Все наши завтра

      Кэйа считает, что пойти на поводу у Дилюка — крайне дурная идея, которая им ещё аукнется сполна.       Всё же, в нём самом куда меньше благородства, геройства и всего того, что толкает прямо в зубастую пасть опасности. Если можно пойти по тропе наименьших потерь — Кэйа без долгих раздумий выберет именно её. Тем более, никто и не говорит, чтобы бросить бедняг на произвол судьбы. Но если диверсия несла такие масштабные разрушения, то с этим точно должны разбираться другие люди — в том числе те, кто к ИнДжен имеет наиболее прямое отношение. Никак не бывшие сотрудники соседнего острова.       Они же — их скромная команда работяг, остро нуждающихся в средствах к существованию — прекрасно выполнили задачу, нагло поставленную Уильямсом. Дилюка разыскали — вполне себе живого и даже не сказать, что сильно потрёпанного, если судить по тому, как он артачится и попеременно закатывает глаза на почти каждое слово Кэйи. Остаётся совсем плёвое дело: связаться с пилотом, тем же путём вернуться обратно на вертолётную площадку — и дело в шляпе. Благо, Мигель отмечал их передвижение на карте, значит, точно не заплутают.       Чует Кэйа во всём этом какой-то подвох. Тянется откуда-то тонкая-тонкая гнилостная струйка — неуловимая, призрачная, но невероятно вонючая. Скребущаяся, как предвестник... чего-то. Чего-то совсем нехорошего и тёмного, как бездна, разверзнувшаяся прямо под ногами.       Нет, Кэйа, разумеется, всё прекрасно понимает. И ярое желание Дилюка спасти своих коллег, возможно — друзей, возможно — любовников, в том числе. Он всегда был таким — радел за справедливость, рвался помогать всем, кому только мог помочь. Но в то же время Кэйа считает, что должны быть рамки разумного, а тяга к геройству не должна стоять почти что на костях. Это не уже не геройство, а пустой звук, приправленный соусом из излишнего благородства. Будь его воля — действительно вырубил бы Дилюка и затащил в вертолёт.       Неужели никто из выживших не попробовал добраться до пункта управления, где они и нашли Дилюка, одиноко сидящего за закрытой дверью? Они же все поголовно выдающиеся умы, должны были хотя бы проверить на наличие опасностей. Там явно безопаснее, чем унестись в самую гущу доисторического леса.       Другое же дело, если никто больше не выжил. Кэйа исподлобья бросает на серьёзного Дилюка взгляд — будто бы заново изучает его спину и профиль, впервые за три года видимые в реальности, а не только в редких и глупых снах. Кажется, прибавляется мышц — теперь, когда Дилюк скинул свой белый халат, испачканный грязью и кровью, рукава чёрной футболки плотно обнимают бугрящиеся бицепсы. Рыжие волосы с прежней небрежностью высовываются из низкого пучка, короткими волосками, как огненными языками, трогая бледную шею. Кэйа не удерживается от тускловатого хмыка: некогда он постоянно говорил, что Дилюку нужно быть больше на солнце: совсем же бледный — белый, как смерть, увидишь в темноте — точно за привидение примешь. Из лаборатории хоть иногда вылезать надо. Траву, например, потрогать.       Неудивительно, что Дилюк так и не внял его искренним советам.       — Скоро дыру во мне прожжёшь, — ровным голосом замечает он.       — Нужен ты мне больно, — Кэйа цокает языком.       — Тогда не пялься.       Годы идут, а он всё такой же невыносимый.       — Доктор Рагнвиндр, — окликает Дилюка Мигель, словно почувствовав надвигающуюся бурю, — до лаборатории ещё далеко?       Вопрос хорош — они идут уже минут десять, что на придирчивый взгляд Кэйи достаточно долго. Правильнее размещать такие сооружения рядом друг с другом — на Нубларе, во всяком случае, всё так и есть. А здесь, судя по всему, безопасность персонала — второстепенные заборы. Диверсия с таким подходом лишь вопрос времени.       — Нет, — отрицательно качает головой Дилюк. — Сейчас уже как раз к ней выйдем.       Шелест крон сливается с птичьими криками, а те — с разными звуками, волной эха приходящей откуда-то из глубины. Из самой чащи, куда совсем не хочется ступать. Диего рукой отодвигает разросшийся папоротниковый куст, а с него в воздух поднимается растревоженная стрекоза. На доли секунд любопытно зависнув в воздухе, она быстро улетает прочь.       Всё по-прежнему выглядит слишком уж спокойно. Не так, как должно быть при катастрофе, угробившей с десяток человек. Возможно, высокий забор тоже делает своё дело — пусть он и не находится сейчас под напряжением, но всё равно отделяет хлипеньким щитом человеческие обиталища. Но из головы Кэйи никак не выскакивают слова Дилюка о взрыве — и о дыре, сквозь которую сюда смогли проникнуть рапторы.       — Сколько тварюг напало на пункт?       — Три или четыре, — отвечает Дилюк, помедлив, а меж его бровей появляется морщинка. — Я не считал, не до этого было, — Кэйа гулко хмыкает, переглянувшись с пожавшим плечами Отто.       — И не знаешь даже, из-за чего им вдруг нападать на целую лабораторию? Мы ж не в фильме каком.       