Корона зимы / Winter's Crown

Бриенна готова была разрыдаться от ужаса. Всё больше мертвецов поднималось из земли по мере их движения вперёд — они выходили из переулков, из проходов, и все безмолвно вливались в огромную страшную процессию, не отклоняясь ни на шаг, покорно шествуя за своим повелителем. Роббу приходилось это делать — иного выхода просто не было. Их было слишком много. Но она уже понимала: это было начало конца. Первая ступень дороги, которая приведёт его к страшной гробнице на далёком Севере, к сну, растянувшемуся на тысячу лет забвения и ярости. Она была рядом с Роббом в той последней битве у Стены, когда они пробивались сквозь бесконечные ряды мёртвых, окружающих их со всех сторон, и добрались до самого Короля Ночи. Она видела его вблизи, их мечи скрестились. Его лицо было… пустым, как опустошённая чаша, в которой нет даже ненависти — лишь отвращение ко всему живому. Он презирал их, так глубоко, что хотел стереть всех с лица земли. Ему было всё равно на собственную жизнь. Даже когда клинок Робба прошёл сквозь его тело, и конечности отказали, было ясно — страха он не чувствует. Он смотрел на Робба с каким-то тупым, презрительным узна́ванием — как на глупца, который добровольно встал на службу отвратительному, уродливому делу. С тем же презрением, с каким смотришь на человека, повторяющего ту же ошибку, что когда-то совершил сам. И это была именно та ошибка, которую Роббу предстояло совершить — страшная, но неизбежная. Чтобы подчинить своей воле мёртвых, он должен был сам ступить на зимнюю дорогу — шаг за шагом, сознательно, навстречу смерти. Ради спасения мира живых. Ради всех — кроме самого себя. Она видела ужас, написанный на его лице: широко раскрытые, пустые глаза, будто он уже наполовину пребывал в ином мире — холодном, лишённом надежды, любви и милосердия, кроме одного, самого жестокого: наконец-то всё закончится. Она не знала, как спасти его. Пыталась — сразу после коронации, когда они с Джоном вернулись в Чёрный замок, они говорили с Тирионом, с Сэмом, с мейстером Эйемоном. Она записала дословно всё, что сказали Дети Леса, и они перебрали каждый найденный рассказ, каждую книгу. Даже Мелисандра пыталась помочь. Но единственный ответ, который она дала, ответом и не был: когда Долгая Ночь закончится, — сказала она, — Робба нужно сжечь. Отдать его её Господу Света — и только это разрушит проклятие. — И ты могла бы это сделать? — холодно спросила Бриенна. — Ты могла бы взять человека, который отдал нам всего себя, спас мир своей жизнью — и сжечь его заживо? Смотреть, как он кричит от боли? — Ради собственной жизни? — переспросила Мелисандра и покачала головой. — Нет. Но ради его спасения? Ради прекращения мук? Да. — А я не смогла бы. И не смогла бы стоять и смотреть, как это делают, — сказала Бриенна. — И я тоже, — тихо сказал Джон, его глаза потемнели от злости. — И я убью любого, кто попытается. — До того как вы возьмётесь за мечи, — вставил Тирион, — позвольте заметить леди Мелисандре: если бы решение было настолько простым — убить Короля Севера в конце Долгой Зимы — кто-нибудь уже давно это сделал бы. И ещё — если бы это действительно сработало, Робб сам бы приказал нам так поступить. Никто, кто станет Королём Севера, не может желать стать Королём Ночи после. Эти слова остановили спор. И Тирион добавил: — Дети Леса сказали, что Король Севера должен вернуться и отказаться от своей короны, сам выбрать путь на крайний Север. Это не исправить убийством. И, честно говоря, я сомневаюсь, что это вообще возможно. Если только Король Севера — единственный, кто может убить Короля Ночи… — он пожал плечами. Это было чересчур горько и слишком правдоподобно. А после того, как Робб поразил Короля Ночи, — когда они смотрели друг на друга через скрещённые клинки, и их лица странно отражались друг в друге под коронами, — Бриенна почувствовала это вновь: тот самый гул, пронёсшийся сквозь весь мир. Она верила: он победил его не столько мечом, сколько силой своей природы. Он прозвучал истинно, удержался на высоте, выходящей за пределы человеческого. И она не верила, что простой человек, без короны, смог бы устоять против Короля Ночи. И самое ужасное было то, что Тирион оказался прав. Потому что после битвы у Стены, когда они стояли у погребальных костров, наблюдая, как сгорает миллион мертвецов, Робб, не глядя ей в лицо, тихо произнёс: — Прости, но я должен тебя попросить… — и её сердце сжалось ещё до того, как он продолжил: — Когда всё закончится, когда Долгая Ночь окончится окончательно… — и он заставил её поклясться, что она попробует спасти его. Не дать ему стать чудовищем, с которым он отдал жизнь, чтобы сразиться. Она так и не рассказала