Корона зимы / Winter's Crown

Джейме, надо отдать должное, чувствовал в происходящем некое поэтическое возмездие: один за другим ему приходилось убеждать южных лордов и хранителей, что мёртвые вот-вот поднимутся и перебьют их всех. Это не делало задачу менее безумной. Уолдер Фрей ещё имел наглость говорить с ним примирительно, приказывая сыновьям запереть его под замок, чтобы написать Тайвину, будто Джейме сошёл с ума. Джейме избил пятерых Фреев, что попытались его схватить, а затем рявкнул Уолдеру: — Можешь считать меня безумцем и не делать ничего. Но если ты ошибаешься, то через четыре дня будешь умирать с воплями в своём зале вместе со всем домом. Или можешь сделать, как я говорю, и если я ошибаюсь — посмеёшься надо мной и распахнёшь ворота через неделю, когда рассвет всё-таки придёт. Сам решай. А мы уходим — в Сигард. С ним осталась всего горстка людей. На королевском тракте чуть южнее Рва Кайлина он нагнал жалкие остатки своего войска, но велел Алтону идти прямо на юг, поднимать тревогу вдоль дороги и донести вести до Королевской Гавани. — А ты, — сказал он Тарли, — возьмёшь своих и направишься в Простор. Быстро. Обеспечь защиту запасов зерна. — Лорды тебе поверят? Тарли фыркнул: — Сам бы я себе не поверил. Но да — поверят. И Джейме не сомневался: если бы Тарли предстал перед ним с рассказом о мертвецах, он бы поверил. У Тарли не хватило бы воображения выдумать такое. Джейме подавил вспышку бесполезного сожаления — если бы только. Это была ложь. Тирион ведь ушёл. А Джейме связал ему руки, не позволив даже попытаться вбить правду в упрямые головы. Пока Алтон и Тарли уходили, Джейме забрал почти всех оставшихся лошадей, чтобы оседлать последних уцелевших бойцов. Нужно было успеть разъехаться по округе до того, как исчезнет дневной свет. От Близнецов до Сигарда было ещё четыре дня пути, и там лорд Маллистер немедленно захлопнул перед ними ворота, а сам вышел на стены и кричал вниз, отказываясь верить, что у Джейме не спрятана армия в лесу. Приходилось орать во всё горло: мёртвые восстанут, — от чего всё звучало ещё нелепее. Маллистер не поверил ни слову. Но за стенами, у подножия холма за крепостью, располагалось кладбище — большой септ посреди него. Один из людей Джейме проверил его: оказалось, покойные Маллистеры похоронены там же. Значит, крипты внутри замка у них нет. Тогда Джейме махнул рукой и сказал: — Ну что ж, ты меня раскрыл. У меня в лесу пятьдесят тысяч человек, и если не сдашься, мы пойдём на приступ через три дня. Он оставил у ворот мешочек с несколькими обсидиановыми осколками и уехал обратно в лес. Что бы там ни готовил Маллистер к «осаде» — наверняка поможет и от мёртвых. Так всё повторялось — раз за разом, по пути на юг. Джейме удалось убедить лишь около половины лордов принять обсидиан или хоть как-то приготовиться, но и это было лучше, чем ничего. Каждый полдень солнце отмечало собой узкую полоску света — почти одинаковую каждый день. Джейме рассчитал, сколько нужно проезжать за сутки, чтобы оставаться на шаг впереди наступающей тьмы. Четыре недели в таком темпе — и он добрался до Риверрана. Там дядя Киван тоже решил, что он сошёл с ума. К несчастью, дядя был не дурак: чтобы обезвредить Джейме, он навалил на него десять хороших рыцарей разом и связал по рукам и ногам. Весь день Джейме провёл, завязанный, и надрывался, крича от отчаяния, пока Киван методично расспрашивал всех его людей, не произошло ли на Севере какое-нибудь маловероятное безумие, которое довело их всех до коллективной истерии. В конце концов Джейме справился с яростью и велел выставить их всех в строй на севере лагеря, рядом с мешком обсидиана — дескать, если мёртвые не придут, это всех «вылечит». Так он и стоял там, привязанный за шею к столбу, под охраной пятерых, когда на горизонте впервые забрезжил бледный серебристый свет — не солнце, его уже не ждали. И тут Джейме вдруг понял, что совсем забыл беспокоиться о том, что Старк может сделать с ланнистерскими войсками, осаждавшими его родных. Киван был куда