из них. Возможно. И так далее. — Могу я попросить у тебя совета? — Вону снимает очки и протирает их рукавом своей рубашки. Сунён отвлекается от своих мыслей. — Конечно. Что такое? — Я думаю о том, чтобы сделать предложение. Сунён ахает. Он хватается за подлокотник кресла Вону. В голове появляется миллион вопросов. — Ты, блять, шутишь? Ахуеть. Боже. Кюнча знает? Вы говорили об этом? — Мы говорили об этом. Думаю, пора, — на лице Вону появляется едва заметная ухмылка. Он откидывается на спинку стула, самодовольный и похожий на кота. Сунён вот-вот расплачется. Он улыбается так широко, что становится больно. Все остальные эмоции были смыты этим приливом искренней радости. — Вону-я, это просто чудесно. Поздравляю. — Хочу найти подходящее кольцо. Это займёт какое-то время. Как ты думаешь, мне стоит предупредить компанию? — Блять, нет, — говорит Сунён. — Или. Думаю, только если ты хочешь. Ты не нарушаешь ни одно из правил, так что они не могут злиться. Правила Pledis — никаких фанаток, никаких коллег-знаменитостей, не попадаться с кем-либо и не говорить свою гейсу раньше, чем через два года после начала отношений. Что довольно старомодно. Вону и Кюнча вместе с незапамятных времен. Они не нуждаются в присмотре или управлении. — Но я и так доставляю немало проблем, — говорит Вону. — Почему? Потому что они должны писать сценарии с учетом твоей гейсы? Это буквально их работа. — Наверное, да. В последнее время он стал выглядеть лучше, его лицо сияло. Сунён должен был догадаться о предстоящем объявлении. — Ты ещё никому не говорил, — предполагает Сунён. — Только тебе. — О боже, — в голову врывается одна мысль, — Значит ли это, что я буду шафером? Вону издаёт смешок. — До самой церемонии по меньшей мере два года. — Это не значит «нет». — Это не значит и «да». Но Сунён знает Вону. Кого ещё он выберет? Джунхуэя? Джихуна? Нет, Сунён — лучший вариант. Так или иначе, они знакомы дольше всех. Он встаёт и начинает ходить по комнате, круг почёта, который его тело не может удержать в себе. — Это моя мечта, — вздыхает он. — Я наряжусь, толкну речь и покажу видео с Чон Вону, танцевальной машиной средней школы Пальрён… — Возможно, я не приглашу тебя. — Слишком поздно! Никаких отступлений. Вону ждет, пока Сунён подойдет достаточно близко. Затем он тычет его в живот, достаточно сильно, чтобы заставить Сунёна вскрикнуть: — Я хочу сказать тебе, что ты самый худший, — говорит он, и это его способ сказать ты самый худший, не солгав. Потому что он любит Сунёна! Потому что он выбрал Сунёна своим шафером! Эта радость окружает Сунёна весь день. Его лучший друг помолвлен. Это фантастика. Это что-то особенное. Чем больше он думает об этом, тем более призрачным становится его счастье. Они действительно взрослеют. Достаточно скоро это произойдет и с самим Сунёном. Он пока не может себе этого представить, но верит, что это произойдет. Через несколько недель после начала нового года врачи выдают Минхао положительное заключение. Когда он появляется на съемках клипа Thanks — победивший, освещённый студийными огнями, с потрясающими длинными лохматыми волосами — участники не могут оторвать от него своих рук. Сжимают его плечи. Похлопывают по колену. Гладят по голове. Минхао отвечает взаимностью каждый раз. Отдает не меньше, чем получает. Это триумфальное, волнующее возвращение. Сунён старается не прикасаться к Минхао. Весь вечер на съёмочной площадке он проводит в попытках поймать взгляд Минхао, в попытках присоединиться ко всем: Мы скучали по тебе. Мы рады, что с тобой всё в порядке. С возвращением. Минхао смотрит в его сторону ровно один раз. Сунён сияет. Минхао улыбается в ответ, как всегда, приветливо, но тут же отворачивается, чтобы поговорить с Джунхуэем. Баланс, напоминает Сунён самому себе. Он всегда может поговорить с Минхао позже. У него нет права скучать по нему. Разве это не странно? Ты не скучаешь по людям, с которыми живёшь и работаешь. К моменту завершения промоушена альбома Сунён с головой уходит в неожиданные отношения со студенткой экономического факультета Женского университета Донгдук. Джинхи — давняя знакомая Наён. Она на год старше Сунёна, коротко стрижет волосы и по выходным устраивает выездные футбольные матчи. Когда они впервые ужинают вместе, она устраивает грандиозную, уморительную сделку, заставляя Сунён платить за ужин. Одним махом она разрушает странную ауру знаменитости, которая омрачала предыдущие попытки Сунён завести отношения. Большинству людей сложно шутить об известности. Они никогда не уверены в том, какие общедоступные сведения стоит выносить на всеобщее обозрение. Сунён это понимает. Однако, Джинхи не колеблется. Бьет по самому уязвимому. — Уверен, что сможешь заплатить? — она улыбается. — Я знаю, что ваша группа стоит всего десять миллиардов вон. — Ахаха, — Сунён потеет. — Да, я вообще не зараба… — В таком случае, давай возьмём самую дорогую хуйню. Тебе нравится омиджа соджу? — Конечно! Никогда