and I, light-eater

I am light now, or on the side of light— — Natalie Diaz

MC: The8, кажется, из тех, кто в будущем будет совершать множество романтических поступков для своей жены, не так ли?

Хоши: В последнее время он очень любит фотографировать. Так что, я думаю, он будет делать много снимков (с ними).

MC: Понятно! Это так стильно, когда фотография это хобби.

— Seventeen TV на Ameba перев. like17subs (на англ.)

Перед началом следующего мирового тура предстоит проделать большую логистическую работу. Во-первых, им нужно записать совершенно новые бэк-вокальные партии для своих сольников и специальных выступлений. На каждую песню уходит по несколько сессий, потому что с Джихуном, Бомджу и кто бы там ни был лучшим продюсером месяца, это адская работа. За исключением сеанса Сокмина. По-видимому, у него всё получается идеально с первого дубля. Сунён слышит об этом снова и снова, и каждый раз это заставляет его сидеть немного прямее. Они хороши в этом! Они же Seventeen! Во-вторых, им нужно подобрать новые костюмы, новые цвета волос и новые макияжи, которые будут хорошо дополнять всё это и с которым будет удобно двигаться. Это включает в себя множество встреч с новыми сотрудниками, которых Сунён лично не знает. С каких это пор у них есть команда сценографов? Раньше сценографом был Сынкван с несколькими листовками ручной работы и искусственной розой. А теперь посмотрите на них. Мы тратим тысячи и тысячи вон на подготовку к очередному мировому туру. Потому что они хороши в этом! Потому что они Seventeen! В-третьих, Сунёну необходимо принять тот факт, что он не будет ставить хореографию к этому альбому. Совсем. Это просто не совпадает с их расписанием, согласно которому он мотается по Азии неделями без перерывов. Конечно, Ёнджун и Херим более чем способны справиться со всем, но эта радость весьма горька. Сунёну нравится ставить хореографию. Он упорно боролся за свои текущие заслуги. В следующий раз, говорит он себе. К следующему альбому. И последнее: им нужно переехать в другие общежития. В этот раз у них две квартиры. Идея разделения группы кажется инородной. Но Сунёну не терпится получить больше пространства. Больше возможностей побыть одному. В кладовой больше места для его Пеперо и Шин рамёна. Они играют в камень-ножницы-бумага. Сунён оказывается в одной комнате с Хансолем. Его окутывает облегчение. Он уже три года делит комнату с Хансолем, и хотя Хансоль часто оставляет свою одежду разбросанной по полу, обычно он спит крепко и беззвучно. Вряд ли он встанет и начнет бродить посреди ночи, забыв разбудить Сунена. — Только я и ты, пацан, — Сунён притягивает его к себе, чтобы по-братски обнять. Он хлопает Хансоля по спине. — Положись на меня, — говорит Хансоль серьёзно. — Не переживай. — Спасибо. — Я серьезно. — Я… спасибо, — говорит Сунён, в горле встаёт ком. Сам переезд унизителен. У них так много херни. Так много коробок. Компания нанимает в помощь нескольких крепких парней на грузовиках. Они невероятно накачаны. В среднем их трицепсы больше, чем у Джошуа. Больше, чем у Вонхо. Сунён поражён. Он пялится, пока Вону не проходит мимо со спортивной сумкой на плече и не говорит: — Мне кажется, тебе надо что-то сделать со своим стояком. — Я не…! — Сунён густо краснеет. Он проверяет, просто чтобы убедиться. — Эй, Чон Вону! Ты не можешь говорить такие вещи! Вону уже прошёл половину коридора. Судя по наклону его шеи, он улыбается, как кажется Сунёну. Не нужно и говорить о том, что Сунён не говорит ни с кем из симпатичных парней-грузчиков и даже не смотрит на них, пока не убеждается, что поблизости никого нет. У него есть вроде-как-девушка. Эти взгляды ничего не значат. Он просто завидует их телам, вот и всё. Даже с помощью, переезд всё равно занимает большую часть недели. Новые комнаты однотонные и тесные, окна чистые