Все наши завтра

      Кэйа подскакивает на месте, упёршись ладонями в холодную и сухую землю. Пальцы слегка зарываются в тёмную почву, которая толком так и не нагревается за ночь от их тел — мелкие крошки забиваются под короткие ногти, которые точно придётся долго и противно чистить. Сердце, сорвавшись с тихого и неспешного ритма, подрывается на месте. Грохочет, напуганное, велит суматошно озираться по сторонам — кончиком языка Кэйа облизывает пересохшие губы и вертит головой. Их окружает всё тот же могучий ствол полого, иссохшего изнутри дерева, в котором удалось найти ночлег.       Дыхание сорванное. Быстрое. Хаотичное. Он не заметил, как задремал после изматывающей бессонной ночи; не заметил, как глаза в какой-то момент сами собой сомкнулись, а разум, всё это время пытающийся найти правильный выход из сложившейся ситуации, покрылся туманной дымкой небытия.       Мигель несколько раз растерянно и сонно моргает и, переглянувшись с тоже проснувшимся Диего, чешет в затылке. Чуть вьющиеся тёмные волосы оказываются взлохмачены ещё больше, а в одной из тонких закручивающихся прядок торчит сухой лист.       Земля сотрясается ещё раз. Как землетрясение, как расхождение земных плит, между которыми — плещущееся море магмы, стремящейся толчками попасть наружу — разлиться и сжечь всё, превращая тропическую сырость в безжизненный пепел. Но непонятная тряска исчезает так же быстро, как и появляется; затихает, чтобы внезапностью настичь снова — повторяется, проносясь по телу мелкой и липкой дрожью; ползёт по позвоночнику, царапает, оставляя алые хвосты.       — Будьте тише, — шепчет Кэйа и трёт уставшие от напряжения глаза пальцами. Под веками будто насыпан песок, разрывающий тонкие линии сосудов. Вибрация от чьего-то движения неторопливая, прогуливающаяся, но она продолжает приближаться на опасное расстояние, словно стремится одним махом заглотить и дерево, которое совсем скоро рухнет, и их вместе с ним.       Это что-то явно очень тяжёлое. А если тяжёлое — значит, большое, если не огромное. Они сейчас находятся в лесу, сюда вряд ли протиснутся безобидные гиганты. Их место где-нибудь на лугах, где простор ласковым ветром щекочет могучую спину, а не среди множества деревьев, где тяжело развернуться. Однако что-то всё же сюда пролезло. Не раптор, понимает наверняка Кэйа, те — слишком быстрые и лёгкие. С них станется и совсем незаметно подкрасться.       Мигель осторожно подползает к крупной прорехе в коре, сквозь которую и получилось забраться внутрь. Мох, мягкой подушкой расползающийся по мёртвой коре дерева, заглушает неловкие движения. Смягчает их. Мигель не высовывается наружу целиком, только аккуратно выглядывает, пытаясь взглядом зацепиться за громоздкую тушу, проходящую, кажется, мимо. Дилюк тихо шипит и, цепко схватив любопытного Мигеля за край футболки, рывком тянет обратно — он неловко заваливается назад, а туша снаружи замирает на месте и поднимает массивную голову на тихий звук.       — Совсем ополоумели? — Кэйа читает по покусанным губам Дилюка беззвучную ругань, а затем коротко кивает в знак благодарности. Сам бы он не успел подобраться к Мигелю и втащить обратно, чтобы не маячил свежим куском мяса. — Смотрите отсюда и ни в коем случае не высовывайтесь.       Диего вздрагивает.       За пределами хлипенького укрытия, которое наверняка можно разнести за пару сильных толчков-ударов, наконец целиком виднеются мясистые лапы. По-настоящему большие, продавливающие рыхлую от влажности землю и оставляющую на ней глубокие следы; не менее массивные бёдра перетекают в длинное тело с толстым, отъетым брюхом. Тираннозавр забавно шевелит маленькой передней лапкой, вживую кажущейся на фоне такой туши истинно смехотворной. Он, услышавший сторонние шорохи, пристально осматривается; шумно принюхивается, как собака, раздувает ноздри. Передняя часть морды испачкана в свежей крови, блестящей в лучах солнца, падающих сквозь густые кроны. Тварюга совсем недавно кем-то отзавтракала — и далеко не факт, что наелась.       Становится жутко.       Одного укуса достаточно, чтобы мигом лишить человека жизни. Если Кэйа не ошибается, это всего лишь подросток — доводилось ему пару раз видеть на Сорне взрослую самку размером с хороший, добротный дом. Её пасть могла не просто перекусить человека, а заглотить целиком. Он криво ухмыляется, продумывая в голове возможные варианты спасения, если тварюга всё же направится сюда, но в голову, увы, пока не приходит ничего толкового.       Смотреть на ти-рексов на Нубларе Кэйе нравилось в разы больше. Он лично проверял систему безопасности в их вольерах раз в месяц-два, и был уверен, что существо не прорвётся за ограждённую территорию. А здесь... здесь нет сдерживающих оков.       Жутко вдруг осознавать свою человеческую маленькость и беспомощность. Не в правилах Кэйи страшиться и бояться, но понимать, что они находятся в заведомо проигрышном положении, всё равно пугающе.       