Из ребра змеи

«…И сотворил он сосуд без имени, дабы возложить в него душу из собственного ребра. Но забыл он — что плоть чужая не вмещает полноты тьмы, рожденной в человеке». — из трактата «Corpus Eve: Искусство создания женщины», приписываемого Мелузине де Шартр, 1326 Он ненавидел запах лаванды. Не потому что аромат был слишком женственным или удушающим, не потому что напоминал ему чьи-то руки или чужой платок — нет. Лаванда в магазине Горбин и Бёрк пахла не живым цветком, а чем-то искусственным, навязчиво-дешёвым, будто маска, наложенная на лицо разлагающегося тела. Эта лаванда пыталась скрыть сырость старых магических артефактов, запах золы, ртути и крови, вбитой в трещины пола, — но не скрывала. Никогда. Он не переносил ложь в вещах. В людях — давно привык. Люди лгут, как дышат. И он научился дышать с ними в унисон, так, что никто не мог отличить его вдох от их лжи. Но ложь в вещах… Это было хуже. Вещи, по его мнению, обязаны были быть честными. Кольцо должно было помнить пальцы хозяина, палочка — кровь первого убийства, зеркало — взгляд того, кто всматривался в него накануне смерти. А лаванда — лгала. Пахла миром, которого не было. Покоем, которого не заслужить. Он стоял за прилавком, скучая и выпрямляя вилками шнурки на безжизненной марионетке — манекене, одетом в мантии чёрного бархата. Эта дрянь прибыла утром из Бельгии, и Бёрк, потирая руки, заявил, что манекен ходил сам и танцевал на костях. Том же видел только грубо сработанное заклятие анимации, неуклюжее, как хмельной призрак. Но спорить не стал. Он давно научился молчать. День шёл на убыль. Зимний Лондон за окном был сер и беззуб. Он смотрел на улицу как в вату — сквозь плотную, вязкую вату мира, в котором не было смысла. — Том! — позвал Бёрк из-за перегородки, где он возился с очередной дрянью из поместья Флинтов. — Погляди на это. Настоящее мясо алхимии. Притащили сегодня из старого аббатства в Нормандии. Что-то латинское, едва не сгнило. Думаю, тебя заинтригует. Том не ответил. Он встал — без спешки, без интереса. Он привык: Бёрк часто находил что-то «великое», но за последние два года Том не видел ни одного по-настоящему опасного предмета. Лишь пустые реликвии мракобесов — обугленные книги, обвешанные волосами куклы, банки с тухлой кровью, в которых будто плавала смерть — но только будто. Однако в этот раз было иначе. Он вошёл в заднюю комнату — тесную, как склеп. Лампа качалась под потолком, отбрасывая тощие тени. Бёрк держал в руках свёрток, обёрнутый в кожу — не пергамент, а именно кожу, с порами и редкими волосками, высохшую и потрескавшуюся, как лицо старухи. Том взял свёрток, не спрашивая разрешения. Его пальцы скользнули по обложке — и он почувствовал, как внутри его что-то отозвалось. Нет — не вспыхнуло. Не зажглось. А именно отозвалось — как будто он когда-то уже держал это в руках. В другой жизни. В другом теле. Книга была стара, но не пыльна. Она будто не подчинялась времени. На корешке было выбито: Corpus Eve: Ars Fabricandi Alterum Cor. — Знаешь, что это? — спросил Бёрк, придвигаясь ближе. Глаза его блестели. — Запрещена во всей Европе. По слухам, сожгли автора — ведьму, Мелузину де Шартр. Но не до конца: говорят, её прах был использован для создания одного из разделов. Там — про оживление. Про создание женщины. Не голема, не инфернала, не гомункула. А… другого сердца. Сердца из души. Том не ответил. Он уже читал. Он читал, поглощал, как голодный волк. Страницы были написаны разными почерками, местами на чистом латинском, местами на среднефранцузском, местами — на языке, который не принадлежал ни одному из известных. Некоторые слова шептали. Некоторые страницы дышали. Он чувствовал это. Особенно одну, которую его пальцы нащупали вслепую: Caput XIII: Quomodo Sanguinem Flectere et Formam Dare. Как заставить кровь повиноваться и придать форму. Он не слышал, как Бёрк вышел. Не чувствовал холода. Не замечал, как закат превратился в ночь. Он читал. Он был уверен, что она ожила в нём — та, чья душа была создана не по воле богов, не из любви, не из рождения, а по воле человека, по воле алхимии и ненависти к одиночеству. Слова книги