более готов поверить, что Робб Старк вот-вот явится с армией. Но его «ответом» на это стало приказание построиться в боевой порядок, чтобы отразить атаку. Джейме едва не разрыдался от ярости. Он вырвался, сбил охрану — им было важно не убить его, а у него такого ограничения не было. Он бросился к дяде, который командовал на валу, и снова начал кричать — как раз в тот момент, когда над равниной показались серебряные всадники, и их сияние отбрасывало вперёд бегущую волну мертвецов, тянущих руки, царапающих воздух в поисках крови Ланнистеров. Джейме выхватил в одну руку клинок из обсидиана, в другую — меч. Он смог удержать дядю в живых в первом натиске, зашвырнул его в седло и заорал: — Убирайтесь к Золотому Зубу! На юго-запад, всего день пути! Ещё можно успеть до того, как ночь их настигнет! Киван больше не спорил. Солдаты и так уже бежали через реку в панике. — Переправляйтесь и сжигайте мосты! — крикнул Джейме и собрал людей для прикрытия отступления. Они держались почти час, прежде чем Старк с всадниками врезались в орду мертвецов. Джейме зарубил последних троих, кто окружал его, опустил меч и, тяжело дыша, выпрямился. Робб подъехал к берегу и посмотрел на него сверху вниз, сверкая. С ним пришёл холод: дыхание Джейме валило клубами, каждый вдох жёг лёгкие и горло ледяными иглами. Он едва выговорил: — Ваше Величество… — и встал на колени. Робб сузил глаза, не сказал ни слова и отвернулся. Но Джейме всё равно собрал своих и пошёл за ним. Несколько серебряных всадников смотрели с ледяным неодобрением, но их не остановили, даже когда ворота отворились и всадники с Джейме перешли мост следом за Роббом. Эдмур Талли вышел во двор с лицом, полным изумления: — Робб! Милосердные боги, неужели это ты? А Кейтлин Старк выскочила вперёд, миновав брата, бросилась по ступеням и, когда Робб спешился, подбежала к нему, руки — к его лицу, на губах — безумная улыбка сквозь слёзы. — Робб! Хвала богам, я думала… Но голос её постепенно стих, улыбка погасла — остались только слёзы и какой-то ужас. — Робб, — прошептала она дрожащим голосом. — Что с тобой? — Всё в порядке, мама, — тихо ответил он. — Нет… — прошептала она, дрожащими руками гладя его по щекам, по лбу. Она застыла, побледнев, уставившись на серебристую корону из светлых ветвей. Джейме видел её ужас со спины. Робб поднял руки и бережно опустил её ладони, и его тёмные волосы упали обратно. — Что ты сделал? — прошептала она, и голос её сломался. — То, что должен был, — спокойно ответил Робб, и повернулся, когда навстречу ему выбежали Арья и Рикон. Два лютоволка пронеслись мимо них к двум другим, шедшим по пятам за Роббом. Джейме с людьми в тот вечер сидели в Большом зале за самым дальним, низким столом. Эликсира им не предложили, но когда сердцевину плода сожгли в жаровне, запах снова пронёсся волной жара по его телу, смешавшись с тем, что уже был там. Он сгорал от желания, кулаки сжимались под столом — так сильно он его жаждал. Ночь тянулась, и гости один за другим расходились. Его собственные люди уже отправились на покой; всадники — кто раньше, кто позже — покидали зал. Эдмур уступил Роббу высокое сиденье хозяина замка и просидел рядом с ним всю ночь в изумлённой отрешённости, пока наконец с облегчением не поплёлся в свою постель. Кейтелин осталась допоздна, сидела по правую руку от сына, с лицом, искажённым тревогой и горем. Она смотрела на него пристально, будто хотела прибить его к месту этим взглядом, и когда он доел плод, взяла его за руку и вцепилась, сжав до белых костяшек. Робб посмотрел на её хватку, покачал головой, но позволил держать себя до самого конца вечера. Когда Арья и Рикон стали засыпать прямо за столом, он мягко сказал: — Я должен идти утром. Мёртвые поднимаются на юге. Отдохни. Когда я приду к Красному замку, Отец поедет с нами, но я отправлю Брана к тебе, с Джори и несколькими людьми. Они довезут вас до Винтерфелла в безопасности. — А когда ты сам вернёшься домой? — спросила она резко, почти как приказ. Робб замолчал. Потом сказал