и хорошо заделаны. Сквозняков больше нет. Сунёну нравится новое пространство. Он идет осматривать квартиру, чувствуя себя странно из-за того, что утром первым, что он увидит, будут не опухшие глаза Чана или розовые щеки Джошуа с отпечатками от подушек. Они действительно разделились. Какой горько-сладкий день. Сунён почти проходит мимо открытой двери комнаты Минхао, не здороваясь. В последнее время они почти не разговаривали, по крайней мере, один на один. Когда Минхао полноценно вернулся к работе, он стал держать с ним профессиональную дистанцию. Никакого холода или чего-то даже чуть тёплого — Минхао по-прежнему улыбается ему в толпе, по-прежнему отдает последнюю бутылку воды, прежде чем Сунён успевает попросить, по-прежнему развлекает его шутками. Но есть тихая, едва уловимая разница. Какая-то неуверенность, которой раньше не было. Сунён так и не понял — так только с ним или со всеми остальными тоже. Он был слишком труслив, чтобы спросить кого-то ещё, чувствуют ли они то же самое. Он не стал бы винить Минхао за то, что тот относится к нему по-другому. — Ты что, снова собираешь вещи? — теперь уже от удивления Сунён замирает на пороге. Минхао поднимает взгляд. С такого угла его лицо кажется острым и худым. Черная, как смола, челка спадает ему на лоб. Он весь вспотел в майке и баскетбольных шортах, которые определённо принадлежат Сокмину. Всё это было бы прекрасно и нормально, если бы его руки не были по запястья в огромном серебристом чемодане. — Мы с Джунхуэем улетаем сразу после MBC, — Минхао откидывает волосы с лица. Он вопросительно смотрит на Сунёна. — Ты не знал? Сунён не знал. Теперь он чувствует себя глупо. — Я думал, ваш рейс в пятницу, — он касается пальцами края ковра, отделяющего спальню Минхао от коридора. — Напомни, сколько вас не будет? — Всего шесть дней. Сунён тихо присвистывает. Странное, горькое чувство в груди разрастается, давит на сердце. Он не увидит Минхао или Джунхуэя почти целую неделю. Затем они возвращаются на несколько дней, возможно, перед тем, как снова улететь в Китай, если он правильно помнит. Какое странное расписание. Изнурительное. Минхао садится на корточки. Он смотрит на Сунёна как следует, кажется, впервые за несколько недель. На его губах появляется улыбка. — Хочешь зайти? — спрашивает он. — Конечно, — отвечает Сунён немедленно. Он пробирается между двумя нераспакованными коробками и запрыгивает на аккуратную кровать Минхао. Комната обустроена только наполовину, но уже выглядит эстетично: темно-серые шторы и покрывало на кровати в таком же цвете. На прикроватной тумбочке лежали гирлянды, свёрнутые в клубок. Одежда аккуратно развешана в шкафу, настоящий зверинец принтов и расцветок. Это не должно быть возможным, но в комнате уже пахнет Минхао — тепло и приглушенно. — Попробуешь поспать перед МВС? — Сунён свешивает ноги с кровати. Они должны уехать на съёмки в два часа ночи. — Или нет? К его удивлению, Минхао встаёт и закрывает дверь. Сунён замирает. Они впервые за несколько месяцев остались только вдвоём. Его сердце бешено колотится. По неизвестным Сунёну причинам у него начинают потеть ладони. Это не нервы, а что-то почти электрическое. Он подтягивает колени к груди. Минхао прислоняется к двери, выставив бедро. — Не говори пока остальным, — говорит он. У Сунёна сводит живот. — Но через час у меня запись на татуировку. — У тебя что? — челюсть Сунёна пробивает пол. — Шшш! — С каких пор ты… Минхао в мгновение ока пересекает комнату. Он зажимает Сунёну рот рукой, его глаза блестят от смеха. — Тебя услышат! Стены тонкие! Сунён сопротивляется желанию прижаться языком к ладони Минхао. Он очень осторожен, стараясь вообще не двигаться, пока Минхао не опускает руку. Они сидят на кровати лицом к лицу. — О боже, — шепчет Сунён. — Ты ведь не шутишь, да? Какой дизайн? Где? — Будет