Из ребра змеи

«Когда человек глядит в бездну, надо бы помнить, что бездна — глядит в ответ. Но что, если взглянет не она, а то, что ты создал, думая, что создал только форму?» — анонимный комментатор к «Corpus Eve», пергамент XVI века В подземелье было душно. И в этой душной тишине каждый вдох звучал слишком громко, слишком живо — почти оскорбительно, учитывая, что кто-то сейчас умирал. Свет был странным. Он не исходил от заклятий, не был пламенем — это было нечто иное. Больной, влажный свет, будто кто-то медленно выворачивал ночь наизнанку. Каменный круг был вырезан века назад — если не раньше. Он пах железом и влагой. На его полусотертых гранях лежал Макнейр. Уже не Пожиратель. Уже не исполнитель. Уже не Вальпургиевый Рыцарь. Только тело. Только сосуд. Он дышал, но это было ненадолго. Волан-де-Морт стоял в центре круга — напряжённый, прямой, как посох. Рядом с ним — Лорелея. Она была безмолвна, как обычно. И — как обычно — неуловимо пугающе красива. Волосы, как смоль. Кожа — белее пепла. Руки исписаны символами, которые простая человеческая память не могла бы удержать. Её глаза были… нет, не глазами. Они не отражали свет. Они его поглощали. Она опустилась на колени к Макнейру. И это движение было не жестом милосердия, а функцией. — Готово, — сказал Волан-де-Морт, и его голос был как крик ястреба сквозь гул ветра. — Sanguinem da. Voluntatem solve. Umbra transit. Umbra ligatur. Ego sum lex. Ego sum os. Ego sum cor. Это были не слова — это была формула, проклятие, команда и ключ в одном. Лорелея взяла нож. Тот, что она всегда носила при себе. Из серебра и костей. Макнейр больше не сопротивлялся. Он уже понял. Он уже видел. И всё-таки — он верил. Верил, что умирает за дело. За то, что он называл Тьмой, а Волан-де-Морт — Чистотой. Лезвие коснулось его шеи. Медленно. С достоинством, будто смерть — тоже ритуал. И тогда Том увидел её взгляд. Её — Лорелеи. В этот самый миг. В это самое касание. Она взглянула на умирающего — как человек. На её лице не дрогнула ни мышца. Но в глазах… Была тоска. Мгновение. Одно только. Мгновение — и исчезло. Но Волан-де-Морт увидел. И потому замер. На полслова. На полвдоха. Что это было? Лорелея не должна была чувствовать. Она не должна была смотреть так. Ты — сосуд, говорил он ей. Ты — мой замысел. Моя мысль, облечённая в плоть. А она — вдруг вспомнила смерть. Или, хуже, почувствовала её. «В сосуд нельзя вливать вино, не оставив осадка. Если ты создал женщину из крови и воли, ты создал также зеркало. А в зеркало не стоит глядеть ночью.» — Corpus Eve, гл. XXII, De Speculis et Silentio Макнейр издал последний, пузырящийся вдох. Кровь заполнила чашу. Волан-де-Морт принял её из рук Лорелеи. Она держала чашу так, как хирург держит орган — с точностью, но без привязанности. Ритуал завершился. Жертвоприношение принято. Магия — укреплена. Все были живы. Кроме него. Кроме Макнейра. Но Волан-де-Морт был встревожен не тем, что один Рыцарь мёртв. А тем, что Лорелея — возможно — жива. Он не отпустил её сразу. Другие ушли — Белла, Антонин, Люциус. Осталась только тишина, горькая и тягучая, как чёрная патока. Он стоял в центре круга и не двигался, словно ждал, пока камни проглотят тело Макнейра целиком. — Иди за мной, — наконец сказал он. Она не спросила куда. Она никогда не спрашивала. Они поднялись по лестнице в его личные апартаменты в замке, что никогда не имел названия. В нём было слишком много комнат без окон, слишком мало дверей, и воздух пах чем-то тёплым и кислым — как в утробе. Он уселся в кресло у высокого стола из чёрного дерева. Рядом — плошка с горящим чёрным ладаном. Волан-де-Морт долго смотрел в пламя, не говоря ни слова. Лорелея стояла. Он посмотрел на неё — в упор, жадно, как на врага, притворившегося другом. — Почему ты так посмотрела на него? — На кого, мой Лорд? — На Макнейра. — Я не понимаю, что вы имеете в виду. Он поднялся. Медленно обошёл её кругом. Внимательно. Почти с отвращением. Как будто подозревал в ней занозу. Как будто хотел выковырять её пальцами. — У тебя не должно быть взгляда, — сказал он, тихо. — Не такого. Я сам выбрал для тебя глаза. Цвет, форму, глубину. Я вложил в тебя только холод. Я вычистил тебя от всего человеческого. Почему я вижу в тебе жар? Она молчала. — Ты знаешь, почему я тебя создал? — Чтобы служить вам, — отозвалась она, спокойно. — Нет, — прошептал он. — Не только. Он шагнул ближе. Почти вплотную. Его дыхание касалось её висков. — Я создал тебя, чтобы доказать, что могу победить саму природу. Что могу сотворить женщину — не женщину. Оболочку. Смысл, лишённый смысла. Ты должна быть совершенна. Лорелея смотрела на него так, как смотрят зеркала — без отклика. Но он знал: там что-то двигалось. «Созданное плотью не обязано помнить мать. Но если плоть вспомнит — будет боль.» — Corpus Eve, гл. IV, De Initiatione et Forma Он сел снова, и на столе перед ним легла древняя пергаментная карта человеческого сердца. Та, по которой он чертил ритуал. Три слоя ткани. Семь сосудов. Точка за точкой, как схема вселенной, только из мяса. — Я дал тебе второе сердце, — сказал он, глядя на схему. — Искусственное. Чистое. Ты знаешь, почему люди умирают? — Потому что слабы, — отозвалась она. — Нет. Потому что чувствуют. Чувства растрескивают сосуды, разрушают ось. Ты — не такая. И всё же она смотрела на Макнейра так, будто внутри было первое сердце. Натуральное. Грешное. Живое. Он наклонился ближе. — Покажи мне руку. Она подала левую. — Нет. Другую. — Голос его был как лёд, трескающийся под ногами. Она медленно протянула правую ладонь. Он провёл по её запястью пальцем. Там, где должен был быть пульс. И замер. Тишина. Секунда. Две. Один слабый толчок. Стук. Он отпрянул. Как от укуса. Нет. Этого не может быть. Это — иллюзия. Отражение. Но всё же — он почувствовал. «Плоть, собранная правильно, может забыть, что она мертва. Но если ты вложишь в неё каплю искреннего страха — она вспомнит, что рождена женщиной.» — Corpus Eve, гл. XIII, De Reversio et Memoria Он встал, отшатнулся. Слишком быстро. Почти поспешно — и в том была паника. Мелкая. Хищная. Старая, как его детство в приюте. — Уходи, — сказал он глухо. — Сейчас же. Лорелея кивнула. Развернулась и ушла. Не обернулась. Не спросила. Не дрогнула. Но он всё равно почувствовал — что в её движении было слишком много жизни. Когда дверь закрылась, он остался один. Он не садился. Он стоял у карты сердца. И думал. Что, если я создал не сосуд?