Вдох преступной любви

Кухня была залита синим. Лунный свет цеплялся за нож на столе, за оставленную чашку с недопитым чаем, за трещину в плитке возле раковины — ту самую, которую отец обещал починить ещё зимой. Он всегда обещал. И теперь трещина казалась мне шрамом, а луна — немигающим оком, которое видело слишком много. Я сжала стакан воды так, что пальцы побелели. Вода дрожала, повторяя тремор моих рук. За окном — тишина. Не та, что успокаивает, а та, что притаилась. Словно полицейская машина с выключенными мигалками в тени. Телефон зазвонил. Мама. — Маргоша… — её голос был тонким, как будто она говорила сквозь слой льда. — Мама, что случилось? Я знала. Знала ещё до того, как она вдохнула и проговорила: — Похороны папы во вторник… — Мама продолжала что-то говорить, объяснять, но я была словно контуженная её фразой. Стакан упал, разбился. Осколки брызнули по полу, как слёзы, которых у меня не было. Оставались только воспоминания. *** Больница. Коридоры пахли смесью хлорки и антисептика. Он лежал — белый, как стены, как простыни. Как мои кости, которые вдруг стали ватными. — Инсульт, — сказал врач. — Если бы на час раньше… На час. Я могла успеть увидеть папу живого. Но меня остановили полицейские… Без движения. Без голоса. Я сжала его холодную руку. — Пап… — Но он не слышал. Луна лила в окно как жидкий свинец, и где-то в городе ездили те самые полицейские, которые украли его у меня. Я ненавидела их — ненавидела эти правила, их ухмылки. Ненавидела Громову, которая сейчас наверняка спала в своей чистой квартире, не зная, что они отняли у меня этот час. Час, когда я могла увидеть папу живого. *** Солнце встало нежно, будто боялось разбудить мир слишком резко. Первый луч прокрался сквозь щель в шторах, тонкий, как лезвие бритвы, и упал на край кровати, зацепившись за складки смятого одеяла. Он таял на полу, растекаясь по дереву, золотя пыль, что кружилась в воздухе, словно не решаясь упасть. За окном город ещё не проснулся — только где-то вдали гудел мусоровоз да голуби ворковали на карнизе. Тишина — такая, что бывает в пятницу утром, когда неделя почти сдалась, но ещё держится за тебя кончиками пальцев. Я потянулась, чувствуя, как мышцы ноют после бессонной ночи. Пятница. Хорошо, что сегодня пятница. Телефон завибрировал на тумбочке. Мама. Сообщение. Она написала адрес и точное время похорон. Мир сузился до этих слов. Я закрыла глаза, но они уже горели — не от слёз, а от чего-то острого, что впилось в грудь и не давало дышать. Папа. *** — Когда придёт время, — он всегда говорил это, — ты займёшь моё место. Марго, ты сильнее, чем думаешь. *** Кабинет с панорамными окнами, тёмное дерево стола, запах дорогого кофе — всё это было его. А теперь… Теперь временный заместитель сидит в его кресле. Временно. Пока не придёт моё время. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я надела серые брюки — прямые, строгие, словно они могли скрыть дрожь в ногах. Белая майка — чистая, без намёка на слабость. Чёрный кардиган — тонкий, но непрозрачный, чтобы никто не увидел, как кожа покрывается мурашками. Золотые серьги-кольца — подарок отца на 8 марта. Два кольца на пальцах. Тёмно-синяя сумка с тонкими ручками — внутри конспекты, которые теперь казались такими неважными. Но я буду ходить в университет. Потому что остановиться — значит сдаться. Мотоцикл стоял как всегда — чёрный, блестящий, немой свидетель всех моих побегов. Я провела рукой по бензобаку, чувствуя холод металла. — Поехали, пап, — прошептала я. Двигатель зарычал, как зверь, готовый к бою. Город просыпался, но я уже летела сквозь него, оставляя позади красные светофоры, улицы, где нас останавливали, тень того дня, когда время пришло слишком рано. Ветер бил в лицо, и я не знала, слёзы это или просто воздух. Но я не сбавила скорость. Не сегодня. *** Препод монотонно бубнил что-то о дактилоскопии, а его голос сливался с тиканьем часов. Буквы в конспекте плыли перед глазами, строчки сливались в одну серую массу. Веки налились свинцом, и я едва успела поймать себя на том, что голова вот-вот упадёт на парту. — Гражданочка Синицына, алло, — Лера толкнула меня в бок, заставив вздрогнуть. — Давай, не засыпай. Сегодня зажигаем. Мы думаем все вместе поехать в какой-нибудь клуб. Я медленно моргнула, пытаясь