лучше, если ты просто увидишь её. — Нет, дай угадаю. Знак бесконечности? Минхао качает головой. Он откидывается назад, опираясь на руку, и разглядывает Сунёна сквозь ресницы. Сидя вот так он сногсшибателен без усилий. Мог бы переквалифицироваться в вижуала. Его легко представить с татуировкой, какой-нибудь геометрической и изящной. Он будет выглядеть хорошо. — Э… — у Сунёна во рту пересыхает. Он облизывает губы. — Дракон? Минхао качает головой. Его озорная ухмылка становится шире. — Я не расскажу тебе. Ты должен увидеть для полного эффекта. — Ты должен быть уверен насчет мастера. Ты должен знать его. — Он прошел проверку. Чонгук порекомендовал его, сказал, что он осторожный. — Ты доверяешь ему? Минхао не очень доверчивый человек. Его внимание — он его щедро раздает. Он всегда на все обращает внимание. Глаза шире, чем мир. Но его доверие? Нужно потрудиться, чтобы заслужить его. Сунён знает, что он не стал бы записываться к случайному мастеру из инстаграма без тщательного изучения. Но он все ещё беспокоится. — Почему бы тебе просто не поехать со мной? — предлагает Минхао. — Оу. Да, конечно, — Сунён и не думал о том, что есть такая возможность. — Хансоль тоже поедет. Мы вызовем такси через полчаса. Таким образом, день Сунёна вконец сошёл с рельс. Он ждет в комнате Минхао в тихом, головокружительном предвкушении. Он не может оторвать глаз от профиля Минхао на заднем сиденье такси. Это ахуеть как ошеломляет — осознавать, что что он совсем вырос, он больше не тот тощий мальчишка, которого Сунён водил со сцены на сцену. В последнее время все вскользь говорят о том, что макнэ становятся взрослее, — и наблюдая за тем, как Чан развлекается со своей девушкой постарше, Сунён действительно чувствует себя стариком, — но это совсем другое. Он не уверен, почему. Заходя в тату-салон, они низко натягивают шапки и маски. Мужчина с целым рукавом роз ведёт их в комнату с окнами от пола до потолка и кожаным диваном. На столе стоит крошечная баночка с конфетами с матчей. Впечатляюще, хоть и аляповато. У Минхао всегда был прекрасный вкус. Сунён не заинтересован в том, чтобы делать татуировки, ради сохранения рассудка своей матери. Но он просто обожает чернила на других людях. Любит то, как фигуры двигаются вместе с кожей. Они с Хансолем листают альбом с дизайнами, пока Минхао болтает с мастером. — Смотри! — Сунён указывает на оскаленную морду тигра, стилизованную изысканными деталями. — Это круто. — Полностью в твоём стиле, — Хансоль ухмыляется под маской. — Ты бы хотел когда-нибудь сделать тату? — Может быть. Я не такой смелый, как хён. Я не хочу, чтобы приходилось врать. — Но мы заслужили свою ложь, — говорит Сунён. Хансолю не нужно напоминать об этом, но он все равно считает важным сказать. — Это, типа, наше священное право как знаменитостей. Разве нет? — Я думал, что наше священное право это так и не научиться готовить. — Хах. Хансоль устраивается поудобнее, откидываясь на спинку дивана. Завязывает разговор: — И финсты. — Что это за хуйня? — Ну, знаешь. Фейковые инстаграмы, — Хансоль пристально смотрит на него. Сунён молчит. — Погоди, серьезно? Хён. Дай покажу. В другом конце комнаты Минхао раздевается до нижнего белья и ложится на металлическую кушетку. Его ноги раздвигаются. Он закатывает подол на правом бедре, ничуть не смущаясь того, что его тело выставлено напоказ в этом крошечном пространстве. Сунён отводит взгляд. Хансоль даёт ему в руки телефон. На экране изображения проносятся прямо через поле зрения Сунёна. Скачут туда-сюда, словно дыхание. Он ничего не замечает. Краем глаза он наблюдает, как художник наносит дезинфицирующее средство на гладкую кожу внутренней поверхности бедра Минхао. Это хорошее место. Незаметное, интимное. Сунён моргает, и всё идёт наперекосяк. Он перестаёт пытаться избегать это всё и смотрит на