As the world caves in

Как же это всё раздражает. Этот Артём, какие-то бесполезные похождения по станциям, Игорь, который почему-то считает, что Паша очень хочется таскаться с кем-то. Он опирается спиной на колонну и лезет в карман за сигаретой. — О, а мне одной не найдётся? — Паша кидает косой взгляд на улыбающегося Артёма и только сильнее хмурится: — Нет. — он отворачивается, замечая краем уха только недовольное цоканье и боковым зрением удаляющуюся фигуру. Паша щёлкает своей старой бензиновой зажигалкой — которая, естественно, не хочет выполнять своё предназначение с первого раза — и поджигает сигарету, сразу вдыхая свой горький яд. Он медленно снова обводит всю станцию свежим взглядом: потолки, пожалуй, были такие же высокие, но вместо золотых украшений на них висели только простые длинные лампы с холодным светом; стены, как и пол, тоже были без особых излишеств, просто выложенные из гранитной плитки. Паша присматривается к большим часам над одним из выходов: несмотря на то, что он находился в противоположной части станции, стрелки всё ещё можно было легко — естественно, для человека с хорошим зрением — рассмотреть. Паша делает ещё одну затяжку. Сейчас только полдень, пол третьего. Паша суёт руку в карман за телефоном, но его экран остаётся чёрным, какие бы кнопки не были нажаты. Ладно, неудивительно, что за полтора дня он сел, — а если учитывать, что на зарядке последний раз он стоял утром вторника, то два с половиной. Паша раздражённо выдыхает, убирает мобильник в карман и, делая последнюю затяжку, тушит сигарету о до этого чистую гранитную плитку позади. Он уже почти роняет бычок под ноги, готовясь просто затоптать его, но в руку вцепляется кто-то очень сильный. — Не мусорите, пожалуйста. — он поднимает голову и видит перед собой ту рыжеволосую девушку солдата. Интересно, это приказ им такой дали: "не бросать сигареты где попало", или ей просто нравится быть правильной? Паша показательно обводит взглядом станцию и возвращает его к девушке: — Я не вижу здесь ни одной мусорки. — девушка ослабляет хватку, быстро пробегаясь взглядом по залу, и резко теряет напор. — Ладно, просто кинь на рельсы, здесь никто не ходит. — Паша молча слушается: удачно закидывает бычок между шпалами, выиграв мини-игру в собственной голове, и, глянув на мирно сопящего Игоря, направляется проветриться. Всё время до этого что-то могло отвлечь его от чувства голода: сначала удалось хорошо поспать, потом эти разборки с Артёмом, табак на какое-то время тоже усыпил разум, но сейчас он отчётливо чувствует каждую мышцу желудка и кишечника. Хочется выкурить ещё одну, но думать что произойдёт, когда они закончатся, как-то больно, и Паша с трудом держится. Он не спеша идёт по середине платформы, осматривая людей. Интересно, можно считать, что всем застрявшим здесь повезло, или нет? Хоть они и выжили, наверняка на поверхности мог остаться кто-то важный для них. Его взгляд падает на пару стариков на лавочке и парня. Да даже если тебе и "повезло" попасть сюда с ними, то вряд ли получится сохранить всех в добром здравии, ведь с едой здесь, очевидно, будут большие проблемы. Живот снова болезненно заурчал. Да почему ему в голову лезет одна еда? Взгляд снова обращается выше, на часы: прошло всего несколько минут. Паша доходит ко другого конца станции и разворачивается обратно, неосознанно щипая себя за локоть, стараясь держать самообладание и забыть про пачку, которая так соблазнительно близко лежала в кармане. Уже подходя ближе, Паша замечает, что некоторые люди направляются к переходу, а Игорь с Артёмом тоже слегка скидывают вещи в кучу и оглядываются по сторонам. Паша, хоть и не хочет туда идти, ускоряет шаг — узнать, что наконец происходит то интересно. — О, вот он. Живой здоровый, можно было даже не вспоминать. — Артём кидает язвительное замечание, но всё равно оглядывает Пашу с головы до ног. И, видимо не найдя ничего подозрительного, отворачивается обратно. — Всё, пошлите, у меня нет совершенно никакого желания больше глодать. И вообще, представьте себе какая, наверное, будет огромная очередь. — он торопится, суетится и уже одной ногой как будто на другой станции, но всё равно ждёт парней с недовольным видом. Паша даже немного хихикает над ним про себя, не понимая, почему тот просто не пойдёт, но виду не подаёт. — Голодать? Нас наконец-то покормят? — на Пашу не смотрит ни один из парней, и он надеется, что разговаривает с ними, а не посылает запросы в космос. — Господи, да, да, пойдёмте уже. — Артём активно жестикулирует в своей манере, и Паше снова становится смешно. Впрочем, задаваться вопросом, почему он уже запомнил чьи-то отличительные черты не хочется, и он списывает все на скуку. Парни следуют за Артёмом, который бежит вперёд, не переставая бубнить под нос как с ними сложно. На другой станции они оказываются быстро. Так же