наконец: — Я вернусь в Винтерфелл, когда закончится Долгая Ночь. — И мы снова будем вместе, — сказала Кейтелин. Как утверждение. Будто могла сделать это истиной, если скажет достаточно уверенно. Робб помедлил и ответил тихо: — Да. Мы все будем вместе снова в Винтерфелле, — с той особой, невозвратной ноткой, и потом поцеловал ей руку и мягко высвободил свою. Она ушла из зала всё такая же скованная, с двумя мужчинами, несущими крепко спящих детей Старков впереди. Зал почти опустел, последние люди уходили. Робб поднялся и вышел, за ним как тень двинулись лютоволки, следуя за самым крупным, что шёл впереди. Джейме сглотнул, когда они проходили мимо, встал и пошёл за ним — вверх по лестнице, в большую спальную комнату, которую отвели Роббу как королю. Робб оставил дверь открытой, чтобы Джейме закрыл её сам, и бросил через плечо ледяным голосом: — Сегодня согреешь мою постель. У Джейме дрожали руки, когда он начал расстёгивать куртку: вожделение и тревога спутались в один тугой узел. Он ляжет для Робба. Он хотел этого до отчаяния — и одновременно хотел свернуться в клубок от мучительного стыда. Даже представить не мог, что сказал бы отец. Но, к счастью, он уже прошёл через это однажды — Серсее удалось протащить его через стыд. Он не остановился ни на секунду: снял одежду, лёг в постель Робба нагим, дрожа. Простыни были ледяными. А к тому моменту, как Робб сбросил своё, его тело сияло, будто мраморная плита на свету, и Джейме уже обливался потом, и покрывало стало казаться невыносимо жарким. Робб подошёл к постели, смотрел на него с мрачной яростью, всё ещё злой на самого себя — за ту самую ошибку, что впустил Джейме. Джейме сглотнул страх и откинул одеяло, пробуя сказать с лёгкой бравадой: — Как ты хочешь меня? Но вышло отчаянно, хрипло от голода. — На спину, — холодно ответил Робб. И это была ещё одна ошибка. Маленькая, но роковая. Потому что так Джейме оказался под ним, распластанный, задыхающийся, когда член Робба медленно, но уверенно входил внутрь, такой же холодный, как весь он. А на лице Робба проступило наслаждение — томный, тяжёлый взгляд, полуприкрытые веки, вздох, полный удовлетворения… И Джейме служил своему королю, служил — он задыхался от восторга: — Всё, Ваше Величество, всё, — и пытался двигаться навстречу, приподнимая бёдра, шире разводя ноги. Робб прошипел сквозь ноздри, опустился, подхватил одну ногу и закинул себе на плечо, выгибая Джейме назад. А Джейме стал мягким, податливым, выпустил всё напряжение из тела. Робб трахал его, сперва сдержанно, потом всё яростнее. Джейме умолял невнятно — больше, прикажи мне, скажи… И Робб начал — приказным голосом, хриплым от возбуждения: двигайся для меня — и Джейме подчинялся каждому слову. Пока Робб не застыл внутри, и не кончил, и не разлился по нему потоком жара, света и силы. Джейме выгнулся, закричал от наслаждения, бьющего сквозь всё тело. Он всё ещё дрожал, когда Робб вынулся и лёг рядом, тяжело дыша, успокаиваясь. Со временем дыхание выровнялось, превратилось в сонное. Джейме остался лежать на спине, медленно приходя в себя, отслеживая каждую натянутую и сладко-ноющую мышцу — как скупец пересчитывает монеты. И то тёплое сияние внутри живота — будто сундук с золотом. Он глубоко выдохнул, потянулся, а потом перевернулся на локоть и уставился с жадностью вниз — на величайшее из всех своих сокровищ. На своего серебряного короля, спящего рядом. Джейме довольно усмехнулся — на лице Робба появился лёгкий румянец, на щеках и губах. Он внезапно стал казаться молодым, смертным, мальчишкой — под этой своей бледной короной, даже не снятой на ночь. Но Джейме замер, и самодовольство исчезло. Он медленно протянул руку. У виска у Робба прилипли несколько тёмных слипшихся от пота прядей. Джейме осторожно, одним пальцем отодвинул их — и холод пробежал по его позвоночнику. Серебристо-белые ветви короны проросли в плоть. Как будто корона не лежала на голове — а срасталась с черепом. # Он проснулся утром и приподнял голову — кровать была пуста. Робб уже встал