Дилюк раздражённо дёргает уголком губ. И, стрельнув по Кэйе взглядом, недовольно фыркает:       — Предполагаю, что группа хищников охотилась неподалёку от забора. Громкий звук привлёк их внимание — дромеозавриды удивительно умные существа. Взрыв в пункте разведения был вторым, значит, рапторы могли почувствовать запах крови. Еды, то есть.       Его голос — бесцветность. Серость. Дилюк замолкает, продолжая молча вести их всё дальше, будто сам заманивает в большую миску. Мигель тыкает Диего локтем под рёбра и что-то неразборчиво говорит одними лишь губами, но в ответ получает только досадливое пожатие плечами.       — Доктор, — спрашивает слегка обеспокоенный Отто, — вы уверены, что динозавров там больше нет?       На лице Дилюк мелькает тень неуверенности. Остальные, кажется, этого не замечают. Но Кэйа знает его так же хорошо, как и свои пять пальцев, чтобы точно заметить небольшую морщинку между нахмуренными бровями. Пока все его слова — не больше, чем простые домыслы. А на них, увы, далеко не уехать. Неуместный, глупый героизм.       — Не должны, — приглушённо отвечает Дилюк, сделав ещё одну небольшую паузу. — Времени прошло слишком много, такие животные не обитают долго на одном и том же месте. Кормиться им по-прежнему надо, а нет людей, значит, нет и еды. Голод уведёт рапторов обратно на привычные места охоты.       Кэйа хмыкает. Громко, так, чтобы Дилюк точно услышал — он недовольно щурится, кинув беглый взгляд через плечо, а затем снова отворачивается.       Вскоре сквозь деревья удаётся разглядеть первые очертания лаборатории. Небольшое двухэтажное здание, окунутое в ледяную тишину, скатывающуюся по спине неприятными мурашками. С каждым шагом лес продолжает редеть, выплёвывая в открытое пространство, где и прятаться толком негде. Тишина становится вакуумом; она отзвуком скользит по небольшой поляне, рикошетя гулкостью от воображаемых стен-препятствий. Окружающие звуки продолжают путать, словно намеренно играются с напуганным людским разумом; справа дёргается папоротниковый куст — Диего резко наставляет на него оружие, готовое оглушительно взреветь. Они все замирают и, как кажется Кэйе, забывают дышать, но ничего не происходит — никто не выскакивает, раскрыв пасть, и ничей силуэт не мелькает теневым отголоском.       Ветер хоть и есть, но его, такого небольшого и тёплого, не хватит, чтобы дёрнуть пушистый куст. Значит, делает вывод Кэйа, там кто-то был. Но большую тварюгу было бы видно сразу — и та вряд ли станет таиться, как современный хищник. Возможно, всего лишь какая-нибудь ящерица, резво перепрыгнувшая на соседнее дерево. Кэйа не знает, могут ли они прыгать, но эта хлипкая версия дарит толику спокойствия.       Мигель передёргивает плечами и, поджав губы, крутится по сторонам, как заведённый волчок.       Подошва ботинок глухо стукает по узкой асфальтированной тропинке, ведущей прямиком к недружелюбным стенам. Индикаторы-фонари ожидаемо серые — сизые, как дым, безжизненные; напоминающие, что расслабляться нельзя. Отсюда совсем недалеко должен быть чёртов забор. Чертежи говорят: нужно всего лишь снова прыгнуть в лес, пройти пару минут, чтобы вынырнуть на большой зелёной равнине, рассекаемой железной стеной. Если всё так и расчёты Уильямса предельно верны, то немудрено, что на звук взрыва или пьянящий запах крови сбежались ближайшие хищники.       Снаружи всё выглядит спокойно. Даже слишком для места, которое было подорвано, а после — атаковано древними тварями.       — Кэйа, — зовёт Диего, указательным пальцем показывая на дальнее окно, панорамой скрывающееся за углом, — гляди-ка.       — Спокойствия не вселяет, — невесело цыкает он, потянувшись к своему лицу. Авиаторы чуть сползают ниже, больше не закрывая чувствительные глаза от палящего солнца, а в траве сразу становится заметна алмазная россыпь. Осколки сверкают, как самые дорогие драгоценности, переливаются акварельными отголосками, бликуют. В оконной раме остаётся торчащая стекольная пика. Вытянувшись, остриё смотрит наискосок, готовое вгрызться и распороть мягкую, податливую плоть.       Это дело рук людей, отчаянно пытающихся спасти, или динозавров, для которых не существуют преграды на пути к цели? Появившиеся вопросы тонут, сглатываются и запираются на замок, мешающий им вылезти наружу. С другой стороны, динозавры — большие тварюги, и попытайся проскользнуть здесь целый велоцираптор, то наверняка бы порезался. Окна на островах куда крепче, чем обычные.       Вряд ли Дилюк скажет что-то вразумительное — и сейчас точно не место устраивать допросы. Вот когда уберутся подальше, туда, где за плечи мягко обнимает безопасность, — да.       Кэйа даёт себе мысленную затрещину. Нужно наконец собраться, взять себя в руки. Присутствие Дилюка рядом пусть и рождает внутри бурю разных эмоций, но и он — не юнец, чтобы не суметь свою душу обуздать. Всё, что было три года назад, там и осталось. Сейчас они — знакомые незнакомцы, которых судьба столкнула лоб в лоб. Вынужденное сотрудничество стоит перетерпеть, а затем, ступив на материк, раз и навсегда распрощаться. Кэйа со своими парнями вновь будет греться в Сан-Хосе, вылавливать мелкую преступность и спасать кошек с деревьев, а Дилюк вернётся в Штаты и продолжит работать на славу современной палеонтологии. Может, снова поедет на проклятые острова, но это будут его личные дела — и Кэйи они больше касаться не будут.       