Все наши завтра

      Вращающиеся лопасти вертолёта глушат все окружающие звуки — создают непроницаемый вакуум из озлобленного ветра, забивающегося в нос и рот. Лёгкие печёт от невозможности сделать вдох полной грудью; сосуды стягиваются, сжимаются, отчаянно прося хотя бы кроху воздуха. Кэйа закрывает лицо локтем и жадно вбирает кислород, чувствуя слабый аромат геля для душа с персиками и отголосок пота. Солнце продолжает круглолице сиять на чистой небесной лазури — без единого вкрапления пушистых облаков, только безграничная и недосягаемая синь.       Авиаторы падают с головы на нос, позволяя впервые за несколько минут открыть глаза, а не только глупо щуриться.       Сзади слышен голос Мигеля, забирающего из рук серьёзного Диего винтовку, но слова остаются слабым эхом, тронувшим слух. Вертолётная площадка, куда их выкидывают, не выглядит надёжным укреплением — и человеческое ухо не может распознать посторонние звуки; Кэйа вертится во все стороны, как заведённый волчок, рассматривая пышные кроны деревьев и цепко вглядываясь в пространство между крепкими стволами. С первого взгляда ничего не видно, но горло всё равно чуть тревожно сжимается.       Хватит ли оружия, выданного им рукой проклятого Уильямса, чтобы отбиться от какого-нибудь толстокожего чудовища?       Дверца со стороны пилота приоткрывается, а наружу выглядывает закованная в объёмные наушники голова.       — Спутниковая звонилка у вас есть, — кричит он, продираясь сквозь звуковую какофонию. Кэйа морщится, невольно подаваясь корпусом вперёд — ближе. — Я, звиняйте, двигаю отсюда. Как найдёте своего учёного — так свяжитесь, решим, где и как вас всех подобрать.       Остаётся только в очередной раз кивнуть, давая безмолвное согласие. Нет никакого смысла ждать их — ещё непонятно, насколько это безопасно, где барьеры и сколько вообще они провозятся с поисками. Выходить на связь один-два раза в сутки не так уж и сложно, давая понять, что они всё ещё живы и продвигаются в самые дебри острова.       Отто смешно подпрыгивает на месте, поправляя на своих плечах пузатый рюкзак, напичканный предметами первой необходимости. В один из его карманов вшит маячок, отслеживающий местоположение всей группы — немного успокаивает: во всяком случае, Уильямс — или кто там сидит перед монитором — будет видеть, куда они двигаются. Если случайно заплутают в лесных дебрях — есть шанс найтись и выйти. Всё продумано почти до мелочей, но именно это «почти» не даёт полностью расслабиться. Есть у Кэйи какое-то дурное предчувствие — и оно мерзко скребётся в глотке, чешет изнутри, как паразит, силящийся наконец выбраться из плена человеческого тела.       Диего помогает Мигелю разобраться с винтовкой — благо, лицензия на ношение огнестрельного оружия есть у каждого, как и какие-то базовые навыки с ним управляться. Этого всё равно недостаточно — и, если взглянуть на их скудную группу под другим углом, то можно посчитать, будто заигравшиеся дети забрались не туда. Слишком много о себе возомнили. И сами же в это поверили, но правда рано или поздно вскроется, опора под ногами обрушится — и они упадут плашмя на твёрдую землю.       Кэйа чувствует себя пушечным мясом. Как ни крути, а обученные профессионалы подойдут на такое задание куда лучше, но контора Уильямса всеми силами стремится не предавать дело публичной огласке. Наверняка всплывёт и старая авария на Нубларе, и ещё куча разных штук, которые компания пытается хранить в строжайшей тайне. Подпортится не только репутация, но отвалятся и инвесторы, а без стороннего дохода ИнДжен довольно быстро может обанкротиться. Исследования древних животных — штука очень дорогая, Кэйа это прекрасно знает.       Но, опять же, во всём виноват Дилюк. Лезет в задницу он, а огребает сполна Кэйа, который и сам не понимает, на кой чёрт во всё это ввязывается. Сидел бы сейчас в центре Сан-Хосе, грелся под лучами костариканского солнца в кабинете и, попивая отвратительно горький американо, тонул под грудой бумажек — или бегал бы в поисках свидетеля, вдруг провалившегося сквозь землю. Уж точно не смотрел, как вертолёт стремительно набирает высоту и, потонув в голубом море, постепенно растворяется, а вокруг них — мошек — смыкается прожорливый и полный опасностей лес.       Приглушённые звуки водопадом пригвождают на несколько мгновений к земле. Обрушиваются ледяной водой на голову — слышен и шум океана, плещущегося внизу крутого скалистого обрыва, и шум трепещущей листвы, и тихий стрёкот насекомых.       — Предлагаю немного отойти в сторону, — наконец говорит Кэйа. — Стоять на месте, откуда было столько шума, кажется хреновой идеей.       — Мы с Мигелем ещё раз изучили карту, — отвечает Диего, — эта площадка, как мы и думали, должна быть окружена барьером.       Кэйа чуть хмурится.       — Должна, — подтверждает он неоспоримый факт, — но пока не узнаем, под напором ли она, давайте проявлять излишнюю осторожность.       — Кэйа прав, — подаёт голос Отто, стоящий в стороне и любопытно разглядывающий грубую кору дерева, испещрённую сотней линий-шрамов. — Незачем сразу кричать в рупор, что мы тут.       — Вертушка всё сделала за нас, — поддакивает Мигель.       Чувствуется влажность. Она оседает щекоткой на коже, скользит фантомными кончиками перьев вдоль предплечья, а затем вновь падает к запястью — туда, где пульс бьётся. Лёгкие наконец разжимаются, горят немного, пропуская в себя сразу слишком много. Воздух тут совсем иной — настолько чистый, что голова идёт кругом от непривычки; насыщенный голой природой, к которой почти не прикасается человеческая рука — нетронутый клочок вдали от задымлённой цивилизации.       Под ногами хрустят ветки — сухие, ломающиеся и распадающиеся на части тростинки; вдавливаются подошвой ботинок в землю, оставляя на ней глубокие следы. Кэйа несколько секунд смотрит на причудливый узор, созданный в случайности его же ногой. Всё множество мыслей, так и крутящихся в голове, исчезает под пеленой дымки. Растворяется, делая на несколько мгновений голову совершенно пустой.       Океан остаётся позади, деревья капканом смыкаются за спиной, затягивая всё глубже и глубже в лес — он темнеет, словно они переступают невидимую границу, которую строго запрещено пересекать. Кэйа протягивает руку, кончиками пальцев прикасаясь к раскидистому папоротнику — гладкие остроконечные листья послушно сминаются, закручиваются улиткой и, стоит только отпустить, принимают прежнюю форму. Практически неотличим от своего современного брата — или, может, это он и есть? Кэйа, к своему сожалению, не ботаник, но отлично помнит, что в ИнДжене занимались и возрождением древней растительности.       Странное чувство первобытности накатывает сплошной волной.       Мигель вздрагивает, отскакивает чуть в сторону, а после — с живым любопытством, взорвавшимся на его лице, разглядывает небольшой след от лапы. Наклоняется, прислонив ладонь к тёплой земле, а его рука тонет в окаймовке следа неизвестного животного. Вытянутые три пальца, как у курицы, но только больше в несколько раз. Будто они перенеслись во времени в далёкое, далёкое прошлое, о котором только пишут самые фантастические предположения и теории. Как касание к запретному — к тому, чего больше не должно существовать.       Природа, сдаётся всё же Кэйе, знает лучше, что делать и как поступать. Жизнь всегда находит выход и пробивается, прорастает заново, обретая всё новые и новые формы. Ничего не стоит на месте — это и есть успех, это и есть правильность. Это есть эволюция в самом нормальном её виде. Может быть, однажды и человеческий век должен резко оборваться, чтобы на их место пришло нечто совершенно новое.       А прошлое, каким бы притягательным и поражающим воображение оно не было, должно оставаться прошлым. И жаль, что Дилюк не может этого понять.       — Прочёсывать весь остров нет смысла, — наконец говорит Кэйа, понизив голос до звучного полушёпота. — Бегать по доисторическим лесам тоже — так только заблудимся. Предлагаю начать с самого очевидного: пойдём к лаборатории.       — Заодно и посмотрим, что там стряслось, — одобряет Диего.       Но Мигель неуверенно прищуривается.       — А точно ли это хорошая идея? — сомневается он, отряхнув руки от кусочков прилипшей земли. Солнце раскаляет воздух, делает его невозможно душным, но сюда, сквозь мощные щиты из изумрудных крон, пробиваются лишь редкие лучи. Падают вуалевыми нитями, тянутся, но не могут коснуться. — В том-то и дело, что там может быть что угодно. Вдруг, какой-нибудь ти-рекс, не знаю, — делает задумчивую паузу, — в кустах притаился и ждёт? А мы сами в пасть придём.       Душный голос Дилюка снова возникает в голове и нравоучительно напоминает, что такого быть не может. Кэйа ничего не говорит, только усмехается — и проходит дальше, не желая задерживаться.       — У нас больше шансов встретить твоего ти-рекса, шатаясь по лесу, — угрюмо замечает Диего, сдув с лица длинную светлую прядку. — Поэтому бери жопу в руки и пошли к лаборатории.       Мигель закатывает глаза:       — У нас в команде разве не демократия?       — Ни разу, — посмеивается развеселившийся разговором Кэйа. — Тебе показалось.       — Вы против меня сговорились, да? — недовольничает и, в пару шагов сократив расстояние до Диего, несильно толкает его локтем под рёбра. Кэйа слышит сдавленное шипение и ругательства на испанском, летящие бурным водопадом, но предпочитает не вмешиваться в очередную между ними перепалку. Пока не дерутся всерьёз — разгонять по разные стороны нет никакого смысла, хоть Розария последние несколько месяцев упорно твердит, что с таким накалом страстей спокойно работать невозможно. Кэйа же считает, она просто пытается отлынивать.       Если пытаться отсрочить неизбежное, то оно всё равно случится, только немного позже. Обыскать сразу лабораторию кажется самым логичным решением — в диком лесу не встретить зацепок, только следы разных животных и, если совсем не повезёт, самих животных. Это, увы, никак не приблизит к разгадке, где же прячется Дилюк и жив ли он вообще. Так или иначе первым делом нужно идти к точке, откуда он подавал сигнал бедствия. Нет смысла ходить вокруг да около, когда есть возможность сразу прыгнуть с обрыва в преисподнюю. Вот если там будет всё чисто — тогда начнут прочёсывать близлежащие территории и надеяться, что он найдётся под ближайшим папоротником. Целым, желательно, и дышащим.       Кэйа устало трёт переносицу.       Вдалеке слышны разные звуки — то звонкие и быстрые, то низкие и тягучие. Он невольно обращается в слух, впитывает каждую ноту, мчащуюся мимо, собой — позволяет проникнуть в грудную клетку, потрогать тихо дребезжащие струны сознания. Фантомные вибрации пульсируют в теле приливными волнами — одна, вторая, третья; дыхание смешивается, становясь ветром — и массив воды бурлит в ответ.       Справа на широком стволе дерева сидит паук, ухватившись длинными и цепкими лапками за грубую кору. Свет солнца пробивается сквозь листья, падает вниз, теплом обнимая большое пространство сплетённой паутины. Тонкие ниточки поблёскивают, бликуют ослепительностью, если наклонить голову к плечу и взглянуть под другим углом. Чистая — только в самом углу неподвижно висит замурованная в кокон мошка.       Мигель пригибается, макушкой почти задевая белёсое кружево — оно дребезжит, готовое почти порваться, прилипнув к волосам, но всё же остаётся висеть на месте. Диего ныряет точно следом, ловко оказываясь по другую сторону возведённой преграды.       Завидев крупное тельце паука, Отто бледнеет в лице и обходит дерево с паутиной полукругом, лишь бы только миновать пугающее насекомое и лишний раз на него не смотреть. Кэйе от них тоже бывает не по себе — особенно, когда не знаешь, ядовитая тварь или нет. Подохнуть от яда под ближайшим кустом хочется ещё меньше, чем в чьей-нибудь пасти, однако он тоже выбирает путь прямо.       Лес — мшистая влажность, забирающаяся в нос, тропическая свежесть, в которой хочется нежиться. Они молча идут дальше, изредка сверяясь с распечатанной картой и делая новые пометки, чтобы точно не заблудиться. Время течёт пушистыми облаками на небе, сыплется нагретым песком сквозь пальцы — и наползает на ноги тенями, медленно поглощающими землю. Мышцы постепенно начинают ныть, прося сделать хоть небольшую передышку, но, если дорога выбрана правильно, то до пункта разведения остаётся совсем немного.       В какие-то моменты Кэйе кажется, что тут вовсе ничего нет — ни одного людского изобретения. Только нетронутая природа, чарующая своей красотой. Наверное, такое можно встретить только в совсем в густых и отдалённых джунглях, куда сложно добраться. В Коста-Рике, где он живёт последние три года, тоже есть джунгли, но на самой их окраине часто можно заметить валяющийся под ногами мусор или протоптанные тропинки. Но здесь — здесь всё так, будто именно этот клочок земли обошло течение времени, заморозив всё на долгие миллионы лет. Восхищается ровно настолько же, насколько и пугает.       Ещё работая на острове, Кэйа тоже отмечал поразительность прогресса генетической науки, но в то же время всем собой осуждал это. Это не страх, не тревожность за свою и чужие жизни, просто оно кажется... неправильным. Тем, что уже не должно существовать — только в фильмах, книгах и изучаемых окаменелостях.       Дилюк же всегда стоял по другую сторону этого мнения, всем собой любя основную идею ИнДжен. Редко можно встретить человека, который не просто живёт своим делом, а им дышит. Безумец — точно безумец, раз решил отправиться сюда, чтобы окончательно погрязнуть в исследованиях с головой. Сидел бы себе на Нубларе — там тоже есть такие же лаборатории, — и не трепал больше никому нервы.       Кэйа морщится. Видимо, Дилюк — не Дилюк, если не перевернёт в очередной раз чужую жизнь с ног на голову.       Раздражение жжётся в горле.       — Эй, смотрите, — взволнованно окликает идущий впереди Диего. Кэйа выныривает из колющих под дых мыслей, давая себе фантомную пощёчину. — Кажется, там что-то есть.       Немного впереди, прямо за богатыми папоротниковыми кустами, виднеется небольшое двухэтажное здание.       — Подойдём ближе, — распоряжается Кэйа, с тихим щелчком доставая пистолет из набедренной кобуры, — и посмотрим.       Поджав губы, Мигель неуверенно кивает головой.       Постриженный газон обрамляет постройку, вытянувшуюся вдоль поляны, свежей каймой. Кэйа внимательным взглядом скользит по открывшейся территории, изучает, цепляясь за сизую безжизненность лампочек, пучеглазо сидящих над входной дверью. Тревожность снова ворочается комом, несильно, но неприятно сдавив шею. Индикаторы должны всегда гореть, оповещая о работоспособности системы: зелёный — всё в порядке, красный — есть неполадки. Серый же всегда говорит о полном отключении. Но электричество должно было рано или поздно восстановиться. На Сорне пусть и работало меньшее количество людей, чем на Нубларе, но всё равно их вполне достаточно, чтобы устранить произошедшую аварию. Диверсантов тоже не могло быть много, один, максимум — двое-трое, но и те отнюдь не полные дураки.       Если электричества до сих пор нет, значит, и барьеры продолжают быть обесточенными. Грудь колет интересом узнать, что же здесь случилось в действительности. Контрабанда, если это была она, точно не будет привлекать к себе столько шума.       Диего передёргивает плечами.       Отто, переглянувшись с Мигелем, дёргает за ручку двери — и та, проскрежетав, послушно открывается, готовая пустить в своё чернеющее нутро.       — Отсюда будто все люди просто испарились, — подмечает он.       — Так это же не лаборатория, — пожимает плечами Мигель. — Вдруг этим зданием толком никто и не пользовался.       — Факт в том, что оно обесточено, — кивком головы Кэйа указывает на мёртвые лампочки, — а этого уже быть не должно. Система безопасности на островах очень продуманная штука. После трагедии на Нубларе в нулевых, её усовершенствовали и здорово модернизировали.       — Не может быть так, что электричества нет только здесь?       — Нет, — задумывается, — всё связано одной сетью. Здесь, как в отдельном пункте, могут быть какие-то неполадки, но все лампочки тогда будут гореть оранжевым. Каждая лаборатория и мелкие сооружения, типа вот этого, подключены к собственному блоку. Если проблема общая, то индикаторы станут красными.       Волнение едкой дрожью стекает по позвоночнику. Кэйа первым заходит внутрь постройки, а шаги превращаются в эхо, испуганно бегущее по стенам. Тяжёлая дверь закрывается за спинами, погружая открывшуюся взору зону отдыха обратно в шипящую полутьму. Солнечный свет плохо проникает сквозь окна — и чем глубже, тем его становится меньше. Тишина, вопреки всему, совсем неуютная — холодная и колючая, распаляющая нехорошее предчувствие, паразитом сидящее внутри.       Тишина превращается в вакуум, словно звуки не могут пробиться сквозь крепкий невидимый щит. Мелкий мусор, раскиданный по полу, скрежещет под грубой подошвой.       Кэйа продвигается дальше маленькими шагами, а голодное дуло охотничьим псом исследует каждый угол; указательный палец поглаживает курок, одно нажатие — и пистолет, как дракон, изрыгнёт из себя пламя. Добравшись до выключателя, он несколько раз по нему щёлкает, тщетно надеясь, что холл зальёт ярким светом. Но ничего не происходит — всё такое же безрадостно тёмное, затягивающееся тревогой на шее.       Нет никаких следов борьбы — ничего. Может, люди, обычно работавшие здесь, где-то прячутся? Одно дело — нападение на лабораторию, стоящую через небольшой мост дальше, другое дело — смотровой блок. Насколько масштабной была диверсия, если тронула абсолютно всех людей, исчезнувших так таинственно, словно все они просто растворились? Только они ведь не в сказке какой, такого быть не может; должно быть логичное объяснение, сжимает Кэйа зубы, но пока оно никак не находится. Есть только разрозненные обрывки мыслей, из которых никак не получается соткать единое полотно случившегося.       Побывай тут динозавры, то не было бы практически идеального порядка — как минимум, выбитые окна, рассыпавшиеся бриллиантовой крошкой в коротко постриженной траве. Но они тоже целые.       — Чертовщина какая-то, — подхватывает тон мыслей Кэйи Отто, шмыгнув носом.       — И не говори, — поддакивает Мигель, пнувший носком тяжёлого ботинка пакет, с шуршанием подлетевший над полом. — Тогда, может, и лаборатория осталась нетронутой? И сидят эти учёные сейчас где-нибудь, ждут, пока по их души явятся. Раз электричество не восстановилось, то вполне понятно, почему оборвалась вся связь и доктор послал сигнал сос.       