тату-машинку. Хансоль продолжает поддерживать в основном одностороннюю беседу о нюансах стиля финсты и будущих американских рэпперах. Сунён с восторженным вниманием наблюдает за тем, как на бедре Минхао начинает проступать линия за линией. Мучительная линия за линией. Очевидно, это больно. Костяшки пальцев Минхао, сжимающие тонкие металлические перила кушетки, побелели. Сунён вздрагивает, когда Минхао в первый раз издаёт звук боли, низкий и гортанный. Он встаёт и пересекает комнату. — Будет легче, если ты сожмёшь мою руку? — спрашивает он. Сунён осторожен и не протягивает руку, чтобы ухватиться. Он стоит совершенно неподвижно. Это вопрос, а не предложение. Лицо Минхао меняется от удивления. Он широко распахивает глаза и его взгляд становится мягким. Невыносимо мило то, как он начинает выглядеть младше. Словно они всё ещё дети, которые ютятся под одним одеялом, и он спрашивает у Сунёна как ты сделал этот боди-ролл? Ты покажешь мне? Нежная ностальгия согревает Сунёна с головы до ног. — Я не хочу делать тебе больно, — говорит Минхао. — Ничего, если сделаешь. — Боже, пожалуйста, — вмешивается мастер. Он ухмыляется и вскидывает брови. — Спаси мой стол, пока он не смял его. Минхао смеётся. Художник взмахивает запястьем и перемещается; у Минхао перехватывает дыхание. Когда он тянется к Сунёну, тот встречает его руку на полпути. Их пальцы переплетаются. Его кожа горячая и сухая. Хансоль любезно начинает фотографировать с дивана. Вероятно, это материал для шантажа. Мемы про Сквидварда на подходе. — Эй, — окликает Хансоль, — это должно быть настолько больно? — Да, — Минхао стискивает зубы. — Я выбрал чувствительное место. Его хватка дрожит. Сунён подходит ближе, наблюдая, как напрягаются сухожилия на тонком запястье Минхао. Ледяной металл кольца Seventeen впивается в костяшки пальцев Сунёна. Все тело Сунена словно проснулось, будто он вот-вот выйдет на сцену, его чувства обострились до предела. Нанесение тату занимает пятнадцать минут или тысячу лет. Он держит Минхао за руку и наблюдает, как его лицо искажается от боли, как его грудь поднимается и опускается от судорожных, сдерживаемых вздохов. Он чувствует, как от обнажённой кожи Минхао исходит жар. Он ни о чём не думает, совсем ни о чём. После, Хансоль кулаком бьёт Минхао. — Йоу. Это ахуенно. Минхао откидывает волосы назад, явно довольный. Плёнка сминается, когда он пытается натянуть шорты. Сунён ловит его взгляд. Он может догадаться, какой комплимент сделал бы Минхао счастливее всего. — Прекрасны, — добавляет Сунён. — Они прекрасны. — Спасибо. — Что это? — продолжает Сунён. Он ничего не может с собой поделать. — Уверен, это листья, — хмурится Хансоль. — Я имею ввиду, что за листья. Минхао надевает розовые солнцезащитные очки и поворачивается к двери. С этого ракурса Сунён может видеть только изгиб его улыбающихся губ. — Гинкго, — говорит он. Самый старый вид деревьев в мире. Монарх среди антиоксидантов. Символ долголетия. Любимый травяной чай матери Сунёна, который она пьёт каждое утро понедельника, чтобы зарядить мозг энергией перед рабочей неделей. Сунён ошеломлён тем, что он не сразу узнал листья, их плоскую форму, напоминающую веер. Одно только название пробуждает в памяти воспоминание о дереве возле его старого дома. Скошенные ветви. Покрытый шрамами ствол. Предвестник абсолютно отвратительного запаха каждую осень, когда оранжево-золотистые плоды гниют быстрее, чем их получается собирать. Блять, боже, Сю Минхао.

Хоши > The8

В последнее время он довольно быстро становится крутым

Я думаю, это результат самопознания, которое оказалось действительно удачным. Он не только придирчив к своей внешности — он придирчив к идеям и чувствам, которые скрыты от посторонних глаз. Он продолжит расти и станет замечательным человеком.

— ANAN magazine перев. ohmysetsu (англ.)