ему, что сказал Тирион. Отнимать у него последнюю надежду казалось ещё более жестоким. Вместо этого она дала ему своё слово. А потом ушла и долго плакала одна, в своей комнате, где никто не мог её видеть. А когда в следующий раз увидела Джона, он посмотрел на неё воспалёнными от слёз глазами, и она поняла, что он сделал то же самое. — Вопрос, на который вы должны ответить, — сказал Тирион им с Джоном в последний раз, перед тем как они покинули Винтерфелл и ушли с Роббом в Долгую Ночь, — это почему. Почему Старки нарушают последнюю клятву? — Тебе это так трудно понять? — спросила Бриенна. — Ты бы сдержал такую клятву? Прийти и отдать себя на смерть — после того как спас всех? Тирион покачал головой, нахмурившись. — Это не тот вопрос. Ты смотришь на это со своей стороны. Ты готова простить Робба за нарушение невыносимой клятвы — и, конечно, простила бы. Все мы бы простили! Я не обвиняю его. Я спрашиваю, почему он сам решил нарушить именно последнюю клятву. Ведь именно её, по мне, легче всего было бы сдержать. Я бы скорее умер, чем отправился бы в Ледяной Ад на тысячу лет до следующей Долгой Ночи. Но даже при всей своей обиде — я не представляю, чтобы мог так безжалостно поступить с самим собой. Так почему это делают Старки? И если ты сможешь ответить на этот вопрос — может быть, тогда найдёшь способ спасти его. Но сейчас Бриенна видела, как лёгкая голубоватая тень смерти опускается на лицо Робба. И в голове оставался только один ответ: а что вообще изменит тысяча лет сна, если он уже почти ушёл, уже пал во тьму? Как он сможет заботиться хоть о чём-то, кроме последних крошек жизни, за которые ещё цепляется, когда всё остальное — отдано ради мира? И да, она простит его. Она уже почти готова простить его сейчас — потому что хотела бы, чтобы он отступил здесь, и позволил мертвецам накрыть их всех одной гибельной волной. Чтобы не видеть, как он уходит до самого конца. И Тирион ошибался: никакого способа спасти его она не видела. Джон тоже плакал, когда она взглянула на него. Он смотрел на неё с отчаянием, и она поняла: он не знает, что делать, так же как и она. Им оставалось только одно — идти за своим королём, шаг за шагом, по зимней дороге. # Воздух казался омерзительным на коже — липким, душным, приторным, будто несущим на себе смрад чего-то гнилого: густая вонь пота, дерьма и тёплой нечистоты. Робб знал, что делает, но всё происходящее ощущалось как-то отстранённо, будто сквозь пелену. Он не сразу мог вспомнить, зачем идёт вперёд, пока Серый Ветер тихо не заскулил под ним, и он не оглянулся. Они были здесь: его всадники, сверкающие и верные, рядом с ним; брат, отец, Бриенна, в которой горел яркий свет — они шли за ним так далеко, как могли; другие — близко, рядом. Они были рядом. И этого было достаточно. Единственная причина, которая ему нужна. Но он всё забывал смотреть на них. Впереди, на утёсе, поднимаясь к небу, чёрным силуэтом на фоне звёздного света, возвышалась крепость — достойная цель. Он шёл туда. Он должен был идти. Он дал клятву. Он должен был остаться верным. Это было проще всего — помнить: чистое, острое, как клинок. Мертвецы внутри крепости открыли ворота. Внутренний двор был усыпан телами стражников в золотых плащах — они поднимались и присоединялись к его армии, пока конь Робба шаг за шагом проходил мимо. В коридорах крепости было ещё больше мёртвых — и все они вставали, и шли за ним. Запах крови был ярким, чистым, он смывал остальную вонь. Крепость была велика; копыта глухо отбивались от мраморного пола. Но Робб знал, куда идти. Он чувствовал клятву как серебряную нить, вытянутую из его груди, натянутую до предела — она вела его вперёд, если он хотел остаться целым, оставаться собой. Он остановился лишь у дверей тронного зала, раздражение шевельнулось в нём, даже когда мертвецы, скребущиеся в двери, отступили и слились с его армией. Одна из створок была вырвана, и в проёме десяток рыцарей сражались, чтобы не пустить их в зал, мечами и осколками драконьего стекла. Само по себе это его не тревожило. Но перед ними стоял человек. Один из его людей — или почти один из них. Ланнистер. Цареубийца. Он опередил их. Робб взглянул на него холодно, прицельно: неужели Ланнистер снова решит бросить вызов? Но Цареубийца не бросил. Он опустился на одно колено, положил перед собой меч, склонил голову и сказал: — Прошу, Ваше Величество. Помилуйте. Хоть детей. Я вас умоляю. — Как ты помиловал моего сына? — тихо и хищно сказал отец, поднимая копьё, готовый поразить его. Но в этот миг раздался высокий голос: — Отец! Робб! И Робб поднял голову. В тронном зале, за спинами рыцарей, стоял мальчик, которого он сразу узнал. Его брат. Бран. Бледный, худой, но