Всё же находиться с Дилюком в одном пространстве после стольких лет... странно. Оно сидит внутри старыми обидами, покрывшимися мховой шапкой. Невысказанностью. Тоскливой ностальгией по былому — по сочным краскам общей беззаботности, по всему тому, что ныне лежит руинами.       И, возможно, Кэйа самую малость злится. На себя, на судьбу, на Дилюка, на динозавров. Между ними повисают напряжённые искры, словно брызжущее электричество из оборванного провода; стоит коснуться — и оно проникнет в тело, ударит высоковольтным хлыстом, изжарив кости изнутри.       Ручка входной двери измазана ржавым. Дилюк замирает с ладонью, занесённой над стальной скобой; Диего теснит Мигеля, прорываясь вперёд, и осторожно прикасается к тёплой хромированной поверхности. Кэйа проверяет готовность всех занырнуть внутрь — и кивком головы разрешает вжать тяжёлую неповоротливость вниз. Щёлкают защёлки, покорно открываясь.       — Доктор? — обеспокоенно заглядывает Дилюку в лицо Мигель. — Вы в порядке?       Бледный. Задумчивый. Конечно, господь всемогущий, он не в порядке, думает Кэйа. Напуганный и пытающийся справиться с ожившими воспоминаниями, с криками, фантомами зазвучавшими в голове, когда на деле — оглушающий звон тишины и приветливый шум густой зелени. Кэйа прикусывает до боли язык и, дав себе ещё одну мысленную оплеуху, мягко касается чужого плеча. Дилюк под пальцами мелко вздрагивает, становясь каменной глыбой, но, сжав зубы, делает несколько глубоких вздохов.       Пламенный взгляд пересекается с кобальтовым морем.       — Я сам справлюсь, — хрипло шикает, но от прикосновения не уходит.       — Да никто и не сомневается, — мрачно цедит Кэйа. Случайно мазнув кончиками пальцев по воротнику и задев горячий участок кожи, он отстраняется, вновь возвращаясь на своё прежнее место. Спина к спине с Отто, взволнованно облизывающим губы. Кэйа цепко всматривается в лес, окружающий их умелой ловушкой; наступишь — и петля затянется. — Заходим, — командует громче, но не уходит с шёпота, тенью голоса трогающего слух, — но не шумите. И внимательно смотрите по сторонам.       Дверь отворяется сильнее, впуская яркую полосу света, полившегося в тёмное пространство. Накопившаяся за дни катастрофы духота тяжестью падает на спину, укрывает одеялом и прилипает к коже. Кэйа быстрым движением руки убирает солнцезащитные очки обратно на голову, забавно прижав оправой задравшуюся прядку чёлки.       Шаги становятся эхом. Звучным, объёмным, как монстры, вылезающие из сгустившихся в углах теней.       — Вашу ж мать... — поражённо тянет Диего, от удивления опустив руки с зажатым в них пистолетом.       Дыхание перехватывает. Просторный холл практически полностью разрушен, разбит, словно здесь прошёлся настоящий ураган. Сквозняк крадётся тихим поскуливанием, проносящимся в ногах. Здесь тоже до жуткого тихо, как в комнате, обтянутой пластами звукоизоляции. Ни одного намёка на динозавров, если не считать крупноватый трёхпалый след, оставленный на глянцевом полу. Кэйа перешагивает через него, ступает аккурат на разлетевшиеся полотном бумажки — тоже испачканные, смятые, порванные. Дилюк сжимает руки в кулаки, со злой скорбью глядя на то, во что превращается его любимое рабочее место.       Мигель медленно проходит мимо одного из инкубаторов. Толстая яичная скорлупа треснута, вдавлена внутрь и окрашена засохшим красным. Сквозь трещины-разломы вырывается слабоватая, но неприятная приторность разложения. Несколько раздавленных всмятку яиц валяется на полу — и от них, взращивающих внутри себя новую жизнь, остаётся только оскольчатое месиво.       — Здесь была суматоха, — тихо поясняет Дилюк, воскрешая в своей памяти недавние события, как будит закопанных в землю мертвецов. — Рапторы ворвались через вон то окно, — кивком головы указывает на ещё одну выбитую панораму с противоположной от входа стороны. — Они задевали яйца, те, естественно, падали, попадая под лапы, — замолкает, приблизившись к одному из перевёрнутых инкубаторов. Напряжённые мышцы бугрятся под молочной кожей, когда Дилюк пытается поднять аппарат, а его тяжёлая округлость нехотя поддаётся.       — Позвольте помочь, — подхватывает Диего. Сломанное пластмассовое крепление — растрескавшаяся, выгнутая пика, служившая ободком для герметичной крышки, неприятно скребёт по полу, вынуждая слегка вжать голову в плечи.       — Спасибо, — с искренностью кивает Дилюк, а Кэйа удивлённо вытягивается в лице. Видимо, благодарности за помощь не распространяются только на него одного. Кэйа, впрочем, не сильно-то и претендует — очень надо.       — Интересное у тебя cпасение выживших, — подмечает он. — Я, конечно, не светоч науки, но, боюсь, тут ни одного целого яйца не осталось.       Дилюк угрюмо молчит, ладонью проводя по сломанному оборудованию. Диего бросает на Кэйю вопросительный взгляд — и приходится пожать плечами, а затем обречённо покачать головой и молча кивнуть в сторону Мигеля, вертящегося вокруг Отто. Оставаться практически наедине, наверное, не самая лучшая затея, учитывая их весьма напряжённые взаимоотношения. Кэйа пусть и бросается колкими словами, в случайности способными больновато царапнуть, но он не монстр. Если Дилюку нужна минута-другая, чтобы немного перестрадать, то — пожалуйста.       