и был одет; женщина из Тарта находилась в комнате, помогая ему облачиться в доспехи, и серебряная броня упрямо не отражала оранжевое сияние огня. Она метнула на Джейме взгляд холодного неодобрения, но ему было всё равно. Он удовлетворил Робба; пусть осуждает, сколько хочет. — Мы можем ехать с вами? — спросил Джейме. Робб не обернулся, голос у него был холоден, но он сказал: — Иди, готовься. И сердце Джейме вздрогнуло от радости. — Сегодня утром поедешь с нами, — добавил Робб. — Пока не перейдём Красный брод. А дальше — поедешь вперёд, туда, где ещё встаёт солнце. — Как прикажешь, — сказал Джейме и встал с кровати нагим, намеренно встав так, чтобы свет от огня скользнул по его телу. Бриенна раздражённо отвернулась, но взгляд Робба скользнул по нему с короткой вспышкой пробуждённого голода. Джейме наслаждался этим ощущением на своей коже — ощущением принадлежности. Но потом они выехали за ворота Риверрана — и вступили в мир Долгой Ночи. С самого начала их лошади были беспокойны и насторожены среди серебряных всадников: сбивались вместе, сопели и фыркали, и его люди боялись не меньше. Джейме раз за разом глотал собственный страх — жуткое, ползущее ощущение, как будто иней медленно расползается по оконному стеклу, а ледяные пальцы ощупывают позвоночник: тебе здесь не место, смертный; уходи и прячься. Темнота казалась только плотнее и непрогляднее от серебряного света вокруг, и он ехал почти вслепую, увлечённый этим строем. Они пели в дороге — низкие северные песни, некоторые, как показалось Джейме, на Старом Языке, с ритмами, что держали всадников вместе, несмотря на странную походку их коней. Время от времени выли волки, их голоса отзывались в ночи, и Джейме лишь изредка мог разглядеть Робба, едущего впереди, окружённого почётным эскортом: с одной стороны — золотистая голова Бриенны, с другой — тёмные волосы Джона Сноу, и ещё с десяток людей — те, кто откликнулся на его зов. Зависть жгла Джейме язык, разрушая ту хрупкую иллюзию, за которую он цеплялся: Робб принадлежал им, а не ему. К полудню они добрались до брода, и Робб приказал остановиться. Бриенна подъехала к Джейме и сухо бросила: — Тебе пора ехать дальше. К полудню ты снова увидишь солнце. Джейме метнул на неё взгляд, ненавидя эту перламутровую кожу, этот отблеск на волосах — он ненавидел её за то, что она там, рядом, и мечтал оказаться на её месте. — В какую сторону мы держим путь? — спросил он в ответ с той же холодностью, нарочито выделяя слово мы: его ведь допустили ехать. — Мы идём на Королевскую Гавань, — отрезала она, глядя прямо. — И можешь передать своему королю, что мы идём. # До Королевской Гавани оставался ещё месяц. Джейме мечтал где-нибудь остановиться, позволить отряду догнать его, но не решался: у него был приказ, и если он ослушается — всё закончится. Его нигде не задержали. К тому времени достаточно много людей уже бежало с севера, охваченные паникой перед мёртвыми, и никто больше не считал его безумцем. Люди были отчаянно рады обсидиану, предупреждениям, указаниям, что делать; они радовались, что Король Севера едет сразиться с восставшими мертвецами. Эти рассказы уже начинали проникать на юг: сказания о серебряных охотниках, слугах богов, героях, выезжающих из мрака, чтобы спасти живой мир. Чем южнее он продвигался, тем больше становилось путников на дорогах, и он начал приказывать им останавливаться и искать укрытие. Его слушались: матери, прижимающие к себе детей в повозках, мужчины в поту и страхе с тяжёлыми мешками. Они уже понимали, что он на самом деле говорит: зима близко. В каждом замке он говорил лордам: нужно принимать всех путников, ищущих кров, пока длится ночь, — и никто не осмеливался отказать. Но когда он добрался до Королевской Гавани, город всё ещё оставался собой: шумный, кишащий жизнью, в полном беспорядке, будто в остальном мире ничего не происходило, будто над ними не надвигалась гигантская волна, готовая поглотить всё. Джейме не понимал, почему до сих пор ничего не предприняли: он был уверен, что в