живой. Целый. — Пусти его! — резко сказал Цареубийца, вставая и отводя рукой назад стражников, готовых было схватить Брана. — Всё в порядке. Можешь идти, — добавил он, обернувшись к мальчику. Бран бросил на него быстрый взгляд — и побежал по залу, мимо рыцарей, прямо к ним. Отец опустил копьё, наклонился и подхватил его на руки. Робб смотрел на младшего брата — ещё одну серебряную искру в этом мире, маленькую, сияющую, настоящую. И где-то глубоко внутри зашевелилась ярость. — Они причинили тебе боль? — Болтоны убили Ходора, — сказал Бран. — Они приковали меня цепями. — Он отомщён, — сказал Робб. — А этот? — Он кивнул в сторону Ланнистера. — Он снял цепи. Но не позволил мне вернуться, — сказал Бран. — Я сказал ему! Я говорил, что в Винтерфелле должен быть Старк! Он увёл меня с горы — когда я почти сбежал. — Когда ты почти сорвался насмерть, — вставил Ланнистер в оправдание. Робб метнул в него ледяной взгляд, и тот побледнел, но не дрогнул: он не лгал. Однако его кадык дёрнулся, он сглотнул и вновь склонил голову. — Это была моя ошибка. Я подвёл вас. Я должен был отпустить его. Должен был отпустить обоих. Пусть мне выпадет за это кара. Прошу… И всё это было правдой. Но он и служил верно, и это жёгшим раздражением скреблось по разуму Робба. Тот сказал холодно, отрешённо: — Дорогу. Джейме поднялся и распахнул обе створки дверей в зал. Он отступил, вставая перед троном, словно собираясь его защитить — жест жалкий, запоздалое проявление мужества. На троне восседал лже-король: лицо бледное, пустое, застывшее. Рядом — золотая королева, заслонявшая собой детей. Рыцари отступили и встали стеной перед ними. Робб смотрел на них сверху вниз, и в нём зашевелились ярость и презрение. Затем он отвёл взгляд — к съёжившемуся принцу с угрюмым лицом и золотыми волосами, и к даме рядом с ним. — Леди Маргери из дома Тирелл, — произнёс он чётко, холодно. — Вам была дана клятва — в обмен на суда, гружённые зерном. Обещание исполнено, и я пришёл, чтобы ответить за него. Я… Он замолчал, на миг растерявшись, и только потом выговорил: — Робб Старк, Король Севера. Вы предъявляете права на мою руку, как вам дозволено? Она была очень бледна. Глаза метнулись от него к армии позади. После короткой паузы она шагнула вперёд и отвесила глубокий поклон, вцепившись пальцами в юбки, широко расправив их и склонив голову. — Ваше Величество, — сказала она с дрожью в голосе, — я уже вышла замуж, с тех пор как ваш отец дал нам то обещание. Но Дом Тирелл не желает нарушать верность. Если… если это вас оскорбит… — Нет, — сказал он отстранённо. Саму мысль он ощутил лишь как слабое отвращение: она была прекрасна, но всего лишь цепь, что приковывала его к земному. — Обещание было ясным: выбор за вами. Если вы не желаете моей руки — всё равно ваш дом служил мне, и я защищу вас и ваших близких от мертвецов, пока длится Долгая Ночь. Она сглотнула, выпрямляясь, плечи её едва заметно обмякли, будто страх покинул её тело. — Вы великодушны, Ваше Величество, — сказала она. — Хоть честь не позволяет мне нарушить клятвы, я благодарю вас за исполнение обещания и за защиту. Дом Тирелл горд, что служил вам. Он был рад, что всё это завершено. Серебряная нить клятвы, как будто натянутая в груди, наконец отпустила, вернулась внутрь, и это освобождение было почти физическим. Он не сказал девушке больше ни слова — она уже начала исчезать из его мыслей. Вместо этого он повернулся к королю: громоздкому, пустому, обвисшему. — Роберт Баратеон. Ты вызвал меня в свой двор. Я пришёл. Слушай. Ты назвал меня лжецом и предателем — безо всяких оснований, лишь потому, что не хотел верить в те настоящие угрозы, о которых я предупреждал. Ты потребовал, чтобы я оставил свой долг ради унизительного подчинения. Ты заключил в темницу моего отца, верного слугу, и послал против нас шпионов и предателей. Если бы благородные люди не восстали по всему Вестеросу, наша война была бы проиграна. — Ради дома Тирелл, который кормил моих людей, и твоего брата Станниса, чья доблесть и умение спасли Стену, и ради всех людей юга, кто откликнулся на зов, я сохраню твоё королевство в Долгую Ночь. Но больше никогда Дом Старков не принесёт присяги тебе и ни одному из твоих потомков. Я называю тебя лже-королём и лже-другом, клятвопреступником и трусом. Да закончишь ты свои дни в позоре и страдании, которых заслуживает твоя измена. # Это было дикое проклятие, полное ярости, и в глазах Робба вспыхнул синий огонь — холодный, жестокий, сверкающий насилием. Роберт опустился на колени, а затем повалился лицом вперёд на каменный пол. Серсея рванулась, пытаясь его подхватить, вскинула голову — в её взгляде вспыхнули собственный гнев и вызов, но