Из ребра змеи

«Et creavit illam in similitudinem suam — и создал Он её по образу Своему.

Но если образ Его был пуст, то чем она наполнилась?»

— Corpus Eve, гл. XIX, De Forma et Anima

Прах был везде. Он ложился на полки в задней комнате лавки, проникал в складки мантии, оседал в складках мозга. Он был в его снах — как песок, сыпавшийся в глаза. И был в нём самом. Том не ощущал себя живым. Последние недели прошли, как одна длинная ночь: под потолками сводчатого подвала, при тусклом свете ламп, среди книг, на которые не падал свет человеческого взгляда уже сотни лет. Он ел редко — хлеб, сыр, холодное вино. Спал в кресле. Но мысли его не гасли. Он не работал. Он творил. «Женщина сотворена не для жизни, а для цели. Её цель — быть сосудом. Не для дитя. Не для духа. Для воли.» — Corpus Eve, гл. II, De Intentione Он крал. Сначала — книги. Из подвалов магазина «Горбин и Бёрк», куда имел доступ. Потом — амулеты, сосуды, мелкие реликвии, которые хоронились в Горбин и Бёрк как никому не нужный мусор: бронзовые руки, мумии детей, глазные яблоки в пузырьках. Позже — кровь. Он подмешивал зелье снотворного в чай, приносил чашу, просил «немного для ритуала». Старые ведьмы смеялись, соглашались. Молодые — смотрели с тревогой, но подчинялись. Он забирал кровь и шёл домой. На Косой аллее была комната без окон, которую он снял под другим именем. В ней — каменный алтарь, грязный пол, шкаф, полный разрозненных костей. Он стоял у этого алтаря — голодный, страшный, одинокий, как смерть. И шептал слова, которых не было в официальной магии. Там, где начиналось тело, начиналось мясо. Он выбирал его — как скульптор: бедро одной женщины, грудь другой, руки третьей. Но всё это было мёртвым. Ему нужна была искра. Он искал её в книгах. В трактате Corpus Eve сказано: «Ни одна женщина не оживёт без Искры. И если ты вложишь в неё душу — она тебя предаст. Но если вложишь Волю — она будет твоя, до конца времен. И после.» Он читал эти строки ночью и чувствовал, как дыхание его меняется. Становится тише. Глубже. Как будто — не его. Вечер. Лавка. Закрытие. Бёрк запер двери, как всегда — строго в одиннадцать. — Останешься допоздна? — спросил он, не глядя. Том кивнул. Снова. Снова был внизу — в пыльных подвалах, где стояли сундуки с проклятыми куклами и разложившимися дневниками сумасшедших некромантов. Там, среди гнили, он нашёл маленький ящик, на крышке которого было выгравировано: Vita ex cineribus — Жизнь из праха. Он открыл его. Внутри — засушенные глаза. Не человеческие. И свиток. На свитке — инструкция. Как связать части тела так, чтобы они отозвались. Как вплести в плоть не душу, а тень желания. Как вложить в сердце не чувства, а команду. Он читал — и сердце билось. «Власть над чувствами — выше власти над разумом. Ибо чувства — это Бог в человеке. А если ты подчинил их себе — ты выше Бога.» — Corpus Eve, гл. XXII, De Ultima Ratio В ту ночь он работал долго. Он очистил кости, сшивал ткани, вплетал волосы в восковую маску. Ставил на грудь сосуд с серой. На лоб — знак из старой религии. Он говорил с ней. Она не отвечала. Пока — нет. Но он знал: ещё немного. Ещё чуть-чуть. Он найдёт Искру. И тогда… Тогда всё станет возможным.