Во всяком случае, язвительный Дилюк куда лучше, чем вот такой... будто бы сломленный и потерянный.       — Паразауролофы? — тихо интересуется Кэйа, прочитав чуть кривовато наклеенную бирку.       — Эта кладка должна была совсем скоро вылупиться, — кивает Дилюк, игнорируя гулкий шум шагов, высекаемый из-под чужих ботинок. Диего хлопает Мигеля по плечу, а тот, зашипев, принимается на него ругаться; только Отто, кажется, закатив глаза, велит им остановиться и в кои-то веки помолчать. Кэйа усмехается, снова глядя на разбитую скорлупу. Из одного яйца выглядывает крошечная задняя лапка. Даже подумать странно, что из таких крох вырастают настоящие многотонные гиганты. — Мы уже готовились на днях принимать их.       Что-то всё же неприятно колет грудь. Древние твари или нет, но всё равно, чёрт возьми, живые — и это вызывает противное сочувствие. Животные не виноваты в том, что люди решили их воскресить и снова привести в мир.       Кэйа прочищает горло в кулак.       — Посмотри в других инкубаторах, — подсказывает. — Не может же быть так, что уничтожилось буквально всё.       — Нет, — морщится Дилюк, — если какие и могли уцелеть, то только эти. Остальные более свежие кладки, некоторые — совсем. При отключении электричества условия и температурные режимы были нарушены, что влечёт за собой пусть и не мгновенную, но смерть. В особенности за столько дней.       — Сомневаюсь, что дикая природа была настолько же озабочена условиями и температурой.       — А ты не сравнивай лабораторию и естественность.       — Тебе виднее, — соглашается Кэйа, понимая, что спорить с Дилюком на тему динозавров — идея, заранее обречённая на провал. Легче тираннозавра голыми руками завалить. — Но от того, что ты стоишь здесь и коришь себя, ничего не изменится.       — Я не-       — Ты да, — громко вздыхает Кэйа, на что любопытно оборачивается Мигель. Диего легонько щёлкает ему по лбу, чтобы не подслушивал чужие разговоры. — Думаешь, ты смог бы в той суматохе урвать яйцо-другое? И переваривался бы уже в рапторском брюхе. Поэтому, богом прошу, хватит винить себя во всех несчастиях, — его голос — морской спокойствие и убаюкивающий шум прибоя. Дилюк вскидывает голову, смотрит пытливо долго, словно старается забраться в каждый угол чужой души — напарывается на надломанные замки, трогает их, совсем ветхие, но отдёргивает руку, так и не решившись к ним прикоснуться.       — Идём, — зажмуривается на несколько мгновений до боли в глазах, а затем проходит мимо снова хмыкнувшего Кэйи.       Под подошвой хрустят осколки. Дребезжат от веса, неожиданно на них обрушившегося, скрипят, перетираясь острыми боками друг с другом. Скрежещут. Чем дальше, тем сильнее сгущается темнота. На потолке той же мёртвой серостью висят крупные лампы, раньше ярко освещающие всё помещение. Мигель перешагивает через разбитый монитор, к которому чёрными струями-змеями тянется часть проводов, а другая — безжизненными лианами свисает со светлого стола.       Наверное, будь тут динозавры, они бы уже непременно дали о себе знать.       Одежда липнет к взмокшей от духоты спине, холодит мурашками, бегающими по влажной коже. Впереди, немного левее, виднеется обгоревшая дверь, ведущая, судя по всему, к комнате с электрическими щитками. Подорвать ещё и техническую комнату, чтобы наверняка лишить лабораторию электричества, довольно неплохой ход, но Кэйа до сих пор не понимает одного: зачем создавать такую шумиху? Неужели нельзя было сымитировать программную неполадку, из-за которой система нуждается в срочной перегрузке, и за эти минуты вынести свою контрабанду? Разумеется, взрыв в самой лаборатории служил для отвлечения тут трудящихся учёных, но это глупо.       И стоит ли пытаться в этом вообще разобраться? Диверсия и есть диверсия, контрабанда есть контрабанда, а как, почему и для чего — лишние вопросы.       — Сколько вас здесь работало?       — Шестеро, включая меня. Одного точно зацепило взрывом и он погиб на месте.       Не густо. Ещё четыре человека, считает Кэйа, и одним, как ему кажется, наверняка успели закусить. Итого, выходит, остаётся трое без вести пропавших. Не похоже, что здесь, в здании пункта разведения, кто-то есть — и, наверное, правильно сделали. Оставаться в этих стенах после случившегося не только тяжело, но и чересчур опасно. Динозавры могли уйти не сразу, а почуют или услышат — и всё, пиши пропало.       Реально ли вообще на огромном острове отыскать нескольких людей?       Запах гнили становится ярче. Насыщеннее, агрессивнее — едкостью ударяет в нос до кома тошноты, появившегося в горле. В уголках глаз у Мигеля выступает влага, которую он быстрым движением смахивает, а затем, скривив лицо, закашливается. Настоящий смрад — только от яиц такого уж никак не будет.       Отто резко останавливается.       — Матерь Божья!.. — восклицает он, резко отворачиваясь в противоположную сторону и утыкаясь носом в сгиб локтя.       