даже она отпрянула под тяжестью взгляда Робба, под его страшным ударом, и отвела лицо в сторону. Джейме с отчаянием хотел броситься к ней, к Томмену и Мирцелле, что жались за её спиной, дрожащие от страха, но не мог: Робб отвернулся от трона и, проходя мимо него, взглянул вниз и холодно бросил: — Идём. Он развернул коня и покинул тронный зал, а мертвецы безмолвно расступились, пропуская его и его всадников. Джейме бросил последний взгляд на Серсею — и пошёл следом. Кожа на теле стягивалась от ужаса, пока он шаг за шагом брёл в хвосте кавалькады, среди мертвецов с пустыми лицами, среди которых были и отвратительно знакомые: золотые плащи, с которыми он совсем недавно сражался плечом к плечу. Мертвецы сомкнулись за ним вплотную. Ни один живой не пошёл следом. Ни один из гвардейцев, ни один рыцарь. От мёртвых всё ещё исходил густой, леденящий холод, и Джейме чувствовал, как и сам становится почти мертвецом — ещё одним телом, покорно идущим за своим королём в наступающую Долгую Ночь. Робб вёл мёртвых прочь из города. Всё новые присоединялись к ним — бесконечная, шаг за шагом растущая армия шла по пустым улицам. Двери и ставни были наглухо закрыты, за исключением редких мест, где зияли пустые дома и разграбленные лавки. По булыжнику и стенам медленно полз иней, фонтаны застыли в ледяных глыбах. И только гулкие, мерные удары копыт нарушали звенящую тишину. Джейме продолжал идти, хотя уже спотыкался на каждом шагу — от усталости, от холода, от онемения. Он изо всех сил старался не упасть, не быть сбитым с ног и затоптанным безмолвной поступью идущих позади. Всадники начали расступаться в стороны, и Джейме почти не заметил этого, продолжая шататься вперёд. Он бы и дальше шёл вслепую, если бы Бриенна не выставила перед ним древко копья и не вытянула его из потока мертвецов. Он остановился на дрожащих ногах у её седла, а мёртвые — без единого слова — проходили мимо, и шли дальше. Прямо в море. Они не остановились. Просто продолжили шаг за шагом — вниз по склону холма, по песку, в солёные воды Черноводной бухты. Шли вперёд, пока волны не поднимались им до груди, до плеч, до подбородка, пока головы не скрывались под чёрной гладью. И всё же они продолжали идти — под водой, в глубине, исчезая бесследно, только лёгкие ряби на поверхности выдавали, где ещё движется их строй. А потом не стало и этого. Они ушли. Робб сидел верхом на краю холма, глядя им вслед. Лицо его было бледным, как звёздный свет, а глаза — пустыми, будто и ярость покинула его. Он не шевелился. Мертвецы уходили в воду тысячами. Один за другим. И наконец последние из них вытекли из города и растворились в море. Всё. Конец. Ночь была ясной и холодной. Звёзды горели над головой — остро, как проколы в чёрной ткани неба. Над морем висел тонкий серп луны. Робб не двигался. И тогда Бриенна мягко сказала: — Ваше Величество. Он повернул голову к ней и, спустя паузу, произнёс: — Найди место для лагеря. Завтра переходим реку. Джейме всё ещё держался за седло её коня. Вокруг, в темноте, местность казалась чужой и незнакомой. Бриенна взглянула вниз и спросила: — Здесь есть место для лагеря? Он едва смог ответить. Сперва вообще не понимал, где они. Но медленно сообразил: они снова вышли через Королевские ворота и оказались к северу от города. — Есть, — сказал он. — По дороге на Росби. К западу от холма. Она кивнула, вытащила ногу из стремени и протянула ему руку. Он молча уставился на неё, потом медленно поднял руку, взял её и, цепляясь, вскарабкался за седло, сев позади. Бриенна направила коня вверх по склону, на другой склон холма. И дорога появилась перед ними — песчано-гравийная полоса, различимая даже в темноте, улавливающая блики света. Джейме указал ей на большую стоянку. Он никогда не проезжал мимо неё, не увидев хотя бы с дюжину странствующих отрядов, остановившихся на ночлег. Там был трактир и круглая площадка, где обычно выступали жонглёры и бродячие актёры. Но сегодня она была пуста. Совсем пуста. Дрова для костра были аккуратно сложены — и оставлены несожжёнными. Он соскользнул вниз и опустился на колени. Всё ещё болело от страшных ударов Эддарда, а попытки бороться, превозмогая боль, лишь сделали хуже. Его порезали — раз шесть, не меньше. В левом боку, глубоко внутри, при вдохе отзывалась острая, пилящая боль. Ему было так холодно. Внутри разливалась какая-то глубокая тишина, он знал, что нужно ей противостоять — и не мог себя заставить. Бриенна стояла, глядя на него сверху. Её лицо было застывшим и жёстким. Но затем она отдала приказ, кто-то разжёг костёр, и она взяла его под руку, помогла подняться, отвела к лежанке, кто-то уже расстелил её у огня. Она осторожно уложила его на спину и