Тираннозавр приоткрывает пасть, обнажая длинные, острые зубы, а из его глотки раздаётся глухой звук, похожий на сломанный гудок.       — Она не голодная, — едва слышным шёпотом рассказывает Дилюк. — Если поймёт, что на её территории никого нет, уйдёт.       Кэйа осуждающе на него смотрит: а если не поймёт, то кого-нибудь точно задесертит.       Диего шумно сглатывает от волнения, иглами пронизывающего тело. Один неловкий звук — и уже насторожившаяся древняя тварь обратит на них своё внимание. Бежать отсюда некуда — из ствола дерева ведёт только один путь наружу, прятаться внутри вариант плохой — такая огромная морда точно сумеет сцапать. Разумеется, можно попробовать отстреляться. Пули ещё остаются, единственная помеха — толстая шкура, которую не факт, что удастся пробить. Если раптору было почти нипочём, то что уж говорить о тираннозавре, чья кожа — истинная броня из сети чешуйчатых пластин?       Кэйа проглатывает очередное ругательство сначала на Уильямса, а затем на Дилюка. Если бы не они, то Кэйа со своими людьми сейчас бы проводил привычное рутинное утро под солнцем Коста-Рики. Уж точно никто бы из них не думал, как спастись от древнего хищника, чьё место быть окаменелыми костями, а не бродить по земле.       Глаза болят. Он толком и не спал всю ночь — терзался мыслями, бесконечно думал, как поступить дальше. Как сделать всё правильно, так, чтобы никто не пострадал и все в целости выбрались с этого проклятого острова. Думал, как найти Отто, а затем тревожился, что уже слишком поздно; пытался подбодрить себя, дав мысленную пощёчину, но раз за разом впадал в ядовитую меланхолию. Дилюку стоило более подробно изложить всё, что произошло в лаборатории, и тогда бы стало ясно, что спасать некого: только себя бросать прямо в хищную пасть. Тягаться с динозаврами — дурость, считает Кэйа, слишком неравные силы. Уильямс явно не особо хорошо разбирается в них, иначе бы точно снабдил более надёжным оружием. Шальная пуля не ровня челюстям, способным смыкаться с силой в несколько тонн.       Кэйа фыркает. Безопасность Нублара очень и очень сильно страдает. По-хорошему человеческие зоны от диких должны отделять несколько систем, а не только хлипенький забор под напряжением. В идеале — эти самые системы не должны зависеть друг от друга, чтобы, в случае отключения одной — обязательно работала другая, и только за этим всем стояла бы резервная. Возможно, данные технологии были хороши много лет назад. Но, судя по всему, никто толком не удосужился нормально их обновить, тем самым подставляя работающих здесь людей под удар. Безопасность на Сорне на несколько голов выше — может, потому, что туда регулярно приезжают важные шишки. А здесь практически забытый остров, годящийся только для разведения.       Кэйа бросает ещё один сложный взгляд на Дилюка. Насколько же тяга к науке у него заглушает здравый рассудок? Только полный кретин мог не знать и не понимать, что Нублар, как его ни крути и в какую сторону не поворачивай, опасное место. А Дилюк, увы, к кретинам не относится.       Какими же ветрами его вообще занесло сюда? Три года назад, во всяком случае, Кэйа не помнит огромного рвения в эти недружелюбные к человеку места. Дилюк сидел в своей лаборатории на Сорне, забывая, что за её пределами тоже есть жизнь — и она до того реальная, что можно подойти и потрогать руками. Буквально.       Что там динозавров выращивать, что здесь — разницы, кроме всё той же безопасности, никакой.       Кэйа устало трёт переносицу и совсем не замечает на себе ответный взгляд — жаркий, пронизывающий, тёмный, как вулкановы недра. Сложный.       Тираннозавр ещё раз шумно принюхивается, а с его пасти свисает нить слюны, окрашенная в тёмно-красный. Пружинит несколько раз, подпрыгивает, но срывается и несётся кровавой каплей. Она разбивается о лист молодого папоротника — оставляет алый след на зелени и быстро стекает на землю. Мигель замирает и, кажется, перестаёт даже дышать, будто боится, что тварюга то ли услышит, как колотится сердце в груди, то ли унюхает десерт, услужливо сидящий в тупике. Диего кладёт ему ладонь меж лопаток, но движения его тоже осторожные и медленные.       Древнее существо, к счастью, никак не заинтересованно умирающим деревом — отворачивается и неспешно уходит, перекатываясь с одной мощной лапы на другую. Кэйа вслушивается в постепенно отдаляющиеся шаги — земля прекращает дрожать, словно раскалывающаяся, снова становится молчаливой и хранящей на своей поверхности ещё совсем свежие отметины-следы. Облегчённый выдох вырывается изо рта сам собой.       — Давайте выбираться отсюда, — прокашливается он в кулак, чувствуя, как в горле першит от сухости.       — Полностью поддерживаю, — оживает Мигель, вздрогнув. Несколько раз моргает, пытаясь переварить только что произошедшее — устаканить всё в голове, в том числе и живого тираннозавра, которого все нормальные люди видят в медиа и книжках. И точно не вживую, лихорадочно гоняя мысли, как бы не оказаться попробованным на огромный зуб. — И что твои руки делают на моей спине? — хмуро поворачивается он к Диего, удивлённо вытянувшемуся в лице.       — Добрый дядюшка Диего пытался успокоить тебя, — Диего корчит смешную рожицу и медленно поднимает руки над головой, будто на него смотрит голодное дуло. Воспользовавшись потерей бдительности, он выхватывает пожухлый лист из чужих волос. Мигель тихо шипит от боли, когда Диего случайно дёргает тонкую прядку. — Чёрт! Совсем с ума сошёл? — ругается на испанском и ладонью приглаживает растрёпанные кудри.       Но Диего, пожав плечами, машет перед его смуглым лицом листом.       — Ты должен мне спасибо сказать!       — За что? — скептично хмыкает Мигель. — За то, что пытаешься снять с меня скальп?       Диего глупо моргает, обрабатывая каждое слово, прилетевшее точно в лицо:       — То есть, теперь это так называется?       Мигель же ещё раз хмыкает, а затем, тихо прокряхтев из-за занемевших коленей, вылезает наружу. Кэйа пропускает всех вперёд и только потом выскакивает из хлипкого ночлега сам — пристально оглядывается по сторонам, вслушиваясь в окружающие звуки. А они такие... непривычно привычные, что становится странно до изморози, пробежавшей по коже. Птичий крик смешивается с гортанным гулом, пронёсшимся волной по округе.       А что, если ти-рекс вернётся?       — Не вернётся, — складывает руки на груди Дилюк, прочитав по сложному выражению лица Кэйи мысли. — Как я и сказал: она только поела. Мы особого интереса не представляем.       Кэйа раздражённо дёргает уголком губ.       — Да что ты? — закатывает глаза. — То-то ты так прилип к земле. Я уж было чуть с папоротником не спутал.       — Мне, по-твоему, нужно было во весь голос орать, что где мы?       — Ну, — Кэйа строит рожицу, — если бы не ты, мы бы вообще в такой ситуации не оказались. Давай будем реалистами и наконец это признаем.       Дилюк сжимает руки в кулаки. Закипает, загорается, как фитиль динамита — только неизвестно, насколько он длинный; неизвестно, когда взорвётся, окропляя всё рвущим на куски пламенем. Кэйа хмыкает, поворачиваясь к нему наконец лицом — и знает, что Дилюк не признается. Не вслух. Точно не сейчас. И точно не ему.       Мигель нарочно громко вжикает молнией на рюкзаке, выуживая из неё две бутылки воды.       — А тут есть где-нибудь недалеко река? — спрашивает он с выраженным испанским акцентом.       Дилюк переводит дыхание.       — Да, должна быть, — задумчиво прикусывает губу. — Недалеко от ограждения был ручей. Есть, конечно, и река, и озеро, но нужно углубляться дальше в сердце острова.       — Ещё дальше в дебри мы точно не пойдём. Даже боюсь представить, какие твари тут ещё охотятся. А вот попытаться вернуться тем же путём — весьма вариант. Только там можно отыскать хотя бы следы Отто.       Диего согласно кивает, забирая из рук Мигеля открытую бутылку с питьевой водой.       — Возвращаться плохая идея, — продолжает гнуть свою линию Дилюк. — Раптор всё ещё может быть в тех окрестностях.       — Да-а, — тянет Кэйа, — и что ты, светоч современной науки, предлагаешь? Прикончим пару-тройку какой мелочи, оденемся в шкуры динозавров и будем скакать по деревьям?       — Ты не отступишься от идеи вернуться тем же путём, верно? — цыкает Дилюк. Видимо, вся его несносность проявляется именно рядом с Кэйей — стреляет в него, как автоматная дробь.       Кэйа подставляет руку под горлышко бутылки. Свежая и чуть прохладная вода натекает в ладонь крохотным озерцом, а затем разбивается о лицо — блестит крупными и стремительно тающими жемчужинами. Невероятная растрата ценного ресурса, но, кажется, если он сейчас не умоется, то точно никак не взбодрится. Живот тихо, но неприятно урчит. Сейчас Кэйа с огромным удовольствием взял бы и отвратительно горький кофе, какой любит пить Розария, и пресный бургер из киоска рядом с офисом. Всё лучше, чем ничего. Но как назло вспоминается бедное кафе на отшибе Сан-Хосе. Он бы сейчас, наверное, всё отдал за ещё одну божественную олья де карне!       — Но ты же не отступился, когда я говорил, что в лаборатории ловить нечего, — огрызается Кэйа и, отплёвываясь от капель воды, резковато оборачивается через плечо. Дилюк морщит нос, зачёсывая влажную рыжину назад. Прядки очаровательно закручиваются волной, а у Кэйи встаёт ком поперёк горла. Солнечный свет тускловато пробивается сквозь кроны и падает аккурат на Дилюка, чей профиль — точёная фигура, а волосы в таком свете кажутся разгорающимся пламенем. Под рёбрами ворочается что-то противное и никак не желающее с концами умереть.       Дилюк вскидывает голову; облизывает приоткрытые губы, снова смотрит в ответ — так же долго, тягуче. И одними лишь губами шепчет отчётливое: «мудак».       Кэйа криво ухмыляется. Он, конечно, мудак — история давно известная, но Дилюк уже второй раз за короткое время забывает, что и сам такой же. Может, в нём и градуса мудачести куда больше, чем в Кэйе. В их печальной истории невиновных точно нет.       — Кэйа, — низко зовёт Дилюк, а у Кэйи мелкая дрожь спускается по спине. Отнюдь не от страха. — Тебе явно будет проще жить, если перестанешь меня во всём винить.       Он вздрагивает. Открывает рот, но подходящие слова так и не находятся, разбиваясь в голове на оскольчатое месиво. Только раздражение — глухая злость — начинает полыхать сильнее. Дилюк, этот сукин сын! Как будто совсем не видит своих косяков!       Кэйа в несколько шагов оказывается совсем рядом с ним. Диего переглядывается с Мигелем и пожимает плечами, брызжа себе на лицо ещё горсть воды. А Дилюк глядит упрямо, гордо. Непоколебимо.       — Я могу хотя бы признать свои ошибки, — тихо, но чётко проговаривает Кэйа. — В отличие от некоторых.       — В отличие от некоторых, — не остаётся в долгу Дилюк, — я умею разговаривать и решать возникающие проблемы словами через рот.       Его слова превращаются в хлёсткую пощёчину, от которой призрачно горит щека. Кэйа морщится, на мгновение задохнувшись; в глазах Дилюка нет ответа на вопрос, всплывающий в голове, там — буйство пламени и засасывающая чернота. Понять бы, какие мысли сидят в этой голове — прочитать их и не обманываться. Дилюк совершенно точно не имеет в виду события трёхлетней давности, которые развели их по разные стороны, а если даже и имеет, то это не больше, чем нелепый способ укора. Кэйа не берётся анализировать и додумывать невесть что. Он просто жутко не выспался, из-за чего и кажется... всякое.       Три года, в конце концов, срок достаточно большой.       — Если бы я не умел решать возникающие проблемы, — цокнув языком, говорит Кэйа быстрее, чем обдумывает каждое неосторожное слово, — то на тебя половину жизни не угрохал бы.       Дилюк щурится. Как лев, пришедший на охоту и уже готовый выпрыгнуть из засады.       — Ты меня никогда и не понимал.       Конечно — он же не древняя зверюга, куда ему до чертогов разума Дилюка. Кэйа ещё раз раздражённо дёргает уголком губ, а на языке разливается едкая горечь. Ядовитая, разъедающая кислота, связывающаяся в одно слово за другим. Дилюку хочется наконец так много всего высказать, выплюнуть в его красивое, отрешённое лицо, но Кэйа сам себя одёргивает. Это всё дела давно минувших дней, нет никакого смысла поднимать сейчас старые обиды, зияющие в душе незарастающими брешами.       К тому же, сейчас не время для ругани. Уж точно не в доисторическом лесу, где на них в любой момент может наткнуться крупная и достаточно голодная рыба, чтобы устроить очередную погоню. От раптора удалось сбежать одним лишь чудом — и Кэйа не хотел бы проверять, сколько удачи у них за пазухой. Второй раз может не повезти.       В первую очередь нужно думать про Отто.       Где он сейчас? Наверняка чудовищно напуган — нет никого из своих людей, вокруг — лес, кишащий миллионы лет назад вымершим. Кто здесь может охотиться ещё, кроме тираннозавра и рапторов?       — Кроме раптора и тираннозавра, мы успешно воссоздали дилофозавра, спинозавра и компсогната, — прокашливается Дилюк, меняя тему на свою излюбленную, и отвечая на вопрос, незаметно сорвавшийся с языка. — В южной лаборатории, которая построена на скалистом водопаде, выведен птеранодон. Но это было давно, — задумчиво мычит. — В последние несколько лет они работали над кецалькоатлем.       — То есть, — Мигель давится глотком воды и закашливается до влаги, выступившей на глазах, — нам ещё и на небо поглядывать стоит?       Дилюк отрицательно качает головой.         — Нет, они живут в закрытом птичнике. Даже без электричества он остаётся герметичным.       — Это при хорошем обслуживании, — вмешивается Кэйа. — А у вас здесь допотопные технологии.       — Птичник недавно проходил техобслуживание, — мрачнеет Дилюк.       — Недавно — это, подскажи, когда? Лет двадцать назад?       — Полгода назад, прекрати придираться к каждому моему слову.       — В других лабораториях, так понимаю, выводились другие хищники? — Диего убирает практически опустевшую бутылку с водой обратно в рюкзак и наспех перетягивает отросшие светлые волосы в пучок на затылке. Мигель стреляет взглядом по выбритым вискам. — И что в итоге стало с этим кеталь... кецаль... короче, — угрюмо хмурится, — что с этой штукой?       — Да, всё так, — подтверждает очевидную вещь Дилюк. — Сорна поделена на сектора, каждый закреплён за пунктом разведения, стоящим на её территории. Мы выводим разные виды — некоторые в дикой природе никогда не пресекались. Остальные лаборатории, насколько я знаю, сейчас временно не действуют — их или перестраивают, или что-то такое. Мы остались единственными людьми на острове, чтобы за ним присматривать. А программа по выведению кецалькоатля тоже не была завершена полностью — не могли найти, чьей ДНК заменить отсутствующий ген.       — Вы говорите, что выводили разные виды... — хмурит брови Мигель. — Так-то оно понятно, что все динозавры не одинаковы. Они с разных континентов?       — С разного времени, — поправляет Дилюк. — Сейчас наука склоняется к тому, что следует выводить животных из одного периода, но когда парк только создавался, а генетики смогли добыть древнюю ДНК из комара, подобные вопросы мало кого интересовали, — складывает руки на груди. — Таким образом получилась солянка из всего мезозоя. Тираннозавры в природе были едва ли не единственными и главными хищниками во всех возрастных группах. И, судя по окаменелостям, серьёзные стычки у них были только с дакотарапторами и с нанотираниусом, — Кэйа закатывает глаза, а Дилюк, заметив это, коротко хмыкает. — И то, существование последних пока что ставится под сомнение.       Кэйа громко хлопает в ладоши, привлекая наконец внимание к себе. Если Дилюка не остановить, то он так и будет бесконечно трепаться о древних тварях и деле всей своей жизни. Будь они в другой — более безопасной — обстановке, Кэйа с удовольствием дал бы ему возможность заговорить Диего и Мигеля настолько, что они динозавров будут вспоминать с содроганием.       Он натянуто улыбается:       — Может быть, доктор проведёт лекцию после того, как мы найдём Отто? — окидывает всех быстрым взглядом, выразительно задержавшись на Дилюке. В воздухе каплей повисает напряжённое, потрескивающее электричеством молчание. — Возражений нет? Вот и чудесно, ноги в руки и пошли.

***

      Увы, карта нисколько не помогает сориентироваться в открытом пространстве. Вчера никто толком не разбирал дороги, не оставлял тех же зазубрин на коре встречающихся деревьев, чтобы потом вышло найти дорогу назад. Всё, что у них сейчас есть — ворох догадок. Диего уверенно говорит, что они не сворачивали и бежали точно по прямой, а Мигель — что Отто всё время был точно за ним. Непонятно, в какой момент он пропал, и почему так случилось. Разумеется, убегали они не точно друг за другом, держа и не нарушая строй, но плюс-минус все рядом.       Ещё одно подтверждение тому, что, если бы раптор схватил Отто, был бы крик. Звук. Хоть какой-то — даже находясь в оцепенении от ужаса, никто не будет молчать, когда его жрёт динозавр.       Может, Мигель не заметил, как Отто немного отстал? Это единственное логичное объяснение загадочного исчезновения. Практически дикий лес, в котором нет человеческих благ, единственный выход — сигануть куда глаза глядят. Потом, оказавшись в относительной безопасности, понять, что отстал от остальных. Кэйа же уверен, что они пробежали не очень далеко от забора. Не будь вокруг динозавров — можно было бы покричать, и это здорово упростило бы поисковое дело.       Если на местоположение Дилюка изначально были хоть какие-то наводки, с чего можно и стоит начать, за что хвататься теперь? Если бы он не заупрямился, снова кусает губы Кэйа, они все уже были бы в цивилизованном мире среди людей.       Голова пухнет от обилия мыслей. Чувство вины — колючее, с каждым часом всё сильнее оборачивающееся вокруг шеи. Шипы вонзаются в плоть, вгрызаются в неё, как огромные зубы, проливая первые капли терпкой киновари, а они, падая, шипят и дымятся кислотой. Кэйа, возможно, и остаётся внешне холодным, как вековые ледники, но внутри, где под бронёй бьётся нежное и уязвимое, продолжает без остановки корить себя — нужно было соглашаться на авантюру Уильямса и ехать сюда с его людьми. За них бы, вероятно, так сильно сердце не боялось и не сжималось, как за своих. Единственной проблемой стало бы только то, что на чужаков особо не положишься и всегда будешь держать в голове запасной план, как бы не сдохнуть самому и не угробить Дилюка.       Наспех съеденный сухой паёк встаёт поперёк горла.       Кэйа не должен был втягивать в это других. Правильнее всего было бы поехать одному. Он сжимает руки в кулаки, переступая через длинную, угловатую корягу. Понимает, что сейчас сделанного не изменить. Зря он терзается — делу не поможет. Внутри закручивается тошнотворная буря. Ураган.       Мигель и Диего, перейдя на родной испанский, тихо обсуждают свои планы по возвращении в Коста-Рику — строят их, как возводят небоскрёбы, царапающие небо. Розария, если бы только видела эту идиллию, непременно предложила бы сфотографировать на память потомкам. Слушая их тихую болтовню и прикрыв глаза, на мгновения можно вернуться в офис, прогретый тропическим солнцем.       О том, что вокруг — лес, полный чудовищ, напоминает только головокружительно чистый и богатый кислородом воздух. Кэйа делает глубокий вздох — и его слегка ведёт в сторону, но взять над своим же телом контроль удаётся, к счастью, сразу же.       Кэйа отсчитывает от нуля до десяти и поправляет на голове очки, начавшие съезжать.       Находиться здесь... не по себе. И дело даже не столько в динозаврах, сколько в Дилюке. Странно снова слышать его ровный голос, переворачивающий внутри всё, странно идти рядом; странно поднимать голову — и видеть его реального, корчащего привычные гримасы. Странно ловить на себе его взгляды. Навевает старые и уже похороненные воспоминания — поднимает их, как мертвецов, заставляет вытянуть костлявые руки из-под земляной толщи, а затем раскопать могилу и вылезти целиком.       