Ржавые разводы присыхают хаотичными каплями — оседают на столе, на полу, на стопке раскиданных папок. Они стекаются к небольшой лужице: тёмной, багровой. Кажется, словно она до сих пор немного вязкая, но Кэйа не спешит проверять свои домыслы. Вокруг кружат мухи — толстые, отъетые, большие. Они ползают по человеческой ноге — у бедра кожа, как и мышцы, порваны, словно лёгкая тряпица; изнутри виднеются иссыхающие вены-сосуды. Тошнота подступает к глотке, стремится вырваться толчком, но Кэйа прикрывает глаза, стараясь сосчитать до десяти — ему не в первый раз доводится видеть трупы.       Штанина чёрных брюк, больше ничем не поддерживаемая, чуть сползает с раздувшейся плоти, а бледная, посеревшая кожа покрыта трупными пятнами. Ноге явно уже несколько дней — откусили, возможно, как раз в день нападения. Духота лишь ускоряет гниение, делая запах истинно чудовищным. Пройдёт ещё буквально несколько дней — и плоть начнут пожирать белые мясистые личинки, обгладывая до желтоватой кости.       Мигель крупно вздрагивает, тоже лающе закашливаясь.       — Не смотри ты туда, — ругается на него Диего, а сам резво переступает через конечность. Напуганные насекомые с жужжанием подлетают вверх, кружат, но садятся на прежние места, будто не желают просто так отдавать добычу.       Дилюк, сжав руки в кулаки, тоже отходит в сторону. Наверняка узнаёт, кому из его малочисленных коллег принадлежала нога.       — Давайте не задерживаться на этом месте, — Кэйа подталкивает всех пройти дальше, не замечая, как сам наступает в кровавую лужу. Алая пыль оседает на подошве, хватается на за неё, вгрызаясь, как термиты в дерево, и тянется ровным следом. — Все в порядке? Мигель, Отто? — Мигель показывает знак «окей» из пальцев, а Отто утирает тыльной стороной ладони рот и тоже утвердительно кивает.       — Не каждый день увидишь... такое, — выдавливает он из себя.       — Может, вам на улицу выйти лучше? — всё равно обеспокоенно продолжает спрашивать Кэйа.       — Нет, мы нормально, — Мигель набирает полную грудь провонявшего разложением воздуха и снова морщится. — Всё равно потом же сюда возвращаться придётся. Давайте тогда уж побыстрее осмотрим всё и уберёмся подальше.       — Но если понадобится выйти на улицу, — подначивает Диего, — ты только скажи. Добрый дядюшка Диего тебя проводит и даже постоит рядом.       Мигель грозно, недовольно на него косится.       Если ругаются — значит, точно нормально. Кэйа в который раз за последние полчаса тяжело вздыхает, словно груз, лежащий на плечах, всё же начинает неминуемо тянуть вниз. Стоять и смотреть на чью-то конечность точно не вариант — нет там ничего хоть немного интересного, кроме беспорядочности смазанных следов. По ним уж точно не восстановить минувшие события и не сделать общую картину менее туманной.       Пройдя почти до середины этажа, Кэйа притормаживает. Надежды, что они найдут хоть кого-то, становится всё меньше. Он и так к затее отнёсся со значительной долей скепсиса, а сейчас, стоя буквально на руинах, политых живой кровью, и вовсе. Судя по сложному выражению лица Дилюка он тоже начинает это понимать — разумеется, сложно вот так просто принять, что все знакомые люди оказываются мертвы, а от некоторых и вовсе находятся части тела. На язык просится язвительная колкость, но Кэйа вовремя её проглатывает, не позволив сорваться вслух.       Каково это — ходить теперь тут, по разрушенности, и невольно вспоминать дни, когда всё было хорошо?       — Динозаврами не пахнет, — делает вывод Отто. — Может, нам просто попробовать позвать? Если здесь прячутся люди, то дадут хоть какой-то знак.       — Почему нет? — Кэйа скрещивает руки на груди. — Можно попробовать. Если тварюги тут были, то уже сбежались бы.       Если говорить громче, то эхо звонкой волной облетает вокруг, рикошетит о стены — и летит стрелой обратно; гулкость зовущего голоса ввинчивается вслух и после затяжной тишины кажется оглушительной. Неправильной. Дилюк неодобрительно сводит брови к переносице, но вслух ничего не говорит, тоже внимательным взглядом косясь в разные стороны и пытаясь выцепить хоть что-то.       Отто с печалью кусает раскрасневшиеся губы и, пройдя ещё немного дальше, зовёт снова — громче, позволяя своему голосу, ещё чуть сиплому от кашля, заползти в каждый угол. Надежда — призрачный хвост, окончательно ускользающий из рук. Кэйа качает головой, тёмная отросшая прядь щекотно бьёт по скуле. Говорил он: не найдут тут ничего, кроме разрухи и смерти. Говорил — и оказался прав. Нет здесь ничего, кроме избытка ныне болезненных воспоминаний.       На втором этаже что-то падает, заставляя подскочить на месте от неожиданности. Металлический лязг колотит по нервам, ведёт по ним, и без того натянутым, когтистой лапой, грозящейся надавить — и порвать, обращая в труху.       Неужели Кэйа всё-таки ошибся?       