Красном Замке уже всё знают. Он посылал воронов Серсее из каждого укрепления, отовсюду, где только мог. Он отдал приказы прямо у ворот стражникам в золотых плащах, отправил своих людей к городским глашатаям и велел им кричать: баррикадируйте дома, заколачивайте двери, окна, ворота в катакомбы, запирайте все септы. К тому моменту, как он поднялся на холм к Красному Замку, город уже медленно приходил в движение. Но, пересекая его ворота, он ощутил, будто всё это исчезло: летний мир размывал память, город оставался позади, воздух был тёплым, лампы и костры отбрасывали красноватое сияние, отгоняя зиму и тьму. Его передёрнуло. Он думал, что сошёл с ума, когда ехал на север, — теперь казалось, что безумным он был всё это время, внутри этих красных каменных стен. Он застал Малый Совет, спорящий над картами: где Робб, где Станнис — обозначены, будто вражеские армии, и их собственные силы аккуратно расставлены не там, где надо, словно они не в панике спасаются бегством. — Сир Джейме! — воскликнул лорд Мейс, поднимаясь, заметив его в дверях. Полетели сотни вопросов — но прежде чем он успел ответить, в зал ворвался Роберт, за ним — Серсея. — Что, мать вашу, происходит? — проревел Роберт. — И какого чёрта ты опять здесь? — Я пришёл, чтобы спасти город. И ваши жизни, — сказал Джейме, и все уставились на него. — Старки не лгали. И они не безумцы. Мёртвые восстают по всему Вестеросу. И через два дня они будут здесь. Всё это время я опережал их, спускаясь с севера. Серсея начала: — Ты совсем с ума сошёл... — Я не безумец! — заорал Джейме, голос боевой, и эхо ударило по стенам. — У меня было тридцать тысяч человек, когда я выехал на север. Половину я вывел живыми. Они спустились по Королевскому тракту, чтобы предупредить вас. Люди, которые видели мёртвых. Которые сражались с ними. Я не мог быть первым, кто добрался до города. Я один? — рявкнул он, поворачиваясь к Варису. Тот склонил голову, поднял брови и взглянул на Серсею: другие были. Джейме обернулся к остальным. — Вы вообще хоть что-то предприняли? И вы думаете, что безумен я? Сколько человек вам лгут, как вы думаете? Вы хотите сказать мертвецам, что вы их не боитесь, когда они придут сдирать ваши лица? Серсея шагнула вперёд и зарычала в ответ: — Думаю, мнимые мертвецы — последняя из наших проблем, когда Робб Старк идёт на нас с армией! — Он идёт спасти вас, — прошипел Джейме. — Он уже спас вас от Короля Ночи. Если кто-то из нас выживет в Долгой Ночи, то только потому, что он откликнулся! — Откликнулся? — процедил Роберт, стиснув зубы, нависая над ним. — Спас нас? Ты уже несёшь, как настоящий предатель. — Ты — предатель! — взревел Джейме. Роберт остолбенел, будто не верил, что кто-то посмел сказать ему правду — ту, что он, должно быть, всегда знал. — Ты — предатель, — повторил Джейме, тихо и глухо. — И я тоже. Все мы в этой комнате — предатели. А единственный настоящий человек в Королевской Гавани сидит в чёрной камере, туда мы его и запихнули. Если ты хочешь выжить — если хочешь, чтобы выжили дети, — выпусти Эддарда Старка и молись, чтобы Король Севера спас нам всем шкуры. Потому что под этим городом миллион мертвецов. И он — единственный, кто может их остановить. Его велели отвести в Черные Темницы. Это было почти облегчением. Он не останавливался ни на день четыре недели и три дня. Всё тело ломило от холода, страха, ужаса и чего-то ещё — чего-то тянущего, жгущего, жаждущего. Джейме радовался, что успел отдать приказы Золотым Плащам в городе. Роберт и Серсея узнают о них, когда уже будет поздно. Или почти. Он был готов — готов быть закованным в цепи и ждать в тишине, пока не придёт Робб. А он придёт. Он следовал приказам своего короля. И он их выполнил. Робб придёт. Но когда стража повела его вниз, их шаги замедлились уже на полпути — холод и тьма поднялись навстречу им снизу, знакомые и пугающие. Долгая Ночь уже пришла — внутрь замка. Там, внизу, у них был Старк. Тот, кто должен был быть Королём Севера. И зима пришла к нему. Стражники остановились, не