Тур Ideal Cut проходит. В лучах прожекторов мировые сцены сливаются воедино. Все толпы разные и в то же время одинаковые. Сунён меняет соседей по комнате, спит в среднем по пять часов в сутки. Может, и меньше. Один раз, около двух часов ночи, Джошуа уже одной ногой переступает порог ванной, когда вспоминает, что нужно вернуться и разбудить Сунёна. Жизнь одновременно и убога, и величественна. Взлеты и падения смешиваются воедино. Сунён обожает это. В первую же ночь после возвращения в Сеул Сунён слышит какой-то шум за стеной. Минхао разговаривает по телефону. Его голос слишком тихий, чтобы можно было разобрать язык, на котором он говорит, но Сунён всё равно напрягает слух. Минхао замолкает. Дверь спальни тихо открывается и закрывается. Сунен садится в кровати, у него достаточно времени, чтобы услышать, как хлопнула входная дверь квартиры. Хм. Он пытается не заснуть, прислушиваясь к двери сквозь тихое дыхание Хансоля. Он засыпает, так ничего и не услышав. В середине ноября на Сеул обрушивается осенний ливень, прерывая последние энкоры группы. В течение нескольких дней небо становится серо-белым и мрачным. С осин падают последние увядающие листья. Дороги усыпаны лужами. Когда шторм наконец прекращается, надвигается холодный фронт. Настолько холодно, что им приходится оставлять подогрев пола включенным на ночь, чтобы трубы не лопнули. В одну из таких ночей Сунён просыпается сонный и недовольный незадолго до рассвета. В квартире тихо. В углу раздаётся жужжание заблудившегося комара. Когда Сунён пытается проверить свой телефон, он понимает, что батарея села. Странное, сюрреалистическое чувство царит повсюду, словно мир все еще пребывает во сне. Он выскальзывает из кровати. Пол под его ногами напоминает отполированный лед. Сунён сдерживает дрожь. Кухня продолжает спать — ни мигающих цифровых часов на каминной полке, ни гудящего холодильника. Ничего. Мышь могла бы вздохнуть в стене, и Сунён бы это услышал. Оу. Электричество вырубило. Сунён по глупости открывает морозильник, чтобы проверить состояние своих батончиков Melona. Холодный воздух заставляет его окончательно проснуться; он хлопает дверцей. За окном мелькают искажённые красные огни, когда на шоссе внизу выезжает вереница машин. Между зданиями едва различимы полоски розовеющего горизонта. Сунён разворачивается, чтобы пойти и вновь найти убежище в тепле своей постели. Однако, когда он проходит по коридору, в глубине его сознания шевелится мысль. Опасение. Сунен останавливается у двери Сокмина. Беспокойство нарастает и крепко овладевает им. Что, если телефон Сокмина тоже сдох? Уже почти рассвело. Разве его будильник не должен был уже зазвонить? Сунен должен был услышать его через стену; обычно он слышит. Он осторожно стучит в дверь Сокмина. Ответа нет. Сунён паникует. Он открывает дверь и врывается внутрь. — Эй, ты проснулся? Уже почти рассвет. В комнате темно, как в гробу. Несколько месяцев назад Сокмин установил плотные шторы, вероятно, чтобы лучше засыпать после того, как каждое утро просыпается так рано. Сунён безуспешно пытается включить свет. Он ковыляет к кровати, ведомый мышечной памятью. Его рука тяжело опускается на одеяло где-то в районе коленей Сокмина. — Эй, — Сунён говорит громче, — просыпайся. — Что? — Сокмин резко подрывается, задыхаясь. — Где твой телефон? Глаза Сунёна начинают привыкать к темноте. Он наблюдает, как сонный Сокмин берёт свой телефон с прикроватного столика и бросает его на одеяла между ними. — Тут, а что? — в голосе Сокмина появляется ясность. — Который час? Опасения Сунёна подтверждаются: телефон Сокмина не реагирует на нажатие кнопки. Он абсолютно мертвый, несмотря на то, что подключен к сети. Будильник не звонит. Блять. Блять. — Я не знаю, — признаётся Сунён. — Электричества нет. У нас во всей квартире ни одних аналоговых часов. Он встаёт и отдёргивает занавеску. Слабый молочный солнечный свет врывается в комнату и отбрасывает блики на стены. Сокмин вздыхает. — О господи, — Сокмин отбрасывает одеяло