стряхнуть оцепенение. Вчерашний ночной разговор с Лерой всплыл в памяти: — Лер… он умер… — Маргошка, держись… Я приеду, хорошо? — Не надо. Просто… поговори со мной. Только не надо жалеть. Сейчас Лера смотрела на меня с нарочитой бодростью, но в глазах читалась тревога. Её пальцы сжимали моё запястье — слишком крепко, будто боялись, что я растворюсь в воздухе. А если правда сорваться? Заглушить эту боль — громкой музыкой, чужими прикосновениями, чем угодно… — мысль пронеслась, как электрический разряд. — Ладно, — я кивнула, чувствуя, как в груди что-то сжимается. *** — Мой брат работает в «Гидре» барменом, — Дима щёлкнул зажигалкой. — Сегодня там тусовка от продюсерского — будет жарко. — «Гидра»? — Лёша поднял бровь, переглядываясь с Диной. — Ты серьёзно? Там обычно депутаты и всякая золотая молодёжь отрываются. Дина быстро отвела взгляд, но я заметила, как её пальцы нервно теребят прядь волос. Между ними точно что-то происходит, подумала я, застегивая косуху. Мой мотоцикл взревел, когда Лера вцепилась мне в плечи. Ветер рвал волосы, вырываясь из-под шлема, бил в лицо ледяными потоками. — Ты уверена, что хочешь туда? — крикнула Лера в ухо. — Абсолютно нет! — ответила я, но добавила газу. Город проносился мимо в калейдоскопе неоновых вспышек. В зеркале заднего вида маячили фары Лёшиного фольксвагена — он вёз Дину. Они стали слишком часто тусоваться вдвоём в последнее время. Если бы папа знал, где я сейчас… Мысль ударила больнее, чем порыв ветра. «Гидра» возвышалась над набережной, как чёрный кристалл — многоэтажное здание из стекла и стали, подсвеченное снизу кроваво-красным. Над входом огромная неоновая вывеска в виде гидры — каждая из семи голов светилась разным цветом. У входа толпились люди. Два вышибалы в чёрных костюмах с каменными лицами проверяли гостей. — Брат сказал — проходим без очереди, — щёлкнул пальцами Дима. Первое, что ударило — музыка. Не просто звук, а физическая волна, от которой дрожали внутренности. Техно с элементами транса, ритм — как стук сердца под нагрузкой. Я окинула взглядом пространство: главный танцпол с подвижной платформой, пульсирующей в такт. Ложи по бокам с полупрозрачными шторами — там мелькали смутные силуэты в странных позах. Барная стойка из чёрного оникса, где бармены в масках жонглировали бутылками. Воздух был густым от смеси дорогого парфюма, сигар и чего-то металлического. — Первая порция за мой счёт! — крикнул Дима, прокладывая путь к бару. Лера сжала мою руку: — Хотя бы на пару часов… Забудь обо всём. — Я кивнула, чувствуя, как адреналин начинает перебивать горе. Но где-то глубоко внутри шевелилось странное предчувствие… *** Я сидела у барной стойки, наблюдая, как свет играет в гранях стаканов. Лёша морщился от виски, Дина кокетливо потягивала мохито, оставляя следы помады на бокале. Дима уже с кем-то устроил соревнование с текилой — их гримасы были до смешного нелепыми. Я заказала «Косулю». Горький вкус идеально соответствовал моему настроению. — Ты хоть что-то съешь, — толкнула меня Лера, указывая на куриные крылья. Я машинально взяла одно, но острота соуса сразу же обожгла язык. Дима хохотал, наблюдая, как я начинаю задыхаться. Музыка буквально вдавливалась в грудную клетку, заставляя сердце биться в её ритме. Дина танцевала рядом с Лёшей — их взгляды говорили куда больше, чем движения. Дима что-то кричал Лёше на ухо, явно похабное, судя по его смеху. И вдруг я заметила девушку. Распущенные светлые волосы. Кожаные штаны, облегающий топ, светящийся в ультрафиолете. Она двигалась с такой грацией, будто музыка рождалась в её теле. Наши взгляды встретились на секунду — её зелёные глаза вспыхнули, как светофор, разрешающий движение. В животе что-то непривычно ёкнуло. — Ну что, — Лера присела рядом, бросая в меня бумажным зонтиком, — понравился кто-то? Я сделала глоток коктейля, чувствуя, как алкоголь разливается теплом. — Не знаю, о чём ты. — Да ладно тебе, — Лера закатила глаза, — ты смотрела на неё, как… Её слова оборвал мужчина, неожиданно опустившийся на соседний стул. Дорогой костюм, расстёгнутый галстук, мутный взгляд. — Маргарита Синицына, да? — его дыхание пахло коньяком и чем-то неприятным. Я напряглась. Мы знакомы? — О, все знают дочь Синицына, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то