слипались с его мыслями. Создать женщину не из плоти, но из воли. Не для любви — для силы. Не для утешения — для вечности. Том закрыл книгу. Он больше не чувствовал скуки. Он чувствовал, как впервые не он смотрит в бездну, а бездна — глядит на него в ответ. Он шёл по Косой аллее, как тень — неслышно, сквозь шорохи, сквозь вечернюю жизнь, застывшую в окнах. В левом кармане его мантии лежал свёрток — Corpus Eve. Книга будто грела ему бок, как скрытая язва, как уголь под кожей. Бёрк разрешил. — На пару дней. Только не потеряй, — буркнул он, не глядя. — Сгинет, и сгинешь ты вместе с ней. Конечно, не потеряет. Он чувствовал, что эта книга уже не принадлежит ни Бёрку, ни Нормандии, ни той ведьме, что сочиняла её в подвалах аббатства, а принадлежит ему — Тому Реддлу. И только ему. Он поднялся по скрипучим ступеням к себе — в съёмную мансарду с низким потолком, щербатым умывальником и зеркалом, в котором его отражение всегда казалось каким-то другим — старше, прозрачнее, не тем. Он зажёг лампу, запер дверь на два замка, наложил заклинание молчания, чтобы даже половицы не доносили звука, и положил свёрток на стол. Развязывая кожаные шнурки, он почти не дышал. Как женщина, впервые снимающая платье — так же трепетно и жадно — он обнажал страницы. «Нет ничего ближе к Богу, чем тот, кто создаёт из воли и праха. Женщина из ребра была слабостью, Женщина из крови — будет силой». (гл. II. Prologus: Quis est Artifex) Почему его это захватило? Он не спрашивал себя — это просто случилось. Это было похоже на зов, на то, как в детстве его потянуло к подземельям Хогвартса, к змее, к злу, которое было в нём родным, живым, родившимся вместе с ним. Но теперь — было другое. Впервые он увидел, что одиночество можно преодолеть. Что можно не умолять, не очаровывать, не играть в ложную близость. Можно создать. Не возлюбленную. Не спутницу. А сосуд. Зеркало. Марионетку с душой — своей душой. «Мужчина рождает смерть. Но в истинном мужчине — тайна создания жизни. Не от природы — от проклятия. Ибо кто один, тот Богу подобен. Кто не рождает, тот творит». (гл. IV. De Natura Umbrae) Он достал перо, чернила. Записал на чистом листке: «Я один. Я — корень и плод. Я буду не только отцом, но матерью, плотью и духом. Ибо нет другого мира, кроме того, что я создам». Он чувствовал в себе нечто похожее на молитву — но обратную, как молитва не вверх, а вглубь, в себя самого, туда, где пряталась чёрная дыра желания. Создать. Из крови, из тени, из смысла. Создать ту, кто будет отражением его воли. «Первый акт: отречение. Ты не должен желать её как женщину. Ты должен желать её как цель. Плотская привязанность разъедает форму. Обрети холод — и плоть подчинится». (гл. VII. Sacrificium Corporis) Он разложил инструменты: старое блюдо из серебра, тёмную свечу, змеиную кожу, пару капель собственной крови. Первое упражнение было примитивным: призвать тень желания и удержать её, не давая ей стать плотью. Он начертал символы. Сжёг змеиную кожу. Смешал пепел с кровью. Шептал, будто вспоминая забытый язык: Sanguis, forma, voluntas. Emerge. Non corpus. Umbra. Ego te figo. Ego te signo. Ego te nego carnem. Тень появилась медленно — как дым из-под ногтей, как образ в глазу, когда моргаешь слишком долго. Она была — женской, но не имела черт. Только силуэт. Только взгляд — и то не глазами, а ощущением. Она не говорила. Но он чувствовал, что она — слушает. Он едва удержал её. Почувствовал, как внутри сжимается сердце, как в животе — спазм, как если бы его собственная сущность вытягивалась. Он рухнул на стул. Пот. Липкий, чужой. Он сидел в темноте. Тень исчезла. Но в комнате осталась память о ней. «Ты не создашь плоть, пока не умрёшь в духе. Ты не вдохнёшь душу, пока не вырвешь своё сердце. Ты не создашь женщину, пока не станешь Богом». (гл. XIII. Incipit Vita Nova: Alterum Cor.) Он не знал, сколько прошло времени. Час? Ночь? Лампа погасла. Комната выстыла. Он сидел, уставившись в пустоту. И впервые в жизни — он не чувствовал одиночества. Потому что теперь она была с ним. Пусть даже как идея. Как слово. Как первый штрих. Он назвал её. Шёпотом. Беззвучно. Имя пришло само. Лорелея.