Кэйа предпочёл бы не вспоминать. Не потому, что то время — кромешная тьма, а потому что каждая картинка — ослепляюще яркая и заставляющая под рёбрами тянуть. Они с Дилюком, в конце концов, не должны были пересекаться снова. Судьба развела по разным дорогам, по разным странам, и так оно должно было оставаться. Мёртвое должно оставаться мёртвым, а не восставать с воем; не тревожиться вновь, а тлеть глубоко и рассыпаться от времени.       Голова, кажется, с секунды на секунду разлетится. Они не разговаривают всю дорогу — и, наверное, если откроют рты, то снова вцепятся друг в друга колкими словами. Застарелые обиды — так и не зажившие, не затянувшиеся раны, и сейчас они снова сочатся, мокрые. Напоминают о себе, напоминают о невысказанном, о наболевшем — о том, что так рьяно рвётся наружу, но продолжает всеми силами удерживаться. Это дела давно минувших дней, нет никакого смысла идти на поводу у своих же эмоций. Они сейчас отыщут Отто, а потом уберутся восвояси. Да, именно так, а там Кэйа передаст Дилюка в руки Уильямса, получит оставшуюся сумму, и вместе со своими парнями уедет обратно в Сан-Хосе. Он снова и снова повторяет про себя идеальный план.       А в том, что случилось три года назад, Дилюк виноват сам, считает Кэйа. Но он никогда не умел толком признавать свои же ошибки — хоть что-то всегда остаётся неизменной переменной.       К ручью же получается выйти достаточно быстро. Иссыхающая речушка — мелкая совсем, крупные камни выглядывают из воды, как пучеглазые глаза, смотрящие за каждым шагом. Карта, уже успевшая потрепаться в рюкзаке, говорит, что они вроде идут правильно. Да, разумеется, отклонились от вчерашнего маршрута, но всё равно верное направление. Если никуда не сворачивать, то совсем скоро должен показаться забор-сетка, а там и лаборатория, и целиком знакомый путь обратно. Журчание воды — тихое и мерное, никуда не спешащее — заглушает их неосторожные шаги.       Диего вертит головой по сторонам.       — Пока ничего хищного не вижу.       — Зато хищное может видеть тебя. В любом случае давайте осторожнее.       Нет никаких гарантий, что Отто побежал именно в эту сторону. Но они убьют двух зайцев одним выстрелом: и посмотрят, нет ли каких следов, и наберут воду в бутылки. А потом двинутся туда, где пробегали вчера. Мигель говорит, что примерно понимает нужное направление. Дождя не было, влажность тут достаточно большая — он наступает на голую землю, приятно обрамлённую невысокой травой, и оставляет достаточно очерченную вмятину от ботинка. Все следы должны хорошо сохраниться.       Кэйа задумчиво смотрит на ручей — на то, как вода, не останавливаясь, стекает крохотным водопадом. Каменная порода успевает сточиться, стать гладкой и обрасти неспешно колыхающимися водорослями.       — В ручье же, надеюсь, не водится какая-нибудь древняя зараза?       Дилюк смиряет Кэйю нечитаемым взглядом.       — Как не водится? Специально для тебя выводили, — кивает он со всей серьёзностью. — Пей на здоровье и не обляпайся.       Кэйа закатывает глаза. Что за невыносимый человек!       — О, солнце, — ехидничает он в ответ, — я так польщён, что ты ни на мгновение обо мне не забывал.       Вода прохладная. Влага прозрачными бисеринами прилипает к пальцам, дрожит и скатывается обратно; по глади расходятся небольшие круги ряби, быстро растворяющиеся в течении. В идеале, конечно, набрать полную бутылку и бросить в неё обеззараживающую таблетку — не потому, что Кэйа верит в глупости Дилюка, а потому, что человеческий желудок явно не привык к таким природным изыскам. Кроме того, никто знать не знает, что в этом ручье успело побывать. Получить расстройство живота, когда вокруг бродят древние ископаемые, хочется меньше всего.       — Эй! — из мыслей вырывает громкий оклик Мигеля. — Идите сюда!       Кэйа вопросительно вскидывает брови, повернувшись на встревоженный голос — Диего и Мигель стоят ниже всех по течению, аккурат там, где вода огибает большой валун, выросший посреди каменной гладкости. Будто его специально сюда то-то принёс и бросил. Кэйа забрасывает полную бутылку в рюкзак — и, вытерев руки о футболку, спешит наконец к ним. Дилюк как назло начинает идти рядом, словно он специально ждал Кэйю. Мигель пятернёй зарывается в тёмные волосы. Лохматит сильнее, и выглядит встревоженным — щёлкает пальцами, выдавая всю нервозность, завязавшуюся в теле узлом. Диего мягко стучит ему по плечу.       — Нашёл это, — наконец поясняет он, прокашливаясь, и кивком головы указывает на ржавчину, въевшуюся в колыхающиеся травинки и придавливающие их камни. Кэйа переглядывается с нахмурившимся Дилюком; поджимает губы, присев перед следами на одно колено.       Подушечки пальцев касаются алых клякс. Засохшая кровь перетирается в терракотовую пыль.       — Не совсем старая, — подтверждает вслух его мысли Дилюк, — но и не совсем свежая.       — Да, я так тоже думаю, — соглашается с ним Кэйа. — Попала сюда или вчера вечером, или сегодня рано утром. Если бы она была тут давно, то стала бы коричневой или чёрной из-за окисления.       Диего удивлённо вытягивается в лице.       — Не знал, что ты настолько в этом разбираешься.       Кэйа тихо, натянуто посмеивается.       — У Альбедо разговорчивые жмуры.       — Жмуры? — переспрашивает Дилюк.       — Ну да, — Кэйа поднимает на него взгляд, — жмуры. Такие, знаешь, холодные и мёртвые.       Дилюк смотрит на него взглядом, который так и спрашивает, не дурачок ли он. Впрочем, если Кэйа не отправил Уильямса прямиком к чертям собачьим, а прилетел за Дилюком, то ответ очевидный.       — Мы же сегодня буквально видели ти-рекса, — предполагает Мигель. — Может, это он тут прошёл и накапал?       Глянув на Кэйю ещё раз, Дилюк потирает пальцами подбородок. Он громко принюхивается.       — Сомневаюсь. Тираннозавр, которого мы видели, буквально только-только поел. Значит, и его пища была совсем рядом. Здесь же нет следов от лап, как нет и запаха. Влажность и жара не способствуют долгому сохранению органических остатков. В лучшем случае мы бы уже слышали запах крови, в худшем — начинающееся разложение.       В животе ворочается тревога. Склизкая, ледяная, мерзкая. Худшие домыслы, которые Кэйа так старательно пытается отогнать, снова просыпаются и вылезают наружу; каркающе смеются, хватая руками за шею. Сдавливают, мешают дышать. То, что здесь прошло, определённо точно было ранено. Пока сложно сказать, насколько сильно, и это не даёт последней надежде окончательно потухнуть.       Кровавые следы — хаотичные брызги; они то появляются на сухих камнях, слегка забрызганных водой, то исчезают, уже смытые. Видимо, это самое что-то шло по ручью, иногда ступая на сушу и пачкая её, словно нарочно давая о себе знать.       Сердце глухо бьётся.       Тревожно. Кэйа поднимается на ноги и, отряхнув руки, в очередной раз осматривается. С первого взгляда округа кажется тихой гаванью, где нет ничего, кроме убаюкивающего журчания воды и шелеста богатой зелени.       — Попробуем пройти по следам, — он аккуратно ступает по скользким камням, иногда разъезжающимися от обрушившегося на них веса. Диего, пожевав губу, согласно кивает, но всё равно тянется к пистолету. Пусть такой маленький калибр, как оказалось, с трудом пробивает толстую шкуру динозавра, но всё равно лучше, чем голые руки. С оружием, крепко зажатым в ладонях, немного спокойнее. Хотя, сдаётся Кэйе, это самовнушение — и вера в лучше, конечно же. Без неё тут быстро можно поехать крышей. Кровля Дилюка, например, явно начала подтекать.       Мигель энергично выскакивает вперёд, едва не поскользнувшись на гальке. Диего тяжело вздыхает, словно все тяготы мира обрушиваются именно на его плечи, и ускоряет шаг, чтобы вовремя суметь подставить плечо. Видела бы только это Розария. Солнце сейчас, почти дойдя до зенита, обещает скорый полдень — в это время Диего всегда возвращается из кофейни за углом и приносит на всех по стаканчику с кофе. Кэйа бы не отказался опрокинуть что-нибудь бодрящее и крепкое. Может, даже совсем не кофе.       Дилюк равняет с ним шаг. Сталкивается своим плечом с плечом Кэйи — и будто бы обеспокоенно заглядывает в лицо.       — Ты напряжён.       Не сдержавшись, Кэйа закатывает глаза.       — И почему же, как ты думаешь?       Дилюк замолкает.       С каждой минутой становится только душнее. Кэйа тыльной стороной ладони утирает пот, выступивший на лбу, и оттягивает липнущую к телу футболку за воротник. Тёплый воздух прохладой лижет влажную грудь.       — Мы найдём твоего человека, — наконец произносит Дилюк. — Я знаю, что ты сейчас представляешь самые худшие события.       — Я не-       — Кэйа, — перебивает, не дав огрызнуться, — я тебя тоже прекрасно знаю. Если кровь даже и принадлежит ему, то её не так много, чтобы говорить о смертельной ране. Отто мог упасть и порезаться, например. Если бы на него напали — мы бы слышали. Динозавры не играют со своей едой, не отпускают, если та попала в пасть. Ты и сам об этом знаешь.       Кэйа поджимает губы. Морщится, а под ложечкой продолжает противно посасывать. Тянуть. Тревога червём ворочается в заурчавшем животе, копошится, как змеиный ком. Одна часть Кэйи отчаянно хочет верить вкрадчивым словам Дилюка — укутаться в его успокаивающий голос, как в одеяло, и отчаянно уповать, что сейчас они отыщут живого и невредимого Отто, а затем отправятся домой. Но другая скребёт острыми лезвиями, оставляя воспалённые на плоти полосы. Вина. И её так много, что можно захлебнуться.       Если с Отто что-то случится, то как Кэйа будет смотреть в лицо его семье? Как он посмотрит в глаза его жене, которая и так неохотно отпускала на опасную авантюру, как посмотрит на его дочь, что с замиранием сердца ждёт отца с рассказами о захватывающих приключениях?       