Звук повторяется — нечто явно громоздкое ещё раз стукается о мраморную плитку, царапает её, наверняка оставляя видные глазу зазубрины. Внутреннее чутьё, ненадолго затихшее и притуплённое, вновь просыпается и принимается остервенело выть. Шею стягивает шипастым жгутом, не позволяет сделать полноценный вздох, а тело замирает, оставляя только широко распахнутыми глазами смотреть на темнеющее пятно второго этажа. Тихие шорохи, доносящиеся оттуда, становятся громче. Гулкими. Тяжёлыми, словно перекатывается с бока на бок мяч для боулинга.       Похоже на шаги. Неспешные, тягучие, как расплавленная резина.       Взгляд Дилюка стекленеет, зрачки сужаются до крохотных изюмин, чтобы в следующее мгновение потопить чернотой карминовую радужку. Он открывает рот, что-то беззвучно произнося, но у Кэйи не получается понять ни слова.       — Что? — переспрашивает вполголоса.       Дилюк шипит змеёй, посматривает наверх — туда, где шаги становятся всё более отчётливым. Не ветер, не сквозняк. Не человек. Что-то громоздкое, тихо ударяющееся острыми когтями о пол; крадущееся. Смертельное.       Вашу ж мать!       — Уходим, — сквозь сжатые зубы цедит Дилюк. — Сейчас же.       Из темноты выныривает узкая морда. Вертикальный зрачок смотрит в упор, отслеживает; пасть открывается сильнее, обнажая ряды длинных, острых зубов, которыми предназначено рвать мясо на куски. Сердце замирает, пропускает удар, лихорадочно забившись где-то в глотке. Пульсация горячей волной охватывает всё тело, давит на кости; приходится отвесить себе очередную оплеуху, чтобы прийти в себя — и, схватить Мигеля за рукав, дёрнуть на себя, тоже спасая от жуткого оцепенения.       Велоцираптор издаёт глухой звук. похожий на рычание. Шумно принюхивается, раздувая ноздри на морде; перья, скатывающиеся по его крепкому хребту, встают дыбом, словно кошачья шерсть.       — Бежим! — в голос рявкает Дилюк.       Страх сжимает тело. Перед глазами меняются картинки, вертятся цветастым калейдоскопом — Кэйа сам не понимает, как пропускает вперёд сначала Дилюка и своих людей, гаркая, чтобы шевелились быстрее, а только потом срывается с места сам. Древняя тварь проворно спрыгивает вниз — лапы чуть разъезжаются на скользкой и неустойчивой для манёвров поверхности; длинный хвост задевает монитор, мерцающий чёрной глазницей мертвеца на столе, сбрасывает его, разбивающийся от сильного удара. Гибкая туша изворачивается под леденящий душу треск яичной скорлупы, поднимается, грозно зарычав — и бросается следом.       Понимание больно кусает за загривок: куда им, людям, тягаться с таким хищником в скорости? Убежать тут некуда, как и спрятаться — только открытая местность лаборатории, полной смерти и криков, застывших в остывающих стенах.       Они всей толпой следуют за Дилюком в слепой вере, что он лучше знает, где скрыться. Вот так благородная кончина — погибнуть от зубов своих горячо любимых творений.       Скрыться негде — эта мысль свербит в мозгу, давит и распирает. Появляется по-настоящему сумасшедшая идея, но тело действует быстрее, чем получается всё тщательно обдумать и взвесить. Выругавшись под нос, Кэйа резко останавливается и ныряет в сторону, ловко перепрыгивая один из перевёрнутых инкубаторов. Щёлкает предохранитель на пистолете, а дуло разрывается голодным воплем — несколько пуль впиваются в бедро динозавра, пробивают литую броню из коричневатой чешуи и толстой кожи. Он на мгновение останавливается, ощущая болезненные уколы; кровь струится из округлых отверстий — горячая, бурлящая, свежая.       — Кэйа! — бьёт в спину оклик Мигеля.       — Убирайтесь отсюда, — рычит Кэйа в ответ, старательно перетягивая внимание раптора на себя. Сердце остервенело колотится — в груди, в пятках, в горле, в висках. На губы ложится нервная усмешка.       — Ты что, мать твою, творишь?! — орёт Дилюк.       Кэйа запинается о валяющийся на полу мусор, тормозит, слыша, как сзади — у самого уха — щёлкают зубы. Страх — липкий, всепоглощающий. Отчаянное желание жить, борьба на грани.       Он отвлекает внимание на себя, иначе кто-нибудь совершенно точно пострадает. Если бежать напрямую к двери, то тварюга быстро нагонит и раздробит пастью чью-нибудь голову, как будто лопнет воздушный шар; единственный выход — разделиться, чтобы остальные сумели за эти считанные секунды оказаться на улице.       Краем уха Кэйа слышит новые выстрелы, оглушающе сыплющиеся из пистолета Диего, выгнавшего остальных из лаборатории. Но древняя тварюга не падает замертво, а, кажется, только свирепеет сильнее. Велоцираптор грозно раскрывает пасть, запрыгивает на один из столов — бумаги под его лапами соскальзывают на пол, мнутся, больше не нужные. Взгляд цепляется за огромные изогнутые когти на задних лапах. Один удар таким для человека точно будет фатальным.       — Сюда смотри! — прикрикивает Диего, отвлекая внимание животного на себя. В дверной проём просовывается смуглая рука Мигеля, дёргающая его за футболку, будто в тщетной попытке образумить и не гневать динозавра ещё сильнее. Кэйа судорожно сглатывает ком, вставший поперёк горла. Если он не выберется сейчас сам, то выберется отсюда только в чужом брюхе.       Захлёстывающее сумасшествие. Выдохи свистят; он разбегается, перемахивая через валяющийся на пути стул, и падает на мраморный пол, прокатываясь вперёд — к выходу. Ушибленные рёбра вспыхивают тупой болью. Мигель прикусывает губу, теснит отстреливающего Диего и подает Кэйе руку.       — Нормально? — спрашивает, получая быстрый кивок в ответ. Дилюк, отбежавший в сторону леса вместе с Отто, потемневшим взглядом встречается с Кэйей — крупная дрожь молнией пробивает тело, впивается разрядом в кости.       Воздуха не хватает. Ещё несколько выстрелов голодными пулями вонзаются в плоть, заставив велоцираптора издать громкий, закладывающий уши звук. Он наконец прихрамывает на лапу, становясь менее ловким. Застрелить, может, и смогут, но на это явно уйдёт слишком много запасов. Диего подбирает с пола пластмассовую дугу от инкубатора и швыряет в сторону, как регби собаке; сломанная деталь взлетает в воздух, бликом отражается в глазах древней твари.       Человеку не тягаться с теми, кто господствовал на земле за миллионы лет до них.       Страх неудержимостью появляется откуда-то глубоко изнутри — из самой пропасти полыхающего нутра. Указательный палец вжимает курок в пистолетное тело, дуло ревёт снова, снова и снова, как огнедышащий дракон, плюётся раскрученным свинцом. Мысли перемалываются друг с другом, превращаются в жидкую кашицу; единственная задача — выжить.       Выжить самому, выжить остальным.       Гонка.       — В лес! — командует Дилюк на улице. Кэйа хочет возразить — в самом деле, какой, к чёрту, лес, когда раптор — проворный хищник, способный ловко лавировать между густых зарослей? Но, видя чужой воинственный настрой, закрывает рот, стремительно побежав следом. Большая его часть доверяется — доверяет и свою жизнь, и жизни своих людей, которые тут оказываются именно по вине Кэйи.       Лёгкие горят. По горлу катится расплавленный огонь — магма, вырвавшаяся прямиком из пробудившегося вулкана. Сделать полноценный вдох не выходит, сосуды, испещряющие грудь, ссыхаются, не пропуская внутрь себя. Глухой, сиплый кашель рвётся изо рта — Диего сгибается, уперевшись ладонями в свои колени, и судорожно пытается прийти в норму. Тревога — липкая, холодная, как ледяной кинжал, чьё остриё нарочито медленно скользит вниз по натянутому позвоночнику. Пронизывающие морозом капли превращаются в крупную дрожь, колотящую тело, переполненное адреналином, изнутри.       Пот скатывается крупными жемчужинами по лицу.       Лес смыкается, окружает — Кэйа крутится на пятках, осматривается; его немного ведёт в сторону от усталости и нехватки кислорода, покачивает, как тонкую ветку. Он теряет счёт времени — не знает, сколько они бежали, куда глядят глаза, лишь бы только уйти от проворной пасти; не знает, каким чудом удаётся оторваться.       — Все целы? — спрашивает он между попытками отдышаться.       — Кажется... — неуверенно тянет Мигель.       — Пока целы, — вяло посмеивается Диего, а затем резко вскидывает голову. — Стойте. А где Отто? — вдруг огорошивает вопросом, а его лица касается отпечаток обеспокоенности. Кэйа хмурит брови, выглядя, как насупившаяся грозовая туча, оглядывается вокруг ещё раз. Вот Диего, всё ещё опирающийся руками на свои колени, вот Мигель, привалившийся к широкому стволу многолетнего дерева, вот сипло дышащий Дилюк.       — Что? — смугловатое лицо Мигеля удивлённо вытягивается. Он бегло смотрит по сторонам в надежде, что пропажа окажется где-нибудь рядом. — Он же... он же рядом бежал всё время. Я точно это помню, — голос становится растерянным, как у птенца, выпавшего из гнезда.       — Отто! — громко зовёт Кэйа, позволив сорванному бархату заструиться между богатых папоротников — тронуть их, пушистых, словно заглядывая под каждый в надежде обнаружить там пропажу. Но ответа не поступает — и самого Отто не видно. Страх — нечеловеческий ужас, заставляющий волоски подняться дыбом, а кожу покрыться мурашками. В голову невольно заползают самые страшные картины: может быть, раптор оставил их в покое именно потому, что смог схватить добычу?       Надежда — рассыпавшийся песочный замок.       Нет. Нужно мыслить холодным разумом, не поддаваясь захлёстывающим эмоциям. Если бы Отто был схвачен, они бы наверняка услышали крик, полный боли. Значит, это не так, и он должен быть в порядке. Тем более, Мигель прав — он бежал рядом. Динозавр не смог бы незамеченно и бесшумно подкрасться.       Адреналин продолжает колотить тело.       Ситуация, в которой они оказываются, достаточно необычна. Во всяком случае, вряд ли в серой повседневности люди убегают от велоцирапторов. В такой критичной ситуации немудрено случайно разделиться — нырнуть чуть в сторону, слыша только оглушительный рокот собственной крови в висках, и ни в коем случае не останавливаться. Страх бывает куда сильнее, чем здравый рассудок — в час шипящей опасности любой человек может свернуть не туда.       Решение напрашивается только одно. Не самое, возможно, идеальное, но лучше, чем совсем ничего.       Ответственность сдавливает горло.       — Нужно вернуться, — шмыгает Кэйа носом.       — Нельзя, — отрицает Дилюк. — По пути обратно мы снова можем напороться на раптора — и уже не факт, что на одного. Тебе, смотрю, совсем жизнь не мила?       