дойдя до конца лестницы. Джейме тоже хотел бы остановиться. Вместо этого он резко вдохнул, вырвался из их рук, выхватил фонарь у одного и пошёл дальше, вниз, мимо них. Те даже не пытались остановить его — сразу развернулись и побежали обратно. Его сердце колотилось в горле, пока он шёл по знакомому коридору — так часто бывал здесь, подходил к краю опасной правды, чтобы тут же отшатнуться обратно в удобную ложь. Камни были покрыты инеем, наледью, пронизаны холодом. Он подобрал зубило и молоток у пустого поста стражи — и, наконец, вошёл в кромешную темноту последней камеры. Эддард Старк поднял на него глаза — и лицо у него было искажено яростью, гневом, беспощадным судом. Джейме сглотнул и сказал: — Ты позволишь мне снять с тебя ошейник? Эддард перебросил звено цепи через обломок плоской каменной колонны. Джейме забил по звену, пока оно не раскрылось, и как только оно стало свободным, Эддард схватил его обеими руками и с яростным напором впечатал в стену — удар был такой силы, что весь воздух вылетел из лёгких Джейме, челюсти стукнулись друг о друга, во рту сразу почувствовался вкус крови. Эддард ударил его о стену снова, словно обрушилось землетрясение, и Джейме с хрипом выдавил: «Я его. Я теперь его человек», — надеясь, что это правда. Но Эддард с отвращением и яростью швырнул его на пол, перешагнул и пошёл прочь по коридору. Джейме перевернулся на живот, закашлявшись. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах, как будто половина была сломана. Всё тело трясло, будто болели кости. Он поднялся на колени, отдышался и, шатаясь, двинулся следом. Он чувствовал направление по волне холода — Эддард не поднимался, а шёл всё ниже, в самые недра Красного Замка. Джейме пошёл за ним, освещая путь фонарём, свет падал на древние стены: красный мрамор постепенно переходил в золотистую скалу. Он не знал, как далеко они зашли, куда идут, пока вдруг не почувствовал на лице порыв воздуха — с городской вонью и запахом гнили. Фонарь осветил что-то белое — Джейме дёрнулся назад: в нише на него ухмылялся череп. Он уставился на него, а потом поспешил за Эддардом. Скоро стены с обеих сторон были утыканы нишами от пола до потолка, с неаккуратно сваленными костями. Коридоры были такими старыми, что в них сваливали кости из других могил, освобождая место для новых. Джейме приходилось карабкаться по скрипучим грудам. Те сменились камерами побольше — шестиугольными, восьмиугольными, с гробницами посередине и телами в нишах вдоль стен. Потом он уловил поток холодного воздуха, шедший по гладко стёртой лестнице вверх, и вышел в новый коридор — здесь ниши были полны тел, ещё не истлевших до костей, обёрнутых в саваны. Коридор тянулся и тянулся: бесконечные тела. Он не мог их сосчитать — армия мертвецов, всё это время скрытая здесь, готовая убивать. Армия, которую они сами собрали за сотни лет. Джейме не знал, как её остановить. Он ускорил шаг, несмотря на боль в боку и тупую ломоту в спине, и вдруг застыл: в конце коридора, на фоне круглого проёма в небо, стоял силуэт Эддарда. Доносился тихий звук прибоя. Он ждал прямо у выхода из туннеля. Вдалеке, над горизонтом, тянулась тонкая огненно-золотая линия — последний отблеск рассвета и заката, слившихся вместе. И пока Джейме смотрел, краски начали угасать, небо темнело, и свет ушёл в темноту. Когда последнее сияние исчезло, Эддард вышел наружу. Джейме последовал за ним. Они оказались на берегу Чёрноводной, над ними — громоздился Красный Замок, позади — стены города. Эддард пошёл вдоль берега, и вдали в небе начала быстро подниматься серебристая луна. У Королевских Ворот они остановились. Джейме держался на расстоянии, прислонился к стене и осторожно прижал рёбра. И тогда всадники появились за холмом, как волна, вздымающаяся и обрушивающаяся вниз — такие прекрасные, что в груди вновь кольнуло от тоски. Они подъехали, склонили головы перед Эддардом, расступаясь, пропуская Робба. Тот спешился и подошёл к отцу. Эддард посмотрел на него, по лицу текли слёзы. — Это должен был