***

Он стоял у окна, когда она пришла. Шаги её были тихими, как у ведьмы. Не крадущимися, а — торжественно-неземными. Он узнал бы их даже сквозь грохот войны. — Том, — сказала Вальбурга. — Я надеялась, ты всё-таки передумаешь. Он не обернулся сразу. Он пил вино, холодное, тёмное, пахнущее железом, — и чувствовал, как в нём внутри шевелится то, что уже не было человеком. Когда он повернулся, глаза их встретились. Вальбурга Блэк. Дочь дома Блэк. Лицо, будто выточенное из старого мрамора. Губы — тонкие, как рана. Волосы — как траурная вуаль. На ней было чёрное платье из тяжёлой материи, закрытое до самого горла, и в нём она напоминала невесту мертвеца — но не ту, что плачет, а ту, что смеётся, стоя над могилой. В её красоте было что-то опасное, неумолимое — как в безжалостных женских портретах XVI века, где на фоне багряных штор стояли женщины с лицами, похожими на алебастровую смерть. Она была красива не ради желания, а ради страха. — Я пришла, — сказала она. — Что ты хочешь от меня? Говори быстро. Том налил вина и подал ей кубок. Она не взяла. — У тебя был долг, — тихо напомнил он. — За амулет, который спас тебе жизнь. За проклятие, которое я снял. За имя, которое я вычеркнул из той книги. — Ты не ради долга зовёшь меня. Ты хочешь испробовать на мне что-то, что не смеешь на других. Она усмехнулась. — Только поэтому я пришла. Мне интересно. Он понял, что больше не владеет разговором. Она — как зеркало: в котором не отражаешься ты, а отражается то, чего ты боишься в себе. Он провёл её вниз — в подвал, где горели чёрные свечи. Ветер шумел за щелями. Крысы прятались. Часы остановились на полночь. На алтаре лежало тело, собранное из женских частей. Оно было почти закончено. Почти. Почти живое. Но без искры. — Я не буду тебя убивать, — сказал Том. — Очаровательно, — Вальбурга подошла ближе. — Что ты сделаешь? — Ты станешь… порталом. Через тебя я проведу энергию. Ты дашь мне часть своей воли. Не души — волю. На час. На мгновение. — А если я не отдам? Он взглянул на неё — хищно, упрямо. — Тогда я возьму. Но я не хочу. Она рассмеялась — низко, красиво. — Делай. Сняла перчатки. Руки её были белые, сухие, с длинными пальцами. Сняла кольцо с гербом Блэков — и положила рядом. — Только помни, Реддл. Если я останусь помеченной, я не прощу. Она стояла над телом. Он водил палочкой по её груди, по ключицам, по запястьям. Шёпот. Травы. Соль. Пыль. Пепел из старого амулета. И — кровь. Несколько капель. Только чуть-чуть. Он не посмел больше. «Чтобы связать сосуд, необходим живой ток. Тот, кто любит смерть — не справится. Но тот, кто знает жизнь, может вплести её в прах.» — Corpus Eve, гл. XXV, De Pulsu Vitae На теле зажглась линия. Красная. Живая. Оно вздрогнуло. Вальбурга осталась спокойна — но кулаки её сжались. Глаза помутнели. На виске выступила вена. — Продолжай. — сказала она глухо. — Я держу. Он шептал — и чувствовал, как её сила вливается в мертвое тело. Как воля живой женщины заставляет мертвую плоть дышать. Тело открыло глаза. Они были пусты. Но горели. На лбу Вальбурги в этот момент выступил знак. Тонкий, тёмный. Как ожог в форме треугольника с глазом внутри. Она закричала — не от боли, а от ненависти. Выдернула руку. Всё исчезло. Искра погасла. Тело снова стало мёртвым. Она выпрямилась, дрожа. — Ты получил, что хотел? Том молчал. В её глазах было презрение, но не слабость. — В следующий раз, Реддл, — сказала Вальбурга, — если ты снова захочешь мою силу… Ты заплатишь своей. И ушла — тихо, как всегда. А знак на её лбу горел ещё долго в полумраке подвала. Он остался один. Свечи всё ещё горели, но свет их стал мерзким, как больничный блеск на холодном железе. Мёртвое тело на алтаре было бездвижно — словно насмехалось. Том смотрел на него, и в груди у него копилась ярость — не на Вальбургу. На себя. «Ты слишком человек. Ты хочешь взять огонь, не обжигая рук. Но Искра — это боль. Искра — это жертва. Она не даётся. Её можно только выжечь.» — Corpus Eve, гл. XXIX, De Focis Internis Он сел на ступени. Его трясло. Грудь сжималась. Она была идеальна. Вальбурга. Сильная. Сдержанная. Резкая, как осколок ночи. Она не любила его — и это было важно. Он ведь боялся, что именно любовь — необходимая часть Искры. Он не хотел этого. Любовь. Это слово было ему противно. Слишком плотское. Слишком глупое. Он хотел власти над эмоцией, а не её подчинения. И всё же, в момент, когда знак загорелся на её лбу… Что-то дрогнуло. В теле. В воздухе. В мёртвой женщине на алтаре. И он понял: Не любовь. Подавленное чувство. Замурованное. Заблокированное. Сдержанное — до разрыва сосудов. Это и есть Искра. «В каждой женщине живёт Богиня-Огонь. Но огонь горит только в темнице. В цепях. В страхе. В ненависти к себе.» — Corpus Eve, гл. XXXI, De Catenis