накрыла плащом. Он проснулся спустя несколько часов, в тяжёлой, неподвижной тишине лагеря. Костёр догорел до углей. На вертеле оставался олень, и кусок мяса ещё не успел засохнуть — он нарезал тонкие ломтики кинжалом, ел их прямо пальцами, набил флягу снегом и поставил у углей, чтобы растопить воду. Всадники спали вокруг, большинство — просто закутавшись в плащи, прислонившись к своим коням. Но в глубине лагеря стоял один шатёр — королевский. Джейме положил руку на бок и снова ощупал рёбра. Боль вернулась почти сразу. Он сидел, стиснув зубы, дыша сквозь неё, а потом всё же поднялся. Это уже не имело значения. Он знал: долго не протянет. Он не выдержит темпа всадников. Даже если Бриенна и дальше будет его жалеть, холод и труд окончательно сотрут его тело. Однажды он упадёт в снег — и не поднимется. Остальные поедут дальше, и ему останется лишь надеяться, что её милость продлится до последнего удара — копьём из драконьего стекла. Так что не было никакого смысла не попробовать ещё раз — хоть немного угодить своему королю перед концом. Пусть даже и больно. Он подошёл к шатру и заглянул внутрь, готовый вернуться к огню, если Робб спал. Но Робб сидел, не сомкнув глаз, в походном кресле, укрытый мехами, и смотрел прямо перед собой, на тлеющий жаровник. Он не шевелился. Джейме пригнулся и вошёл, опустив за собой полог. — Возможно… я мог бы быть полезен? — сказал он. — Если вы не можете уснуть. Робб повернул голову и посмотрел на него так безучастно, будто и вовсе не собирался отвечать. Но он не сказал «нет». И Джейме медленно подошёл к нему, ещё медленнее опустился на колени, и, когда Робб просто продолжал смотреть на него сверху вниз с каким-то отстранённым, рассеянным любопытством, как на нечто далёкое, не особенно значительное, Джейме потянулся к застёжкам у подола его брони. На этот раз он расстегнул их полностью, аккуратно освобождая кожу от металла, убирая лишнее с пути, чтобы добраться до члена Робба. Он положил голову на колени Робба, и Робб слегка удивленно вздохнул, когда Джейме лизнул его. Но он все еще не двигался ; он едва шевелился под языком Джейме, как будто это не стоило его внимания. Джейме мог бы зарычать от разочарования. Он устроился и не торопился вместо этого; он облизывал и выдыхал над членом Робба, ртом вверх и вниз по всей его длине, брал его в рот и немного сосал, затем оттягивал и дразнил еще немного, снова и снова. Робб медленно становился твердым и набухал в его руках и во рту, и его дыхание стало приходить немного быстрее, но Джейме делал все, что мог придумать, и он все еще не мог заставить Робба поймать , как совершенно потухший огонь, который он пытался снова разжечь. Это сводило его с отчаяния, и затем в порыве безрассудства он лизнул свой палец и скользнул рукой между ног Робба и попытался ввести ее в него. Он ожидал, что его швырнут через павильон и разнесут на куски за его безрассудство, но вместо этого Робб только издал тихий звук, любопытный , и Джейме скользнул им глубже в него и начал трахать его им, продолжая дико трахать член Робба со свежей энергией, сам задыхаясь от похоти, представляя, как Робб распластывается под ним, его член входит, пока он наблюдает, как удовольствие путешествует по лицу Робба, и он наполовину пробормотал: « Пожалуйста , пожалуйста», над членом Робба и снова сосал его, и Робб немного застонал, а затем, наконец, двинулся под ним, своего рода беспокойная беспокойная дрожь, а затем он схватил голову Джейме рукой и трахнул его рот один раз, и кончил , вот так, взрыв тепла выплеснулся наружу. Джейме сглотнул, но он продолжал сосать его, облизывая; этого было недостаточно , этого было недостаточно, он хотел большего , и когда Робб слегка ахнул, Джейме отстранился и прошептал: «Ты пойдешь в постель?» Робб встал и пошел с ним к раскинувшейся койке, и Джейме уговорил его лечь на подушки, вытянулся рядом и снова принялся сосать его, с наслаждением; угол был лучше, он мог впустить в себя гораздо больше его, и Робб наконец застонал под ним, а затем внезапно схватил голову Джейме обеими руками и начал настойчиво трахать его, прерывистыми рывками, один за другим, жестоко, идеально, а затем он кончил так сильно во второй раз, что Джейме чуть не задохнулся. После — Джейме подполз вверх по лежанке и устроился рядом с Роббом, прижавшись к нему, наполняясь тёплым, пьянящим, разливающимся по телу блаженством, и как минимум наполовину — это было довольство собой. Робб уже закрывал глаза, но рука его покоилась у Джейме на спине, между лопатками, а лютоволк запрыгнул на лежанку и свернулся клубком у них за спиной. Джейме натянул на всех одеяло и провалился в сладкий, глубокий сон. Утром Робб посмотрел на него