гадкое. — Твой папочка… ой, прости, покойный папочка… Лера незаметно сжала мою руку под столом. — …он мне жизнь сломал, понимаешь? Я почувствовала, как ноги сами поднимают меня. — Вам лучше уйти. — А что ты сделаешь? — он наклонился ко мне, и от его дыхания стало тошно. — Полицию вызовешь? Его рука потянулась к моему плечу, но Лёша уже встал между нами. Всё произошло молниеносно: Дима крикнул брату, появилась охрана. Мужчину увели, хотя он орал, что мы пожалеем. Я стояла, сжимая кулаки. Гнев колотился в висках, смешиваясь с нелепым чувством стыда. За что? За отца? За себя? Эта мысль была самой невыносимой. — Пойдём подышим, — предложила Лера, но я вырвалась из её объятий. На улице было прохладно. Я вдыхала ночной воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Кто этот человек? Что отец ему сделал? Сколько ещё таких появится в моей жизни? Неоновая вывеска клуба мерцала, как последний светофор в ночи. Я закрыла глаза, представляя, как распущенные волосы той девушки колышутся в такт музыке. Хотя бы на мгновение хотелось думать только об этом. *** Ребята начали собираться. Дима стоял у парковки, куря сигарету, дым клубился в холодном воздухе. Я подошла и протянула руку: — Дай одну. Все замерли. Дина аж подбородок опустила: — Ты же не куришь. Я взяла сигарету, ловя их недоуменные взгляды. Зажигалку Димы пришлось чиркать три раза — руки дрожали. Первая затяжка обожгла горло, и я закашлялась, чувствуя, как глаза наполняются водой. Но потом — вторая, третья… — Сегодня просто… сложный день, — пробормотала я, глядя на тлеющий кончик. Дым заполнял лёгкие, горький и густой. Казалось, он выжигал изнутри всё — и гнев, и этот дурацкий ком в горле. *** Потом вышел Кирилл, брат Димы. Высокий, под метр девяносто, с широкими плечами и татуировкой на шее — какая-то абстракция из линий и теней. Волосы тёмные, слегка взъерошенные, будто он только что проснулся, но глаза — острые, как у бармена, который уже видел всё. — Всё, смена кончилась, — он зевнул, бросая ключи в воздух и ловя их одной рукой. — Кого подбросить? Ребята начали забираться в его машину — старый, но ухоженный BMW, перекрашенный в матово-чёрный. — Марго, ты с нами? — Лера приоткрыла дверцу. Я покачала головой: — Я на такси. — Ты же не собираешься пьяная на мотоцикле… — Нет, — я фальшиво улыбнулась. — Вызываю экипаж. Лера посмотрела на меня с сомнением, но ребята уже шумели внутри машины. — Ладно… Позвони, когда доедешь. Они уехали. *** Я стояла одна на парковке, сигарета давно потухла. В голове гудело, но не от алкоголя — от всего этого дня. От слов того пьяного ублюдка. От взгляда той танцующей блондинки. От того, что отец больше никогда не скажет: «Ты сильнее, чем думаешь». Мотоцикл стоял рядом, чёрный и молчаливый. Просто немного. Просто до дома. Я села, завела двигатель. Он взревел, как зверь, готовый сорваться с цепи. *** Дорога была пустой. Я ехала быстрее, чем стоило, но не настолько, чтобы потерять контроль. Ветер бил в лицо, выдувая из головы всё — и гнев, и страх, и эту странную тяжесть в груди. Если я буду ехать достаточно быстро, может, я смогу оставить всё это позади? И тогда — мигалки.3 В зеркале заднего вида — полицейская машина. Сердце упало. Я притормозила, съехала на обочину. Глубокий вдох. Спокойно. Просто документы. Дверь патрульной открылась. И вышла она. Снова. Старший лейтенант Громова. — Ну что, гражданка Синицына, — она остановилась передо мной, скрестив руки на груди. — Опять нарушаем? Я сжала руль. — Я… Но она перебила, наклонившись чуть ближе. И вдруг — запах. Не формальный, не полицейский. Духи. — Вы пьяны, — констатировала Громова, в её голосе чувствовалась сталь. Я подняла на неё глаза. — А вы? На её губах дрогнула тень улыбки. Но она осталась невозмутимой и продолжила: — Давайте проверим. Алкотестер запищал, показывая ноль. Я уже хотела злорадно ухмыльнуться, но Громова, не моргнув глазом, достала второй. — Вы что, коллекционируете их? — едко бросила я, но поднесла трубку к губам. Писк. 0.8%. — Вот сука… — прошептала я, глядя на цифры. Как? Я же всего пару коктейлей… Брат Димы наливал слабые… Или нет? Громова медленно убрала прибор, её лицо было каменным: — Синицына. Вы только что совершили уголовное преступление. — Её голос резал, как нож. — И солгали