быть я, — жёстко сказал он. — Всё уже, отец, — тихо ответил Робб, как издалека. Эддард склонил голову, взял руки сына и поцеловал их. Один из всадников подвёл лошадь — белую, с узкой мордой и двумя закрученными рогами, словно оленя. Трое других несли броню — серебристую кольчугу и чёрную кожу. Они вооружили Эддарда, он сел в седло, и Робб посмотрел на Джейме — его глаза сверкнули синим. — Иди, открой ворота, — сказал он и вернулся к своему коню. Джейме склонил голову и с трудом побрёл к воротам. Это были старые, узкие ворота, без особой охраны. Начальник караула был из Ланнистеров — он нервничал, но узнал Джейме и открыл, потом остался стоять, бледный от ужаса и изумления, когда ряды серебряных всадников потекли в город. Робб и Эддард въехали бок о бок, Джон и Бриенна — по краям, и едва они вошли на улицы, как первые мертвецы вырвались из катакомб. Джейме взял меч в оружейной при воротах, и один из всадников бросил ему нож из драконьего стекла. Он обошёл фланг охотничьей стаи, сражаясь пешим, убивая мертвецов, выходящих сбоку. Всё тело ныло, а холод проникал внутрь. Пальцы онемели на рукоятках, он не чувствовал ног. Он знал, что скоро упадёт — движения становились всё неловкими, он слишком долго держался, уже раненый, без отдыха, еды и воды. Но он продолжал драться. Он не был одним из серебряных всадников, но Робб позволил ему сражаться рядом, и пусть это не была славная зимняя легенда — но ближе к ней он уже не окажется. Это была его жизнь. Единственная. И он чуть было не выбросил её ради лжи и позора. Но теперь не уйдёт. Он умрёт с ними — и меч его всё же что-то изменит. Они ворвались на Рыбную площадь. Крики раздавались из всех переулков, и мертвецы полезли из-под земли — из люков и щелей. Джейме застыл в ужасе, задыхаясь: одного взгляда хватило понять — меч здесь ничего не решит. Даже все всадники вместе не смогут остановить их. Их просто затопчут. Орда мертвецов надвигалась, и в отчаянии Джейме рванул вперёд, спотыкаясь на онемевших ногах — только бы встать между ними и Роббом. Он не хотел видеть, как Робба утаскивают. Он хотел умереть первым. Он успел встать впереди, заслоняя собой, и в тот же миг — как будто по безмолвной договорённости — рядом с ним выдвинулись Джон и Бриенна, будто и они хотели встать первыми под удар. Так они и оказались рядом, плечом к плечу, когда мёртвая толпа, мчавшаяся на них со всех улиц, вдруг замедлилась, их стремительный натиск превратился в неуверенные, пошатывающиеся шаги… а потом вовсе остановился. Руки у мертвецов обвисли, тела застыли. Они стояли, не двигаясь. Передние ряды были настолько близко, что стоило Джейме сделать всего три шага — и он снова оказался бы в бою. Даже те, кто рылся в домах или уже добрался до живой плоти, замерли, словно выключенные. Он смотрел на них. Потом обернулся — и увидел, почему. Робб сидел на своём скакуне. Его меч по-прежнему был в ножнах. Рядом с ним на коне — рыжеволосая жрица, на коленях у неё лежала открытая шкатулка, а в руке Робба — сжатый до косточки плод, сочащийся густым алым соком. Он будто бы съел его целиком. Рот был испачкан красным, лицо — мертвенно-бледное, искажённое мукой и напряжением, глаза крепко зажмурены, плечи сгорблены. Он держался из последних сил. А потом — медленно, будто кто-то стянул с его головы гирю, — он выпрямился. Открыл глаза. Они пылали жутким, неестественным синим огнём на мраморной маске неподвижного лица. Робб уронил сердцевину плода на мостовую. Поднял окровавленную руку. Указал. И Джейме, едва дыша, наблюдал, как мёртвые… начали поворачиваться. Медленно, один за другим. Сделали шаг. Ещё шаг. И двинулись прочь. Их шаги стали ритмичными, сливаясь в единое движение: толпа обращалась в армию. Они шли мимо разрушенных домов, мимо окон с бледными лицами в щелях занавесок, мимо заколоченных лавок и выбитых дверей. Прошли мимо септы, чьи двери были завалены изнутри, а из-за них доносилось приглушённое пение — молитвы богам, которые не слушают. И мёртвые шли. Прямо. Неумолимо. К Красному Замку.