с раздражением — и это было гораздо лучше, чем прежняя пустота во взгляде: по крайней мере, теперь он уже не мог не выдать хоть какое-то чувство. Джейме опустил глаза с нарочитой скромностью и произнёс: — Желаете меня до подъёма, Ваше Величество? И тем было слаще, что он видел — Робб хотел сказать «нет», но вместо этого сказал: — Ложись. Джейме растянулся на животе, и Робб взял его так яростно, что Джейме всё ждал, когда вернётся режущая боль в боку — но она так и не пришла. Наоборот — он чувствовал себя потрясающе. Это осознание накрыло его внезапно, и он только шире раскинул руки, принимая каждое движение с полной, ликующей отдачей. Когда Робб наконец отступил, Джейме перевернулся на спину и остался лежать поперёк скатанных одеял, слегка смеясь — хрипло, на выдохе, как пьяный от счастья. О да, он будет угождать своему великолепному, волшебному королю каждую ночь, а днём будет сражаться рядом с серебряными всадниками. И когда Робб подошёл к нему с тем выражением, что означало приближающийся гнев, Джейме лишь перехватил его руку, поднёс к губам, поцеловал и сказал: — Спасибо. Он был до наивности искренен, и это служило ему щитом. Взгляд Роба, яркий и сверкающий, не затвердел в ту страшную, сокрушительную ярость — он отступил, превратившись в обычное раздражение. Робу это явно не понравилось: он стиснул челюсти и зарычал сверху, с новой волной ярости: — Почему ты не пришёл? Джейме хотелось рассказать всё. Рассказать про каждую причину — но их было слишком много, и ни одна не была по-настоящему достойной. Поэтому он лишь сказал: — Тогда у тебя не было бы человека, который делает… вот это. Не говори, что ты не считаешь это крайне важной задачей. Роб всхрапнул — короткий, сдавленный смешок вырвался и тут же угас, как будто сам его испугал. Лицо его стало странно растерянным — будто он не мог понять, как вообще может видеть в Джейме что-то, кроме презрения. Но он стряхнул это с себя и резко развернулся, пошёл к жаровне с выпрямленной спиной. А Джейме, всё ещё лежа, с удовольствием впитывал в себя каждое ощущение: тепло, разливающееся по конечностям; силу, возвращающуюся в тело; глубокий, довольный вдох. И — самое лучшее — сладкий привкус победы. А потом стало совсем хорошо, когда в шатёр вошла Бриенна, чтобы помочь Робу надеть доспехи. Она замерла на пороге — и вся её хмурая, сдержанная решимость рассыпалась. Она смотрела на Роба с расширенными от шока глазами — как будто во второй раз видеть их вместе было ещё неожиданнее. Голос её дрогнул, когда она заговорила, а потом она метнула растерянный взгляд на Джейме. Он неспешно выбрался из постели, вытянулся в ленивую, нарочито грациозную линию и с самым вызывающим видом, на который был способен, ухмыльнулся ей — прежде чем выйти наружу, чтобы заново влезть в своё вооружение. Позже, у костра, она даже подошла к нему. Стояла рядом, глядя сверху вниз, пока он застёгивал поножи. — Вам что-то нужно, леди Бриенна? — холодно спросил Джейме. — Или Его Величество опять… захотел меня? Он намеренно выделил эти слова, захотел меня. — Что бы ты там ни делал, — сказала она, и он уже готовился парировать, готовился к её привычной морали — как вдруг она добавила: — Это помогает. Он замер. Уставился на неё. — Ты будешь спать в его шатре. И ездить рядом с ним. Джейме чуть не сказал что-то идиотское вроде «ты уверена?», но вместо этого сказал ещё большую глупость: — Помогает… с чем? И тогда она сказала ему. Рассказала, какой ценой Роб Старк, семнадцатилетний мальчишка, стал тем самым сияющим королём. Какой ценой он спас жизни всех этих никчёмных, трусливых, клятвопреступных ублюдков. И про тысячу лет мук, которые ему ещё только предстоят — когда он поймёт, насколько это было глупо. # Роббу почти хотелось, чтобы это не помогало. Не из гордости и не от злости — хотя он всё ещё злился на Цареубийцу, яростно злился, — но это не мешало ему хотеть выебать того до полусмерти. Злость только усиливала желание, делала его выносимым. Ланнистер оказался прав: он никогда не приказал бы ни одному из своих настоящих, верных всадников заняться таким. А если бы хоть кто-то из них узнал, что он хочет этого — это уже было бы почти как приказ. А значит, он не мог этого хотеть. Он отдал команду Джейме именно потому, что не имел это в виду. Он хотел заставить того отшатнуться, сорваться, выдрать вцепившиеся когти и швырнуть обратно — в ту ползучую грязь, где и место таким, как он. Даже несмотря на то, что Ланнистер оказался достаточно храбр, чтобы встать и сражаться, когда восстали мертвецы, и стал между ними и живыми. Теперь же Роббу не нужно было приказывать вовсе — Джейме сам искал каждый возможный повод забраться к нему в постель. Единственный