и, спотыкаясь, подходит к окну. По его обнаженным рукам пробегают мурашки. — Блять. Я проспал рассвет? — он поворачивается к Сунёну с широко распахнутыми глазами, лицо бледное и искажённое от ужаса. — Хён. Я нарушил свою гейсу? — Я не знаю, — беспомощно повторяет Сунён. — Я не чувствую никакой разницы. Как я узнаю? — Сокмин хлопает себя по груди. Его рубашка до чертиков измята. — Спроси Мёнхо. — Точно, — Сокмин опускает руки. Они обмениваются взглядами. Сердце Сунёна сжимается от страха, кровь приливает к жилам. Сокмин отлетает от окна и бежит по коридору. Сунён чуть не ударяется о дверь, спеша за ним. А Минхао вообще дома? Что, если он куда-то ушёл? Что, если он ещё не вернулся? Сунён всё чаще слышит, как тот уходит поздними ночами. Сокмин физически не в состоянии говорить тише. Он стучит в дверь Минхао и зовет: — Мёнхо? Эйса? — он стучит громче, отрывисто. — Прости, что разбудил, но не мог бы ты… Дверь резко открывается. Уже начало зимы. Пиздецки холодно. Минхао, как известно, чувствителен к резким перепадам температур, как привередливое комнатное растение. Сунён не ожидал, что он будет спать в одном лишь обтягивающем черном белье. Листья гинкго проглядываются на его бедре. — Что? — Минхао трёт опухшие глаза. Он отходит в сторону, давая им пройти в комнату. Сокмин пускается в сбивчивые объяснения. Он активно жестикулирует. Они проверяют телефон Минхао, чудом живой, и пытаются отсчитать время с того момента, как Сунён проснулся. Время размыто и неточно. — Расскажи мне, что ты чувствуешь, — Минхао присаживается на край кровати, его голос звучит бодро. — Ну, — Сокмин хмурится, — я чувствую себя нормально. Нервно. Я немного потею? — Тогда ты её не нарушил. — Ты уверен? Минхао кивает. — Что чувствовал ты? — вмешивается Сунён. Минхао выдыхает через нос. Он устраивается поудобнее, прислоняясь спиной к стене. — Это было тяжелое чувство. Не думаю, что слово «грусть» передаёт его в полной мере. Безнадёжность. Стыд. Усталость, — какую-то долю секунды он смакует эти слова. — Сначала было плохо, но к этому привыкаешь. Всё прекратилось в тот момент, когда я повредил спину. — Что, если ты уже себя так чувствовал? Минхао и Сокмин оба поворачиваются, чтобы посмотреть на Сунёна. Его лицо вспыхивает. — Это не такие уж необычные чувства, — поясняет он. — Если бы вы уже были в таком эмоциональном состоянии, как бы вы поняли, что нарушили гейсу? Разве это не казалось бы нормальным? — Нет, — просто отвечает Минхао. — Это другое. Сунён помнит ту ночь, помнит, как Минхао положил руку на своё сердце. Возможно, чувства были локализованы в груди. Возможно, тело знало, что они неестественны, что они были навязаны. Но какие эмоции не навязываются? Можем ли мы когда-нибудь контролировать свои чувства? Сунёну нужно остановиться. Он не Вону; он сам себя запутает. Плечи Сокмина опускаются с облегчением. — Тогда я в порядке. Я себя вообще так не чувствую. — Он поворачивается лицом к Сунёну, его глаза светятся. — Спасибо. О боже, хён, если бы ты меня не разбудил… Сокмин заключает Сунёна в объятия. От него пахнет его шампунем, той странной смесью древесного угля, которую он покупает оптом вместе с Джошуа. Как и ожидалось, Сунён принюхивается и чихает Сокмину в плечо. — Нет проблем, — он уже собирается вытереть нос своим рукавом, когда Минхао протягивает ему салфетку. — Спасибо. Уши Минхао порозовели. Он улыбается Сунёну через плечо Сокмина: — Хорошая работа. — Ничего такого, — настаивает он. Комплимент согревает его, как глоток алкоголя. Заставляет просиять. Если проблема достаточно серьезна, то в конечном итоге она дойдет до Юн Джонхана. Проблема ночных похождений Минхао становится все более серьезной. Огромной. Сунён неделями живёт в тени этой проблемы. Он знает, что в группе из тринадцати человек есть секреты, в которые он никогда не будет посвящен — интрижки, локальные шутки, небольшие предательства, частные отпуска, подарки, растущие и угасающие отношения, — но этот секрет кажется ему более опасным, чем любой