Было бы очень хорошо, хочется хмыкнуть Кэйа. Во всяком случае, так он просто обзовёт себя параноиком, который повёлся на разные страшные россказни о дьявольской Сорне, в действительно оказавшейся почти самым обычным островом с дикими животными, даже если эти самые животные — ожившее доисторическое наследие планеты. И, возможно, он даже поймёт, почему сюда отправился Дилюк, больше не называя его по-настоящему чокнутым.       Только чутьё продолжает настырно выть.       Со стороны закрытой двери раздаётся непонятный звук, заставивший подскочить на месте и резко обернуться. Мигель переглядывается с таким же встревоженным Диего; они вчетвером замирают, как восковые статуи, вслушиваясь в неестественные шорохи. Как неуверенные, боязливые шаги, отпечатывающиеся громким следом на лице сплошной тишины. Во рту пересыхает; Кэйа кончиком языка облизывает губы, ощущая, как влажной кожицы касается царящая здесь прохлада — как она, обернувшись пока что расслабленной удавкой вокруг шеи, скатывается вниз по спине.       — Если там какая-нибудь хищная тварюга, — бросает Мигель в спину отмеревшего Диего, — то стреляй и не думай.       Кэйа встаёт аккурат за ним, чтобы добавить огневой мощи — и увидеть, что там такое бродит. Может, оно не хищное и не агрессивное, чтобы зря переводить ограниченный запас пуль. Разумеется, на острове были вооружённые на крайний случай люди, и у них есть какая-нибудь заначка, но выискивать её — дело гиблое. Лучше не тратить время попусту, как и сохранить свои припасы.       Но не успевает Диего накрыть вытянутую ручку бледной ладонью, как дверь медленно распахивается. Жадное до крови дуло пистолета упирается в человеческую грудь; призрачная удавка сжимается на глотке Кэйи сильнее — так, что вдох даётся с огромным трудом. С хрипом умирающей, иссыхающей без воздуха плоти.       Напротив стоит Дилюк — взъерошенный, как воробей после драки, с тёмными кругами под глазами и цветочным соцветием синяка на левой скуле. Живой. Настоящий — такой, что приходится наступить желанию подойти ближе на хвост, а затем — размозжить фантомную черепушку, чтобы загнать обратно вглубь себя под крепкий замок.       Дилюк медленно поднимает руки, держа перед собой и открыто показывая, что совершенно безоружен и не представляет для Диего опасности. Сдающийся, но не сломленный; с горящими глазами, а плещется там, на карминовом дне, знакомый огонь. Пистолет размашисто облизывает грудную клетку, куда упирался, мажет по животу, а затем наконец угрюмо утыкается в пол.       Время тоже замирает, секунды — хрупкие льдины, повисшие в воздухе. Двинуться — разрушить окоченевшее время, вернуть его к постоянству движения и плыть — нестись — по течению дальше, туда, где крутой обрыв, смягчённый водопадом. Сердце сжимается — ноющее и покрывающееся шипастой бронёй; Кэйа гулко хмыкает, задрав гордо голову. Мысленно он даёт себе новую пощёчину такой силы, что щека начинает фантомно гореть, ужаленная болючим хлопком. За прошедшее время Дилюк почти не меняется — только волосы становятся длиннее, трогая плечи огненными каплям.       — До-о-октор! — громко произносит он, позволив елейной фальши растянуться на губах. — А мы как раз вас ищем. Какое, — убирает пистолет обратно в кобуру, — чудесное совпадение. Судьба свела, — ухмыляется, — не иначе.       Дилюк едва заметно вздрагивает, словно ему наотмашь бьют по затылку, а затем широко распахивает от удивления глаза. Он врезается сложным взглядом в Кэйю, ощупывает бегло с головы до ног, убеждаясь, что это — не иллюзия и не обман разума.       Внутри клокочет что-то непонятное, но жгущееся.       До этого момента Кэйа не представлял, какой будет их встреча — пытался прикинуть, но всё, что удавалось увидеть — тёмное пятно неизвестности. Варианты множились, как и мысли, но ни разу за время после встречи с Уильямсом не обретали блёклого изображения. Три минувших года, говорит себе Кэйа, срок достаточно весомый, чтобы начать новую жизнь — что он, к примеру, и сделал. Незачем сейчас позволять памяти обжигать — лучше самому замести её ледяной пургой.       Дилюк хмурится, наконец выходя из комнаты наблюдения, оказавшейся пустой. Белый халат, накинутый на его широкие плечи, заляпан грязью и въевшимися пятнами алой ржавчины — кровь уже подсохшая, впитавшаяся, коричневая. Слишком большие разводы; будь она Дилюка — он не смог бы уверенно стоять на своих двух. Почти не ранен, если не считать видимые и невидимые глазу синяки.       Кэйа даёт себе мысленную пощёчину ещё раз.       — Какая приятная встреча, — голос Дилюка — обманчиво спокойное журчание проснувшегося вулкана. Но Кэйа отлично знает: дай ему волю — испепелит. Сожжёт. Поглотит, не оставив даже костей.       — Несомненно, — кивает в ответ, не замечая, как натянутая улыбка приклеивается к лицу, а Мигель — непонимающе хлопает глазами в стороне. — Очень приятная. Но чувствуется, доктор, что вы чуть-чуть... кривите душой.       — Всего лишь делаю то же, что и вы, — фыркает Дилюк. — Вру.       Раздражение царапается изнутри. Кэйа продолжает улыбаться, но истинное желание — скривиться — пытается задавить все крохи напускного дружелюбия. Глупо даже думать, что между ними может быть что-то иначе — уж точно не после старого конфликта. Не после того, что успело произойти. События тех лет должны уже забыться, погаснуть и лежать в памяти чёрными углями, но они, вопреки всему, продолжают тлеть, сияя мандариновыми прожилками.       Диего неловко прокашливается, перетянув канат внимания на себя.       — Доктор Рагнвиндр, — кивает в знак приветствия и протягивает руку, которую, поколебавшись с секунду, крепко пожимает Дилюк. — Я Диего Солано, приятно познакомиться, — он ловит ответный кивок головой. — Мы и не рассчитывали, что так быстро вас найдём. Не ранены? Как себя чувствуете?       — Нет, — отрицательно качает головой, — я в порядке. Мне повезло. Спасибо за беспокойство.       Прихрамывая на правую ногу, Дилюк вплывает в холл. Не так уж в порядке, как пытается выставить, но, во всяком случае, не лежит на смертном одре. Пробивающиеся солнечные лучи играются с потускневшей рыжиной волос, собранных в пучок; подсвечивают будто, поджигают — и огонь разгорается путеводным маяком. Красиво — конечно, красиво, но Кэйа не делает ни шага вперёд. Тень лживой доброжелательности слезает с его лица, превращаясь в чувство облегчения, туго скрутившееся под рёбрами.       Дилюк немного покоцанный, но живой и с красными от плохого сна глазами.       Кэйа хочет сказать: раз может язвить, значит, точно в порядке. Но в очередной раз прикусывает кончик языка до вспышки отрезвляющей боли, не позволяя словам обрести форму; проглатывает их, как тяжёлые камни, мешающие сдвинуться.       Правда кроется в мелких жестах — в морщинке, залёгшей меж бровями, в слабой хромоте, в тихом, хриплом голосе. Храбрится. Кэйа прикрывает на мгновение глаза: Дилюк не истекает кровью, а мелкие ссадины и ушибы — не их дело. Двигаться может, говорить тоже, как вернётся в цивилизацию — покукует немного в больнице, где его подлатают компетентные в этом вопросе люди, а затем может делать, что захочет. Кэйа и его парни получат вторую половину обещанной Уильямсом суммы, закроют часть самых надоедливых проблем и забудут поездку на Сорну, как сон.       — Есть ли ещё кто-то, кроме вас? — задаёт вопрос стоящий до этого в стороне Мигель.       В холле повисает тишина. Тяжёлая, давящая, неприятная. Дилюк хмурится грозовой тучей, думает что-то, не торопясь облачать мысли в словесную форму. Значит, он здесь, в смотровом блоке, сидел один — и вышел только по причине, что услышал человеческие голоса.       — Я не... — запинается на полуслове. — Не могу сказать точно. У нас не было возможности скооперироваться и спрятаться всем вместе.       Мигель досадливо поджимает губы. Кэйа вздыхает, перехватывая бразды беседы в свои руки.       — Мы знаем, что здесь была диверсия, — ещё раз придирчиво оглядывает весь холл, но не находит ничего подозрительного. — И не могу понять, почему резервное питание не включилось, как должно было. Здесь, по крайней мере, всё чисто.       Дилюк нехотя кивает:       — В лаборатории произошёл взрыв. Пока мы помогали тем, кто был ранен, отключилось электричество — не полностью, с перебоями на подключение к резерву, — морщится, восстанавливая в памяти произошедшее по крупицам. — Связаться со смотровым пунктом, — рукой указывает на пространство вокруг, — не было возможности, но несколько человек отсюда всё-таки добрались до нас.       — А остальные? — щурится Отто. — Диверсанты сами откололись?       Мигель чешет в затылке, взлохматив непослушную копну чуть вьющихся волос:       — Когда мы только ехали, то думали, здесь, как минимум, есть какие-то следы, а как максимум — всё разворочано. Но в итоге, — зябко ведёт плечами, — люди будто просто растворились на месте.       Дилюк пожимает плечами — и сжимает руки в кулаки от бессилия, от чувства собственной бесполезности, колющей жалом отчаяния.       — Диверсанты? — скептично дёргает бровью. — Скорее уж мерзкие ублюдки, сбежавшие, пока можно было. Остальные оставили пункт, чтобы помочь нам в лаборатории. Потом электричество отключилось полностью, — мрачнеет Дилюк сильнее. — Мы только хотели отослать кого-то из команды безопасности к блоку питания, он чуть севернее отсюда, но где-то снаружи снова послышался хлопок. А потом на штаб разведения напали несколько рапторов.       Кэйа роняет глухой хмык. Дилюк — не тот человек, который будет врать или утаивать нечто важное, наоборот, иногда его честность не знает границ, но сейчас кажется, будто между слов скользит тень недосказанности. Не напрягает до электрических мошек, резко скачущих по коже, но всё равно неприятно до слабого холодка, мурашками лизнувшего позвоночник.       — Разве барьеры — не высокие стены из проводов? Не помню, чтоб рапторы славились большими размерами и умели летать, — Кэйа складывает руки на груди. — Каким образом они перебрались на эту сторону?       — Я приятно удивлён, что вы помните хоть что-то об этих удивительных созданиях, — Кэйа закатывает глаза. — Но мне кажется, что сетку где-то прорвали специально, — Дилюк прикрывает от усталости глаза. — Такие мелкие хищники не сумели бы самостоятельно перебраться, это факт.       Дилюк замолкает. Диего с вопросом косится на Кэйю, трущего точку между бровями. Значит, тут не только нет электричества, служащего единственной весомой защитой от древних тварей, но и где-то дыра в защите. Им несказанно везёт, что за время дороги встретили только насекомых — и ни Кэйа, ни остальные не хотели бы наткнуться на оголодавшего динозавра. Во вся ком случае, основную миссию они выполнили, а остальным пусть занимаются другие люди.       — Свяжешься с пилотом? — он оборачивается к Отто, поймав согласный кивок. — Если повезёт, то уберёмся отсюда ещё до наступления рассвета.       — В темноте разве хорошая идея лететь? — растерянно спрашивает Мигель.       — Погода шепчет, — Кэйа пожимает плечами. — Не горю желанием остаться на ночёвку здесь, точно зная, что где-то рядом снуют хищники. А по дороге обратно, думаю, уважаемый доктор Рагнвиндр, — Дилюк морщится и цокает языком, — проведёт экскурсию. Расскажет о местной живности и о своём героическом деле по оживлению мертвецов.       — Нет, — резко отрезает он, но не позволяет вставить ни слова, снова негромко заговорив. Кажется взволнованным, но пытающимся скрыть тревогу, скручивающую грудь — кусает уже красные губы, сдирая тонкую кожицу. — Нельзя сейчас улетать. Нужно вернуться в лабораторию и проверить, нет ли там ещё кого-то, кто выжил.       Крутанувшись на пятках, Кэйа вновь поворачивается к нему лицом. Смотрит внимательно несколько долгих секунд, обдумывает и тщательно анализирует, забегав проницательным взглядом по кровавым пятнам на белом халате. А чутьё кусается сильнее, зудит нестерпимо под кожей; он чешет короткими ногтями запястье до красноты, не в силах сопротивляться. Всё нутро твердит, что нужно убираться с Сорны, пока ничего не случилось и никто не встретился по пути. Слишком всё легко складывается — и от этого становится неуютно.       — Совсем рехнулся? — произносит Кэйа на выдохе, стирая напускную формальность. — В жизни не поверю, что ты сбежал, лишь бы только спасти свою шкуру, — Дилюк открывает рот, чтобы что-то сказать, но Кэйа, дёрнув плечом от сочащегося раздражения, не позволяет. — Нет, дослушай. Я тебя как облупленного знаю — у тебя слишком героизм в заднице чешется, — склоняет голову к плечу. — Точно пытался кого-то спасти, но, вероятно, не смог, решив отступить, пока ещё можешь это сделать. А затем, засев в относительно безопасном месте, решил подать сигнал бедствия. Поправь меня, если я не прав.       Дилюк скрипит зубами.       — Нужно вернуться, — настаивает. — Вы ведь здесь для того, чтобы спасти выживших, разве нет? — приподнимает вопросительно бровь, а Мигель, помявшись, робко кивает. — Кто-то мог уцелеть и так же, как и я, спрятаться.       Кэйа думал об этом — ещё в тот же день, когда Уильямс только-только подсел за его столик на окраине солнечного Сан-Хосе. Бросать людей на верную смертью — не выход, но что-то ему упорно подсказывает: спасать там больше некого. Времени с момента диверсии прошло достаточно — Дилюк точно возвращался в окрестности лаборатории, чтобы проверить, нет ли кого. Если не нашёл — значит, только ему удалось уцелеть. А если допустить, что какой-нибудь бедолага всё же остался жив, то он наверняка сиганул в самую густоту доисторического леса.       Самый логичный и верный вариант — вернуться на землю, рассказать обо всём Уильямсу, и пусть уже он решает, проводить ли тут более масштабную спасательную операцию. Если есть возможность избежать прямого столкновения с голодными динозаврами — нужно за неё хвататься, а не лезть прямо в зубастую пасть.       — Мы здесь, справедливости ради, чтобы спасти тебя, светоч современной науки.       Дилюк раздражённо дёргает уголком губ.       — Бросишь людей в беде?       — Брошу трупы, — парирует Кэйа. — И не добавлю новые.       — Откуда ты можешь быть так уверен, что там только трупы? — глядит в ответ грозно, словно сейчас кинется вперёд диким зверем и вопьётся клыками прямо в шею. Чужой укол злости раззадоривает, разливает азарт. — Может, кому-то прищемило ногу? Представь себе: лежать под завалами и не иметь возможности вылезти. Пока есть надежда — нужно за неё хвататься.       — Там никого нет, — повторяет Кэйа. — Это необдуманные риски.       — Но ты приехал сюда, — ловит Дилюк на очевидном. — Это не было необдуманным риском?       Был — они летели, не зная, что ждёт и чем закончится, но тоже надеялись отделаться малой кровью. Кэйа чувствует себя между двух огней, где один — желание помочь угодившим в беду, а второй — кричит холодным разумом и зудящим чутьём. Он боится ошибиться — так чертовски боится, что под ложечкой ворочается проснувшаяся тревога.       Что выбрать?       Что выбрать, чтобы все остались целы и довольны?       — Там никого нет, Дилюк. Не гонись за призраками.       Но Дилюк морщится сильнее, ругается беззвучно, а Кэйа прекрасно читает по губам очередное «мудак». Он знает — знает, даже не отнекивается. Стоит непроницаемой статуей; такой же холодной и бездушной, способной только молча наблюдать, не вмешиваясь в судьбоносные человеческие решения.       Впрочем, Кэйа мудак ровно настолько же, насколько и сам Дилюк.       — Но я хотя бы буду уверен, Кэйа, — Дилюк небрежно выплёвывает имя, стягивая с себя окровавленный халат — он мятой кучей летит в сторону, укрывая пол с тихим шорохом, и обнажает крепкие мышцы, обтянутые простой чёрной футболкой. — Не идёшь ты — значит, пойду я сам.       Кэйа вопросительно вскидывает одну бровь.       — Но раз ты такой смелый, — шипит разъярённой змеёй, — то чего сидел здесь, за закрытой дверью? Время терял.       — Со мной успели связаться в ответ, пока спутниковая звонилка не сдохла. Сказали, команда спасения уже в пути. И логично, что я не могу знать, когда она — вы — явитесь. В таких случаях, тебе ли не знать, стоит оставаться на месте. К тому же, прошло достаточно времени, чтобы рапторы далеко отсюда ушли.       — Пойдёшь — и точно помрёшь, — хлопает в ладоши Кэйа. — Решение хорошее. И план надёжный. Молодец, так держать.       — Значит, — продолжает упрямиться, — судьба моя такая.       Цокнув языком, Кэйа закатывает глаза. Проще тираннозавра голыми руками одолеть, чем Дилюка переспорить — если он что-то втемяшил в свою светлую голову, то костьми ляжет, но выполнит. Или попытается, особо не задумываясь, сколько проблем за собой это может привести. Баранья упёртость однажды сыграет с ним очень злую шутку. Единственный вариант, который остаётся — оглушить Дилюка добротным ударом по затылку и утащить к вертолёту; с вертушки прыгать в открытый океан не будет — Кэйа, во всяком случае, надеется.       Диего громко прокашливается, переглянувшись с замолчавшими Отто и Мигелем. Его светлое лицо искажает гримаса хмурой задумчивости.       — Доктор может быть прав, — делится своими мыслями он. — Динозавры вряд ли будут сидеть в опустевшем месте столько дней подряд. Поняли, что жратвы нет, и свалили. Мы не наткнёмся на них, но проверить хотя бы вскользь стоит.       — В суматохе часто теряются люди, — вдруг соглашается Мигель, вызывая у Кэйи лёгкое удивление. Сколько он их знает — никогда ничего общего не находят. Хочется пошутить про заговор, но вся смешливость застревает кашлем в глотке и скатывается протухшей массой обратно, а уголки губ тянутся вниз. Безумие, видимо, заразно, если остальные так просто поддерживают сомнительную идею Дилюка — или, может, они просто ему верят. А Кэйа не удивится, если Дилюк попутно прихватит пару папок со своими исследованиями, словно они — главный ключ к спасению.       Нет, Дилюк, разумеется, не лишён бесящей благородной ноты — ещё года три назад никак не мог пройти мимо сирых и убогих без попытки им помочь. Стремление к добрым делам похвально, но иногда, считает Кэйа, нужно видеть грань и ни за что за неё не переходить.       Шагать на поводу у Дилюка — гиблое дело, но к своим людям он прислушивается. Морщится, но не выражает сразу категоричного отказа — думает, катает валуны мыслей, и вновь чешет запястье. Парни точно смотрят на ситуацию более трезвым взглядом, а не через полупрозрачную призму застарелых ссор.       И только червь сомнения продолжает извиваться.