Кэйа до боли сжимает зубы. Дилюк, как назло, не отходит — идёт рядом нога в ногу, тоже задумчивый и молчаливый. Царапина на его скуле темнеет, покрываясь заживающей корочкой. Почти как в старые-добрые, хочется хмыкнуть, но получается только тяжко вздохнуть.       Кэйа отпинывает небольшой камушек. Он отлетает в сторону — срывается прямо в воду, булькнув перед тем, как быстро пойти ко дну. Кровавая дорожка то истончается, то снова становится шире, словно раненое что-то останавливалось и топталось на месте, а затем — снова приходило в движение.       Мигель тормозит. Диего вопросительно хмыкает, и тоже оборачивается к нему, присаживающемуся на корточки, лицом. У Кэйи сводит горло в дурном предчувствии.       — Что-то нашли? — повысив голос, спрашивает он, и ускоряет шаг.       Мигель совсем натянуто посмеивается. Нервно. Как расстроенные, дребезжащие струны.       — Можно... можно и так сказать.       Тошнота собирается в несглатываемый ком. На камнях, покрытых потемневшей, засохшей кровью, лежит синеватый палец — бледный и обескровленный. Кэйа чувствует, как спины касается пронизывающий холод — как он дрожью скатывается между лопаток, как опоясывает и впитывается внутрь. Из-под оборванной кожи выглядывают несколько таких же рваных ниток-сухожилий и сломанная, будто раздробленная, кость. Мясо становится бледно-розовым. Судя по всему, он тоже совсем свежий — пока что нет видимых признаков разложения, а при такой-то погоде оно наступит достаточно быстро.       — Но на пальце же не написано имя Отто, — возмущается Мигель, отвернувшись от оторванной части человеческого тела. — Вдруг это кто-то из лаборатории? Извините за такие слова, доктор Рагнвиндр, — Дилюк коротко кивает в знак своего великодушного прощения, а речь Мигеля становится более быстрой и срывающейся на испанский, — но мы же не искали все трупы и не устанавливали их личности.       — Мигель, — тускло зовёт Диего, успевший отойти ближе к начинающимся деревьям. Он трогает тонкую и задрожавшую ветку, снимая с неё тёмный лоскут ткани. Рассматривает с морщинкой, пролегшей меж бровями, крутит в руках и в досаде поджимает губы. — Отто был одет в такой же материал.       — Пока не найдём тело, — Мигель упрямо скрещивает руки на груди, — ничего не доказано. Ну бежал, — цокает, — ну зацепился и не заметил, ну оттяпала ветка кусок одежды. Что, теперь сразу в мертвецы записывать? Вспомни, как Кэйа в том году погнался за подозреваемым и пропал, а потом мы обрывок его куртки нашли у своры бродячих собак. Посмотри на него — живее всех живых. Поэтому перестаньте хоронить Отто раньше времени.       Пропал, конечно, сказано громко — из-за погони ему стало чудовищно жарко, а упустить подозреваемого в убийстве никак нельзя было. Кэйа сбросил свою куртку прямо на ходу, позабыв, что в кармане остался телефон со всеми ключами — и от офиса, и от дома. Уж не знает он, чем так бомбер приглянулся собакам, но те его хорошо подрали между собой. А сам Кэйа, упустив-таки цель преследования, ещё несколько добрых часов пытался отыскать в трущобах хоть один след.       Ситуации в корне разные.       У Мигеля всегда есть неиссякаемая вера в лучшее. Оптимизм, которого, вероятно, хватит на всех здесь присутствующих — жаль, что он не заразный, как простуда. В воздухе по-прежнему висит тревожное напряжение. Какова вероятность, что Мигель прав, и это — часть того, кто выжил в день диверсии? Слишком интересное совпадение, что Дилюк за все дни так никого и не дождался, не нашёл нити, за которые можно уцепиться, а теперь загадочный некто вылез аккурат тогда же, когда и они гурьбой бежали по лесу.       Кэйа в совпадения верит мало. И именно от этого злость, смешанная с бессилием, снова больно кусает. Сжав зубы, он стреляет уничтожающим взглядом по Дилюку. Отчаяние и вина — ледяная волна, хватающая за ноги и утаскивающая туда, откуда нет выхода. Хочется выбить на своей душе каждое оптимистичное слово Мигеля, но чуйка продолжает выть — громко, так, что в ушах начинает звенеть.       Кэйа до боли прикусывает нижнюю губу и открывает рот, чтобы полить шипящим ядом язвительности Дилюка, но замирает, ощутив, как земля на мгновение дрогнула. Диего вопросительно мычит, тоже почувствовав дрожь земных плит. Всё стихает, но затем возвращается ещё одним мощным ударом, словно под ногами прямо сейчас пойдёт глубокая-глубокая трещина, ведущая к пылающему ядру. На задворках сознания неохотно оформляется мысль, что это кажется смутно знакомым. Не землетрясение. Стремительно приближающиеся шаги — и чем ближе, тем мелкие камушки подскакивают сильнее.       — Нужно прятаться, — сглатывает вязкую слюну Кэйа, обращая взгляд на лесную чащу.       А среди деревьев он замечает огромную, массивную голову, пронзительно смотрящую точно в душу. Тираннозавр стремительным шагом — стихийным бедствием — надвигается прямо на них, мошек, глупо вылезших из укрытия.