другой. Сунёна беспокоит, что он не знает подробностей. В его голове постоянно крутятся самые худшие сценарии. Минхао скрывает проблемы с курением? Он смертельно тоскует по дому? Он с кем-то трахается? Сунён не из тех, кто любит посплетничать. И всё же, он приглашает Джонхана в суши-ресторан. Угощает его тарелкой нигири средней прожарки и бутылочкой сакэ. — Ты в последнее время разговаривал с Мёнхо? Джонхан перестаёт жевать и медленно отпивает сакэ. — Я виделся с ним утром в машине. — Думаешь, он в порядке? — Казалось, что да, — Джонхан прищурился. — А что? Он говорил что-то? Сунён отправляет нигири с лососем в рот и энергично жуёт. — Нет. Просто он стал вести себя по-другом. Ты знаешь, почему… — он глотает. — Он стал уходить из общежития по ночам? — А, — Джонхан кладёт свои палочки для еды с металлическим звоном. — Я слышал, что он с кем-то встречается. Подробностей не знаю. Спроси его сам, уверен, он тебе расскажет. Было бы по-детски сказать: «Я не могу», «Мы уже не так близки». Сунён знает, что может поговорить с Минхао. Он просто боится услышать ответ на свой собственный вопрос. Он представляет, как загоняет Минхао в угол поздно ночью, когда тот соберётся уходить. Представляет себе глупую улыбку на лице Минхао, когда тот признается, что встречается с кем-то. У Сунёна всё внутри сжимается. Его бросает в холод, затем в жар. Абсолютно чрезмерная реакция. Физиологический бунт. — Ага, — запоздало говорит Сунён. Свежий угорь скользит ему в рот. — Может, спрошу. Джонхан наблюдает за ним внимательно. — Если хочешь поговорить о свиданиях, можешь спросить Джошуа. Он знает, как знакомиться с новыми людьми. Он осторожен. Странно, как он расставляет акценты в своих словах. Странный акцент на Джошуа и осторожности. Они все встречаются; почему Сунёну бы стоило поговорить об этом с Джошуа, а не с Минхао? Разница лишь в том, что Джошуа старше и встречается исключительно с мужчинами. Сунён моргает. Оу. — Я не поэтому спрашиваю, — внезапно его грудь сдавливает. — Но… ты хочешь сказать, что… Мёнхо тоже… с… Джонхан наливает ещё порцию сакэ и сует её в руку Сунёну. — Я ничего не сказал. Но если бы Мёнхо… ах, — многозначительно поднимает брови. — Как бы ты себя чувствовал? Сунён опрокидывает рюмку. Шум ресторана за пределами их столика стихает. Он знает, что Минхао бисексуал. Минхао сам использует это слово с того самого дня, как приземлился в Корее, с безупречным произношением, словно практиковался в самолёте. Сунён не стал долго раздумывать об этом. В первые дни он старался быть очень тактичным. Иногда даже слишком тактичным. Сынкван все еще злится на него за ту катастрофу на Андромеде, когда Сунён спросил Минхао, какие лица тот предпочитает — кошачьи или щенячьи. Минхао спросил: мальчик или девочка? и Сунён, обрадованный возможностью сделать так, чтобы новенький чувствовал себя комфортно, сказал: мальчик, мальчик! В прямом эфире. Что за тупое поведение новичка. Какой опасный проёб. Сунёна передёргивает каждый раз, когда он вспоминает об этом. — Здорово, если он с кем-то встречается, — мямлит Сунён. — Это не моё дело. Мне просто было любопытно. — Это нормально, — Джонхан берёт с тарелки кусочек имбиря и рассасывает его. — Беспокоиться друг о друге. Кстати, как там Джинхи? Я всё хотел спросить. Сунён почти смеётся. Он не думал о Джинхи весь день. Может, всю неделю. В последний раз они встречались в ее квартире несколько недель назад, когда Сунён стёр кожу об ковёр и ушёл с распухшими от поцелуев губами. Он так и не позвонил ей. Удивительно, что Джонхан вообще помнит её имя. Внезапно он понимает, что ситуация изменилась: теперь вопросы задаёт не он. — Она в порядке. Не думаю, что у нас что-то получится. — Мм. Жаль слышать это. — Не переживай, — Сунён качает головой. Он уже чувствует себя лучше от того, что это признание слетает с его уст. Ему есть о чем подумать. Многое кипит у него под кожей, словно в мультиварке. Он переводит тему разговора на новый фильм, который скоро выйдет на экраны. Джонхан позволяет