сотруднику полиции. Вот и всё, конец. Лишение прав. Уголовка. Мама убьёт меня. Я сжала руль так, что костяшки побелели. — Вы знаете… — Молчите, — она перебила и резко открыла дверь патрульной машины. — Садитесь. Ваш мотоцикл пока останется здесь. Я не двигалась: — Вы не можете просто взять и… — Могу! — она рявкнула так, что я инстинктивно отпрянула. — Или вы предпочитаете в наручниках? Мы поехали в участок. Я сидела, стиснув зубы, глядя в окно. Чёртова Громова. Чёртов алкотестер. Чёртов день. Громова внезапно нарушила тишину: — В чём дело, Синицына? Я резко повернулась к ней. — О, теперь вам ещё и моя биография интересна? Её пальцы сжали руль. — Вы пьяная сели за руль после недавней смерти отца. Это не совпадение. Как она… А, да. Протокол. — В позапрошлую ночь я спешила к нему, — слова вырвались сами. — Но меня остановили. Не успела увидеть его живым. А теперь… Если бы не ваши остановки!.. — голос предательски дрогнул. На секунду в её глазах что-то мелькнуло. Но тут же исчезло. — Это не оправдание. — Да в вас и грамма эмпатии нет! Вы просто не способны на хоть какое-то проявление чувств или понимания… — я едко бросила. Мы замолчали. Затем я не выдержала: — Вы вообще за мной следите? Второй раз останавливаете, ещё и в универе объявились… — Распределение, — сухо ответила она. — А вас останавливаю, потому что вы нарушаете. Постоянно. Я закатила глаза. Конечно-конечно. Внезапно я поняла — мы едем не в участок. — А куда? — Домой, — сквозь зубы сказала Громова. — Адрес. Я назвала. Потом, после паузы: — А протокол? Она резко затормозила на светофоре. — Если ещё раз поймаю вас пьяной за рулём — уничтожу. Понятно? Её профиль в свете фонарей казался высеченным из мрамора. — Понятно, — пробормотала я. Мы снова замолчали. Потом я не удержалась: — И почему же вам вдруг всё равно? — Потому что сегодня у меня выходной, — неожиданно выпалила она. — И мне не хочется тратить его на бумажную волокиту из-за какой-то малолетки. — Малолетки?! — я фыркнула. — Помолчите хоть раз, — она ударила по рулю. Я ухмыльнулась. Громова крепко держала руль, её пальцы слегка постукивали по кожаному ободу. Я украдкой наблюдала за ней — резкий профиль, собранные волосы, капли дождя на лобовом стекле, отражавшиеся в её глазах, как звёзды. — Вы вообще когда-нибудь улыбаетесь? — не выдержала я. Она даже не повернула голову. — Когда для этого есть повод. — Ну, например? — Например, когда пьяные хулиганы сами сдают себя с потрохами. Я скривилась. — Очень смешно. А ещё? Наконец она бросила на меня быстрый взгляд. — Когда нарушители не спорят со мной в пять утра. Я притворно вздохнула, откинувшись на сиденье. — Боже, да вы просто романтик, старлей. Её губы дрогнули. Она резко притормозила на повороте, и меня чуть не выбросило вперёд. — Сидите ровно. — А то что? — я нарочно наклонилась ближе, чувствуя, как её парфюм смешивается с запахом кожи сиденья. — Оштрафуете? Громова на секунду замерла. Потом медленно повернула голову. — А вы хотите, чтобы я вас наказала? Тон был настолько низким и настолько… опасным, что у меня перехватило дыхание. — Может, я просто хочу посмотреть, как вы попробуете это сделать, — выдохнула я. Голова кружилась, я не отдавала отчёта своим словам. — Осторожнее в своих желаниях, Синицына. — Или что? — Или однажды вы их получите. Мы замолчали. Дождь за окном усилился, стучал по крыше, будто торопился заполнить эту внезапную тишину между нами. Я отвернулась к окну, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Вы проехали мой дом, — вдруг заметила я. — Я знаю, — коротко ответила Громова. — И куда мы тогда? — Круг сделаем. Чтобы вы точно протрезвели. Я усмехнулась. — Ну конечно. Просто из доброты душевной. Она не ответила. Но когда я украдкой посмотрела на неё снова, её пальцы всё ещё сжимали руль так, будто она представляла, что это шея. Когда мы подъехали к моему дому, она повернулась ко мне: — Завтра утром ваш мотоцикл будет ждать вас там, где вы его оставили. — Пауза. — И, Синицына… — Что? — Соболезную. Насчёт отца, — её голос неожиданно стал мягким. На секунду. Потом дверь захлопнулась, и я стояла одна у подъезда, глядя, как её машина исчезает в ночи. Может, она не такая уж и стерва? Но тут же я вспомнила её каменное лицо и злорадное «0.8%». Нет. Определённо стерва.