раз, когда Роб попытался сказать, что в его услугах нет нужды — не приказывая уйти, — он всё равно проснулся утром в тепле, в расслабленности, с тяжестью сверху: Цареубийца раскинулся почти целиком на нём. — Ты не лев, ты домашний кот, — сказал Роб, пытаясь, чтобы это прозвучало оскорбительно, хотел снова ощутить тот ледяной, хлёсткий гнев. Но, похоже, Ланнистер уже успел высосать его из него: осталась только раздражённость. — Не откликаешься, когда зовут, и пытаешься занять всю мебель. — М-м, ты забыл ещё кое-что, — пробормотал Джейме, не открывая глаз и не шевелясь. — Мурлычет благодарно, если его гладят. Он ткнулся лицом в шею Роба и прикусил ухо — по коже тут же пробежала горячая, почти обжигающая искра, слишком живая, чтобы от неё можно было отказаться. Даже если от этого всё становилось только хуже. В тысячу раз хуже — каждый раз, когда после он поднимался, чтобы снова идти на встречу ужасу долга. Он знал, что отец, Джон и Бриенна теперь искренне верили: боги решили проявить милость. Что всё, что им пришлось вынести от Цареубийцы, окупится — ведь теперь он стал орудием собственного спасения. Теперь они укладывали Ланнистера в его постель. Призвали ему коня. Пустили его в свой строй. И даже в бою — если мёртвые прорывались сквозь ряды — кто-то всё равно прикрывал ему спину. Робб не знал, как сказать им, что в этом нет никакой милости. Что он не может сопротивляться — так же, как человек, обречённый на медленную казнь, не отказался бы от глотка горячего вина, чтобы заглушить боль, от короткой передышки, чтобы просто перевести дух. Но конец у него всё равно будет тот же. Только теперь всё стало дольше. И мучительнее. Было бы легче, если бы он никогда не возвращался в мир живых. Просто продолжал бы идти по зимней дороге — тёмной и холодной, — ведь идти по ней всё равно придётся до конца. Он уже ушёл достаточно далеко, после Королевской Гавани, где ему пришлось подчинить мёртвых. Настолько далеко, что забыл всё, что оставил позади. Потерял так много, что не смог бы даже почувствовать, как уходит остальное. Но теперь — теперь он знал, что потеряет. И с каждой вылазкой в тьму от него отрывали ещё кусок. И не всё возвращалось назад, когда он снова ложился рядом с Джейме. Робб больше не мог даже утешать себя иллюзией, что он — тот, кто разорвёт этот бесконечный круг. Он уже начал чувствовать ту эмоцию. Не ярость. И не ненависть. А отвращение. Как человек, который зажигает свечу в тёмной комнате — и видит, как по полу ползут мерзкие насекомые и скользкие черви, грызущие друг друга и всё вокруг, — и только и хочет, что раздавить их всех. В Королевской Гавани он уже не спасал мир ради живых. Он спасал его только потому, что поклялся. Потому что эта серебряная, холодная линия всё ещё обвивала его, как цепь. И были лишь те немногие, о ком он ещё заботился — всадники. Те, кто тоже поклялся. Те, кто откликнулся. Но теперь он знал, что если они будут с ним слишком долго — они тоже окажутся во тьме. Они восстанут в образе Белых Ходоков. Всё так же присягнувшие ему. Всё так же служащие ему. Только в кошмаре. Он старался не думать об этом. Иногда получалось забыться. Когда они скакали по снегу, быстро, легко. Когда сражались — звон мечей, вспышки драконьего стекла. Даже когда он подчинял мёртвых, если они попадали в место, где их было слишком много, — он словно соскальзывал вниз, далеко, по зимней дороге, и холод возвращался в него, и там можно было забыться. Но когда Джейме касался его, бросался в это с решимостью, с рвением — как будто вытаскивал его из могилы, поднимал из земли — тогда Робб судорожно хватал воздух, карабкался обратно, и вспоминал. А он больше не хотел вспоминать. Через месяц они добрались до Староместа — города почти такого же большого, как Королевская Гавань. Там было с десяток кладбищ, разбросанных повсюду, и ему снова пришлось съесть один из плодов целиком и взять мёртвых под контроль, чтобы прогнать их в море. После этого он долго блуждал по серым тропам зимы, отрешённый, холодный. Джейме понадобилось три дня, чтобы вытащить его назад — дразнил, поддевал, тормошил. И когда, наконец, смог, и Робб сел на постели после траха, тяжело дыша, с собственным именем в голове и со всей ужасной дорогой перед глазами, которую предстояло пройти снова… он не выдержал. Он заплакал. Беспомощно. И еле сдержал всхлипы, уткнувшись в ладони, чтобы отец не услышал. В этот один-единственный живой момент Робб хотел только одного — позвать его. Упасть в его объятия. Стать снова мальчиком, у которого не было боли, которую отец не мог бы исцелить. И в то же время — хотел закричать, со злостью, с отчаянием: Ты мог прийти. Ты мог отказаться от Роберта — ради меня. Джейме сидел рядом, потянулся к нему — но Робб не хотел его рук. Ланнистер явился ради гордости, ради удовольствия; он одинаково наслаждался и боем, и трахам. Сказали бы ему, что этот зов обернётся бесконечной войной — он бы сбежал так быстро, что добрался бы до Стены раньше самого Робба. — Нет, — выдохнул Робб и встал с постели. Пока ещё жила в нём боль, он добавил: — Никогда больше. Даже если кто-то другой прикажет. Это приказ. — Ваше Величество, — начал Джейме с протестом. — Робб... — Нет, — отрезал он. — Ты не спасаешь меня. Ты вытаскиваешь меня из воды лишь на миг — чтобы я вдохнул, — а потом снова топишь. И делаешь это только ради того, чтобы оказаться рядом. Занять место, которое ты не заслужил. Позади Джейме резко вдохнул. Робб обернулся — тот стоял, застыв, с лицом, как маска. — Передай Бриенне, что всё кончено, — сказал Робб. И, с последним всплеском воли: — Возьми своего коня и уезжай. На север. Там ещё есть работа — защищать очищенные земли от мёртвых, пока мы с всадниками держим первую линию. Он собирался вбить приказ в его волю, но не успел — Ланнистер уже ответил, тихо, почти шёпотом: — Как прикажете, Ваше Величество. Он отвернулся, быстро оделся, взял оружие. Вернулся к Роббу лишь на миг: сжал его ладонь, поцеловал её — и вышел. И тогда Робб понял, с тошнотворной смесью ужаса и облегчения: он уйдёт ещё до того, как лагерь снимется. Больше не будет живого тепла рядом. Ни одной руки, за которую он мог бы уцепиться — хотя бы на один задыхающийся вдох. # Джейме думал, что хуже всего будет сказать об этом Бриенне. Или, по крайней мере, что это будет худшее из того, что он обязан вынести. Она наверняка решит, что должна сама всё рассказать Сноу и Эддарду — не дав им услышать это от него. Он знал, как они ненавидели каждую минуту, в которую он прикасался к Роббу. Терпели это лишь от отчаяния. Как, впрочем, и он сам: позволил им использовать себя — тоже от отчаяния. Потому что ни один из них не хотел признать, что они на самом деле делают. Они топили его. Снова и снова. Как в какой-то кошмарной пытке из Инквизиторского справочника Воинствующей Веры. Лишь бы продержать его ещё чуть-чуть. Удержать от него хоть что-то. Ещё немного. Пока он совсем не ушёл под воду. Когда он всё рассказал, лицо Бриенны стало застывшим, как у статуи. Глаза — как глубокие колодцы. Она молчала, когда он закончил. Только кивнула, когда он добавил: — Он приказал мне идти на север и охранять очищенные земли. Я возьму два мешка драконьего стекла. Он сразу же пошёл к коню, стал седлать его как можно быстрее. Один из всадников помог ему облачиться в доспех. Теперь он был так же отчаянно готов уехать, как недавно — остаться. Надо было исчезнуть, пока Робб не вышел. Пока не пришлось бы снова принимать решение — прогнать или нет. Потому что если Робб посмотрит — и не сможет отпустить, если не выдержит отказаться от этой жалкой, ничтожной ласки, единственной, что ему осталась, — тогда Джейме придётся остаться. Придётся продолжать. Зная, что он делает только хуже. Он думал, хуже не будет. Не может быть. Но когда он уже поднял ногу, чтобы сесть в седло, за спиной раздался голос: — Сир Джейме. Он обернулся — за ним стояла красная ведьма. В руках у неё была маленькая деревянная шкатулка. Он сразу понял, что это. И застыл. Сердце заколотилось. Ведьма смотрела пристально, глаза горели. А он не хотел. Он знал: не хотел. Но всё равно взял. Открыл. Внутри лежал плод. — Робб не велел тебе передавать это мне, — сказал он резко, с отчаянием, и протянул коробочку обратно. Она не пошевелилась. — Нет. Но тебе это понадобится. Прежде чем всё закончится. Потому что Дети Леса сказали: Король Севера должен вернуться к ним и отдать корону, что ему дана. Иначе он сам станет Королём Ночи. — Я знаю, — жёстко ответил Джейме. Она кивнула. — И они предупредили: он не сможет сделать этот выбор сам. Это клятва, которую даже Старк не сдержит. Но я видела тебя в роще с древом, — проговорила она мягко, и у него внутри всё сжалось в тугой узел. — Ты держал меч Старков в руке. И кровь была на мече. И на земле — ярко-красная. Он хотел закричать «нет», швырнуть коробку ей в лицо, вскочить в седло и ускакать прочь. Но она чуть наклонила голову и улыбнулась своим красным, красным ртом. — Какие приказы ты получил? Он ответил сипло, протест в каждом слове: — Идти на север и... — Да, — перебила она. И он остановился. Потому что это и был его приказ. — Иди на север. До самого конца. И готовься, Цареубийца. Она развернулась и ушла, а он остался стоять с этой страшной шкатулкой в руках — с силой, на которую не имел права. Украденной у короля, которого не имел права любить. Которого должен был убить.