ему это. — Чон Вону сексимен! — кричит Сунён. — Чон Вону — офисный краш! — эхом отзывает Сокмин с переднего ряда. — Всё не так. Серьёзно, — Вону преувеличенно тяжело вздыхает, но улыбается. В машине тесно. От их отеля в Коулун-Бэй до конференц-центра MAMA ехать двадцать пять минут. Сунён старается не потеть в своем итальянском бархатном костюме, чтобы никто не придирался к нему за халатность. Он тянется вперёд, чтобы помассировать плечи Вону, с удовольствием зарываясь пальцами в его пиджак. — Нет, ты правда классно выглядишь, — Сунён гладит Вону по макушке со свежей химической завивкой. Он похож на чистокровного пуделя. Первоклассную собачку. — Тебе повезло, мудак. Стилистка тебя любит. — Она хороша в своей работе. — Она никогда не завивает мои волосы. Вону оборачивается, чтобы взглянуть на него. Машина вздрагивает, проезжая ещё один высокий подвесной мост. — Я думал, ты больше не хочешь выглядеть, как хомяк. — Я никогда и не выглядел. — Вообще-то, — вмешивается Джихун, и именно в этот момент Сунен начинает подумывать об убийстве. Внезапно Сынчоль просыпается. Он садится, его глаза все еще на восемьдесят процентов закрыты, на подбородке розовая полоска от подоконника: — Мы на месте. Готовьтесь к построению. Как по команде, машина резко останавливается. За окном виднеется серо-голубой Гонконг, небо пронизано длинными, похожими на иглы облаками. Сунён помогает Мингю выйти из машины в его слишком маленьких модельных туфлях. Мингю с благодарностью сжимает его руку. Они несколько раз вдыхают морской бриз, прежде чем их проводят через ряд задних дверей. По какой-то дурацкой причине красная дорожка в этом году проходит в помещении, но фанаты всё равно выстраиваются вдоль коридоров, чтобы приветствовать артистов по прибытии. Это самая нелюбимая часть работы Сунёна: приобретённая клаустрофобия. В детстве он никогда не боялся замкнутых пространств. Теперь каждые несколько месяцев ему снятся кошмары о том, как он бежит сквозь толпу зомби, как на поезде в Пусан, расталкивая мокрые руки и рты. Кровь по всей его красивой рубашке от Баленсиага. Сегодня всё не так плохо. Пока что. Его место позади Вону и перед Минхао. Фанаты перевешиваются через ограждение, размахивают плакатами и каратбонгами и выкрикивают всякую обычную чушь. Сунён улыбается. Старается помахать как можно большему количеству людей. Чаще всего он встречается взглядом с объективами камер. — Смотри, — Минхао похлопывает его по локтю. Впереди, ближе к концу коридора, двое фанатов в ярко-розовых масках размахивают парными светящимися плакатами. Квон Сун-ён! Со Мён-хо! Они сделаны вручную и прекрасны. Захватывающая каллиграфия профессионала. Минхао берет Сунёна под руку, когда они проходят мимо этих фанатов. Он наклоняет голову, его волосы щекочут Сунёну шею, и поднимает знак мира. От него пахнет его духами, насыщенно и сладко. Это не похоже на Минхао — быть инициатором фан-сервиса. Сунён наклоняется, чтобы прикоснуться к нему. Они проходят через дверной проём в пустоту и расходятся. — Эй, — говорит Сунён. Минхао останавливается. Он оборачивается, на его лице читается вопрос. — Тебя… Слова умирают. Сунён хочет сказать тебя это устраивает? но взгляд Минхао прямо сейчас какой-то нереальный. Он приковывает Сунёна к месту всем своим вниманием, его лицо становится загадочным из-за макияжа. Время замедляется. Тяжёлый взгляд Минхао падает на губы Сунёна. Он фокусируется. Задерживается. Затем намеренно возвращается. Наблюдает за реакцией Сунёна. Ему требуются годы медиатренировок, чтобы сохранять самообладание. Сунён чувствует этот взгляд всем своим телом, до мозга костей, словно лёгкий щелчок зажигалки посреди ночи. Как шипение шампанского на горлышке бутылки. Самое ужасное, головокружительное осознание: это что-то. Это что-то. Сунён ныряет в это. Его следующий вдох ровный. — Идём? — Чан появляется у них за спиной, рассеивая напряжение. — Мы всё ещё движемся. Мышечная память. Сунён идет. Даже не оглядываясь, он знает, что Минхао улыбается.