быстро спускаются по ступеням и шагают вперёд, не отставая от общей суеты. Паша снова видит злосчастный эскалатор, у которого обычно происходили все самые масштабные события. Рядом с ним и сейчас собрались буквально все с двух — хотя, здесь, вероятно, находились люди, и с других, ведь народу было очень много — станций, а бедные служивые старались хоть как-то всех скучковать всех в очередь. Но о каком порядке вообще могла идти речь, когда люди, не евшие больше дня наконец-то получили надежду избежать голодного обморока или даже смерти. Женщины, дети и старики уже не были в начале толпы, когда все поняли, что даже после "спасения" здесь придётся выживать. Разобрав из бубнежа Артёма что-то вроде: "Я же говорил", Паша вместе с другими подходят куда-то к концу всего этого апокалипсиса и не спешат драться за место чуть поближе к уже отсюда вкусно пахнувшей гречневой каше. А может и стоит — кто его знает, насколько рассчитаны их порции, и запасы вообще. Вряд ли кто-то серьёзно заботился бы о конкретных людях, а не просто максимальном количестве. Но что Паша прекрасно осознаёт, так это что в таких стрессовых ситуациях люди забывают о морали и вдребезги разбивают всё, что у них осталось от принципов. И будь они у Паши, вероятно, тоже были бы закопаны гораздо ниже желания выжить. По крайней мере, он в этом кристально уверен. Но хуже некончающейся очереди только общая паника. Пусть здесь она и проходит тихо, не становится от этого менее пугающей. Все перешёптывания между родными, или теми, кто стал близок здесь — в такой ситуации всем, скорее всего, тяжело справиться в одиночку (и Паша хоть и абсолютно трезво рассуждал о них, всё равно не причислял себя ко "всем") — хоть и мельком, но все переживания, переносящиеся в них, различимы каждому, кто слышит лучше глухого. И это давит на тебя со всех сторон, заставляя поверить даже в самые в бредовые предположения и сплетни. Паша думал, что всегда будет готов к подобному, думал, что ему теперь всегда будет плевать на какие-либо крутящиеся вокруг него навязчивые мнения, и теперь не собирается вот так просто сдаться, признавая, что общая атмосфера давит, давит, давит на него. Но, сколько бы всё это не казалось бесконечным, толпа медленно, но верно растекается, а парни ближе к заветной тарелке каши и, кажется ещё какой-то мелочи, Паша не может разглядеть. Но его это не особо-то и волнует, поэтому пока он спокойно втыкает в потолок, пытаясь найти в нём за что зацепиться, параллельно задумываясь о качестве своего зрения и двигаясь вперёд машинально, Артём с Игорем старательно разглядывают чем же они наконец смогут утолить свой голод сегодня: — Я точно вижу, что помимо каши и воды им дают ещё что-то, но там постоянно кто-то проходит и я не могу разобрать. — Артём, оперевшись на плечо Игоря и пользуясь его замешательством, пару раз подпрыгивает. — О, это похоже на какое-то печенье. — Да блять, не трогай меня! — Игорь отпихивает от себя парня и приподнимается на носочки, тоже желая рассмотреть всё получше. — Ты думаешь тут будут давать печенье? Максимум какие-нибудь хлебцы из сухпайка. — Паша неожиданно для самого сего присоединяется к разговору. — Господи, какой ужас, они думают, что энергия материализуется сама по себе внутри моего организма? — Паша, на удивление, ещё не привык к этому голосу. А вместе со страдальческой интонацией ультразвук как будто усиливается вдвое. И, при взгляде на Игоря, кажется, что он думает так же. — Может там ещё конфета какая сверху идёт? — надеется Игорь, уже не пытаясь проглядеть над толпой сверху. Кстати о ней, очередь перед ними то заметно поубавилась, неужели Паша так долго пытался понять, видит ли золотые узоры на потолке? Он искренне надеется, что это не выглядело как-то по страдальчески. Впрочем, вряд ли кто-то вообще обратил внимание, переживать не о чем. Желудок начинает ныть, когда от каши снова тянет ароматом свежей, возможно уже не такой горячей, ведь они простояли в этой толкучке не меньше сорока минут, но всё ещё очень вкусной на вид и запах каши. Отсюда уже можно различить постоянно повторяющееся: "Пожалуйста, не выбрасывайте посуду!". Слава богу, — здесь даже Паша уже начал использовать его имя — эта пытка голодом заканчивается, и наконец-то наступает очередь парней. Точнее, как сказать очередь: у них наконец-то появляется возможность, немного распихав людей, протянуть руку, в надежде, что, при ожидании, женщина в форме обычного работника метро вложит в неё пластиковую тарелку с призом за эти мучения внутри. Паша наконец чувствует тяжесть в руке и сразу же пытается вылезти, сопротивляясь с напором людей позади. Перекинувшись парочкой оскорблений с с особо буйно пробиравшимися вперёд и толкавшими всех перед собой, Паша отходит куда-то в сторону и принимается рассматривать еду: поверх уже остывшей гречки лежала пластиковая ложка, слегка