не пробовал, — Сунён потеет ещё сильнее. Она великолепна. А ещё она очень заинтересована. Сунён тратит шестьдесят часов в неделю на подготовку к их японскому дебюту. Они уезжают в Токио через две недели. Джинхи слышит это и говорит: — Но ты ведь всё равно приедешь ко мне сегодня вечером, да? Сунён должен быть в восторге от этого. Вот добрый, симпатичный человек, который видит его и которому он нравится. Он в восторге! Он старается изо всех сил на каждом свидании. Он покупает ей цветы, делает слащавые комплименты, целует её неуважительно. Он делает всё, что от него требуется. Это весело. Однако. Для поддержания отношений, особенно гражданских, требуется невероятно много энергии. Однажды вечером он вваливается в её квартиру в половину двенадцатого ночи и чуть не стучит в стену вместо двери. Ночь ясная, усыпанная звёздами, но все тело Сунёна ноет от усталости. Джинхи распахивает дверь. На ней пижамный комплект — шелковые шорты и свободный темно-синий топ. Она сияет. — А вот и мой тигр! — Привет, — Сунён натягивает подобие улыбки на лицо. — Я принёс кофе со льдом? Он уже растаял. — Ты больной. Уже почти полночь, — смеётся она и заключает его в объятия. — Я думал, что смогу приехать пораньше, — мямлит он ей в шею. Приятно, когда тебя обнимают. Джинхи обнимает его за талию и, словно котёнок, покрывает крошечными, поцелуями его плечо, шею, подбородок, рот. Она недостаточно высока, чтобы дотянуться до его лба, иначе наверняка поцеловала бы и его тоже. Сунён тает. Он затаскивает их в дом, ставит чашки с кофе на стол и садится на диван, где у Джинхи больше возможностей осыпать его поцелуями. Блять. Сунён не знал, что нуждался в этом так сильно. Он обхватывает подбородок Джинхи и, приоткрыв рот, дарит ей настоящий поцелуй, влажный и искренний. В мире нет ничего более расслабляющего. Он тонет в её теле. Сунён сначала даже не замечает, что его веки наливаются тяжестью неба. У него кружится голова от усталости. Его хватка на талии Джинхи ослабевает. Центр тяжести Сунёна смещается, как будто он вот-вот провалится сквозь пол, вниз, в темную землю, вниз и вниз навсегда… — Ты что, засыпаешь прямо сейчас? — Джинхи отстраняется и смеется, но на этот раз не так громко. — Нет, — еле слышно мямлит Сунён. — Я не могу. — Всё хорошо. Поспи, если хочешь, — её голос дрожит от разочарования. Нет. Сунён не может здесь спать. Джинхи не знает какая у него гейса, не знает, что его нельзя оставлять. Ему не стоило приходить. Он знает, что лучше не оставаться с ней на ночь. Они проводят вместе вечера, или утра, или, если повезёт, послеобеденное время. Но не ночи. Стоять — это последнее, чего хочет тело Сунёна. Он с трудом поднимается на ноги. Джинхи сворачивается калачиком, как увядший лист, на подушке напротив. В тусклом, неровном свете, льющемся из кухни, Сунён видит, что она дуется. — Ничего страшного, если ты сегодня слишком устал, — говорит она. — Тебе не обязательно было приходить. — Ты попросила меня, — огрызается Сунён, в нём просыпается раздражение. — Я тебе рассказал своё расписание, и ты всё равно попросила. — Ты сказал «да». Извини, что поверила твоему ответу. Сунён выдыхает через нос. Он только приехал. Будет грубо вот так уехать. Но он не уверен, что сможет не заснуть, и рассказать Джинхи о своей гейсе он тоже не может. Как бы сильно она ему ни нравилась. Они встречаются всего несколько месяцев. — Давай устроим завтра поздний ужин, — предлагает Сунён. Он не уверен, что действительно свободен для завтрашнего позднего ужина. Может быть. Вероятнее всего. Если он подвинет что-то другое в расписании. — Хочешь ещё раз сходить в тот ресторан с Фо? — Я не свободна завтра. Старшие курсы приглашают нас в пятницу на чимак, помнишь? — Джинхи заправляет прядь волос за ухо. — Оу. Сунён знает это. Он просто не знал, что завтра — пятница. Джинхи закатывает глаза. На её скуле небольшое пятнышко туши, оставшееся с макияжа на день. Сунёну хочется наклониться и стереть его. Он не уверен, что она будет рада этому прикосновению. Низкий, противный голос шепчет в голове Сунёна: Она не заслуживает того, чтобы разбираться со всей твоей хуйнёй. Разберись в этом или позволь ей выбрать кого-то, кто больше подходит для её жизни. Ты снова ведёшь себя как эгоист. Сунён усиленно моргает и игнорирует этот голос. — Ладно. Мне пора идти. Я бы действительно… — он проводит рукой по лицу. Чувствует себя постаревшим. — Я бы очень хотел остаться, но сегодня не могу. Дашь мне знать, когда будешь свободна на этих выходных? — Конечно. Сунён берёт свои пальто и ботинки. Джинхи не встаёт с дивана. Она берёт телефон и вяло листает ленту, покусывая заусенец. — Увидимся, — говорит он. — До свидания, Сунён, — улыбается она наконец. По какой-то причине эти слова наполняют его ужасом. Сунён не позволяет себе думать об этом. Он вызывает такси и щипает себя каждые сорок пять секунд, пока не добирается до общежития. Затем он засыпает как убитый.