Кэйа поднимает на него тяжёлый взгляд. Злость — её жаркая искра — зарождается в грудной клетке, опутывая паучьей сетью рёбра. Проклятый Уильямс, который дал оружие, но оно слишком малого калибра, чтобы нормально пробить настолько толстую шкуру — и это у сравнительно небольшого размера динозавра! А если бы не посчастливилось наткнуться на настоящую махину? И проклятый Дилюк, из-за которого они так глупо потеряли своего человека, сиганув в самую густоту леса. Дыру в заборе — огромную обугленную брешь — они миновали достаточно быстро, оказавшись на той стороне, куда точно людям путь заказан.       Нужно было всё-таки его вырубить и бессознательного утащить на вертолёт. Кэйа как знал — как, чёрт возьми, чувствовал! Дилюку мало забраться в клоаку дьявола самому — и он решает затянуть других.       — Мигель, — игнорирует его Кэйа, — можешь примерно сказать, где мы сейчас?       Ответом служит ещё более растерянный взгляд. Он мнётся, неловко взъершив тёмную копну волос на затылке.       — Извини.       — Нужно смотреть по карте, — подхватывает Диего. — Примерное направление, в каком бежали, знаем. Ориентировочно сообразить возможно, но нужно хотя бы немного времени... сходу нельзя сказать.       Кэйа задумчиво кивает.       — В теории, можно попытаться и правда выйти назад. Мы наверняка здорово наследили, а почва здесь во многих местах мягкая от тропических дождей. Она как следует не везде просыхает, солнце сквозь кроны не очень хорошо попадает. Но это лишь предположение, — Мигель пожимает плечами.       Голова начинает гудеть. Им по-любому нужно искать путь назад — обратно к забору, а не оставаться среди истинно дикой местности. Вдалеке слышен протяжный, гулкий звук, а ему вторит ещё один — и нет ни малейшего желания проверять, хищники это или нечто более безобидное. Кэйа кончиками пальцев трёт переносицу.       — Нельзя возвращаться, — упрямо повторяет Дилюк.       Всё же, наверное, злиться на него сверх меры нет никакого смысла. Каждый из них переживает за своих людей и, если говорить совсем откровенно, каждый пошёл бы на такую дурость, как сунуться в самое-самое пекло, лишь бы только проверить, не осталось ли кого живого. Даже сейчас ситуации в чём-то до смешного схожи — и Кэйа порывается вернуться, отыскать заплутавшего Отто.       Кривая усмешка сама рассекает губы. Но злость — едкая, как кислота, дымящаяся и разъедающая, всё равно начинает кипятить кровь.       — Мы обязаны найти Отто, — огрызается Кэйа. Он делает несколько шагов навстречу, опасно приближается, готовый вступить в смертельную схватку — рвать голыми руками.       — Да послушай-       — Нет, — наседает ещё больше Кэйа, — это послушай ты. По-твоему, мы в игры играем? Или твой героизм сдулся? Всё это, — окидывает округу рукой, — случилось именно по твоей вине, Дилюк. Я с самого начала предупреждал, что нечего и некого искать в лаборатории, — распаляется сильнее, — но когда ты слушаешь хоть кого-то, кроме себя? — поджимает губы, сделав паузу. Горечь — вязкая, как болотная тина, тошнотворная, собирается на языке. — Отто реальный человек — живой, в отличие от твоих призраков.       Дилюк скрещивает руки на груди, сжав губы в тонкую и напряжённую линию. Кэйа замечает на его лице небольшую россыпь веснушек, ставших ярче из-за постоянного тропического тепла. Ярость — едкость, разъедающая всё, чего коснётся. Она перемешивается со страхом потери — такой сильной и головокружительной, рвано выстукивающей внутри рёберной клетки. Кэйа — тот, из-за кого остальные здесь оказываются, и он не может позволить себе, чтобы хоть кто-то пострадал, а уж тем более умер. В Сан-Хосе Отто ждёт семья — живого, улыбающегося, любящего.       — Это не просто призраки, — закипает в ответ Дилюк, — это — мои коллеги. Люди, с которыми я работал, разговаривал, жил. И я тоже должен был убедиться.       — И как, — холодно хмыкает Кэйа, — убедился?       Дилюк открывает рот, чтобы выплюнуть что-то желчное, врезающееся болючим уколом, но Кэйа, крутанувшись на пятках, отворачивается. У него нет ни малейшего желания слушать, что же он скажет — в любом случае оно породит только новый конфликт, набирающий всё большие обороты. Доисторические джунгли — не место для ссор. Вот как выберутся отсюда — вот тогда Дилюк сполна услышит всё, что Кэйа о нём и думал, и думает. Нельзя быть таким твердолобым.       — Кэйа, — Диего поднимает голову к небу, тусклыми лазурными вкраплениями проглядывающемся между высоких деревьев, — начинает вечереть.       Первая рыжина трогает дневную синеву, примешивается к ней, как краска; мандариновые облака — пушистые и покрывающиеся первыми тенями, что готовятся упасть на землю прямо с громадной высоты. Здесь, на островах, темнеет достаточно быстро; Кэйа сжимает зубы до боли. Искать путь обратно в потёмках — ещё большая дурость, чем отправиться в разворошенный динозаврами пункт разведения. Они даже не успеют добраться до границы, где высокая сетчатая стена разделяет первобытную дикость и человеческие постройки.       Кэйа невесело усмехается уголком губ.       Ночевать в лесу, который наполняют доисторические монстры, в его планы уж точно не входило.