воткнутая в кашу, пара пресных на вид крекеров и совсем маленькая карамелька. В добавок шла бутылка воды. Быстро всё оглядев, Паша сразу же опирается спиной на свободную колонну и глотает кашу не жуя в прикуску с одним из крекеров. Но всё таки вспомнив о ребятах, оглядывается в их поиске, и сразу же находит одного из них в поле зрения. Игорь уже направляется со своей порцией прямо к нему. Подойдя, он встаёт рядом, и — Паша замечает боковым зрением — осознавая, что разговаривать с Игорем он не хочет, тоже принимается есть свою кашу. Их тихую — ведь мозг потихоньку начинает игнорировать шум водопада — идиллию нарушает Артём, который шёл с ним, снова нашёптывая себе под нос. И почему-то эта принцесса снова выглядит очень недовольной: — Это какой-то ужас, как я должен выживать на этом весь день? — Артём сначала подходит к парням, но продолжает говорить, глядя в свою порцию. — Что это за крекеры? — теперь он уже разворачивается и направляется в сторону лестницы. Парни переглядываются между собой и молча следуют за ним. — И вот эта конфетка? Мне что, надо набираться сил на весь день из этой маленькой карамельки? — слышать его становится всё труднее и Паша уходит в свои мысли. Пока они идут по коридору, он, пытаясь не подавиться своей порцией каши, которую продолжает есть и ненарочно вспоминает свои ранние года, проведённые ещё не в собственной квартире. Вкус той гречки отпечатался в памяти очень ясно и, видимо, надолго. В отличие от нынешней, та каша была горячая, разваристая, с молоком и сахаром. Ладно, чего это он вообще о детдоме думает? На детские воспоминания уже пробивает что ли? Ужас, мерзость. Он и не думал, что отчаяние придёт к нему так скоро. Парни уже спускаются по лестнице на свою станцию, когда Паша наконец выходит из своих размышлений. Последнее время, обстоятельства вынуждают его слишком много думать. Артём сразу подбегает к их пристанищу, видимо, в надежде присесть на уши рыжеволосой девушке, но на её месте стоит новый парень. Паше становится его жаль — попал под раздачу, бедолага — потому что Артём, блистая своими украшениями и яркой причёской, сразу начинает крутиться перед ним. Паша вряд ли может расценить это как флирт на полном серьёзе, и довольно быстро становится очевидно, что это способ коротать своё скучное пребывание здесь. Ну и пусть, пока это не качается его — ему в общем-то плевать. Парни успевают услышать обрывок диалога, когда наконец догоняют его: — ..а мышцы покажешь? Мне нравятся большие парни, — Артём обхватывает одно из его предплечий и предпринимает жалкую попытку приобнять, но его тут же оказывается грубо откинут. — Эй! — солдат же спокойно отводит взгляд и продолжает делать вид, что перед ним только морской пляж и тишина. — Господи, мог хотя бы подыграть для разнообразия, — он разворачивается теперь в сторону Игоря с Пашей. — все здесь такие скучные, как вы собираетесь не утонуть в своей вечной тоске? Счастливо оставаться, пойду найду того, кто хотя бы послушать может без насмешек и толчков. — и он действительно уходит с высоко поднятой головой. Что ж, ладно. Паша снова смотрит в тарелку и, не наблюдая там больше каши, принимается за второй крекер. Он поднимает голову и обводит станцию взглядом, в поисках чего-то, за что можно было зацепиться глазом: — Нормальная еда, что ему не нравится? — Паша не успевает подумать, слова как-то сами вылетают изо рта. — Ну не на весь день же, — Игорь поворачивает голову к собеседнику и проглатывает кашу, перед тем, как продолжить говорить. — это где ты ебать жил, что тебя так кормили? — В детдоме надо было говорить "спасибо", если тебя вообще кормили. — Паша не поднимает взгляда из тарелки и Игорь делает паузу, перед тем, как переспросить: — Так ты детдомовский? — Ну типа. — Паша игнорирует достаточно грубую формулировку. Они молчат с полминуты, пока Игорь переваривает всю поступившую информацию, а Паша гречку. — Я тоже часто ел гречку в детстве. Мама всегда говорила, что она очень полезная, все дела, ну я и полюбил её как-то. — Паша сначала хочет сказать, что это просто потому, что гречка самая дешёвая и лёгкая в хранении крупа, но воздерживается. Ему-то никто не мешал ностальгировать по своему детству. — Кажется, я вообще полюбил много вещей, которыми просто обязан был заниматься в детстве. — Паша молча слушает и вникает. Ему кажется, что то, о чём сейчас рассказывал Игорь, звучит, как что-то неправильное, но он и не психолог, чтобы копаться в его детстве. Да и с чего бы он должен беспокоиться? Они не друзья, чтобы вместе копаться в чьём-то прошлом. Паша, пожалуй, тоже позволил себе лишнего. После, видимо, чрезмерного откровения, диалог сходит на нет, и парни сидят молча. Осматривая детали станции, каждый думает о своём, чтобы хотя бы на несколько десятков минут забыть о мире вокруг и окунуться в прошлое. Как будто это поможет.