The Vault of Heaven / Небесный круг

      Разрушитель проклятий получше, вероятно, был бы более заинтересован в завершении ритуала и том, чтобы наконец выбраться из хранилища.              К счастью, из Гарри вышел не лучший разрушитель проклятий.              То есть… вполне приличный, иначе бы Драко вообще не стал с ним работать. Наверное. Но сейчас, когда Драко, уронив голову Гарри на плечо, просто дышит, — так, как дышат после того, как кончили трижды — или четырежды, или пятежды, если считать исключительно внутренние, — мотивации выбраться из хранилища у него ровно ноль.              Что, конечно, бред.              Наверное.              Гарри с трудом переваривает всё, что с ними только что произошло. История с тремя оргазмами звучит вполне натурально. Ну, может, немного по-гейски. Но вот всё остальное — все сказанные слова — мечутся в его голове, как когда Хагрид впервые сказал Гарри, что тот волшебник. Тогда это казалось настолько невероятным, настолько сказочным, что просто не могло быть правдой. Гарри всерьез ожидал, что всё сдуется, как стояк, не дождавшийся дела, вплоть до момента, пока не сошел с поезда на платформе у Хогвартса. И даже после того, как его четырежды едва не убили, всё никак не мог избавиться от этого ощущения нереальности.              Но это — это настоящее.              Настоящее, потому что никогда прежде он не чувствовал ничего настолько реального, как Драко, растянувшегося сверху. Его длинные ноги немного согнуты, чтобы уместиться на Гарри. И он обнимает за талию как-то по-аристократически, ненавязчиво, словно стараясь, чтобы Гарри даже не заметил.              Гарри заметил. Но молчит. Потому что совершенно не хочет подниматься с пола. Не хочет, чтобы это кончалось. Хочет, чтобы это никогда не заканчивалось.              Он наблюдает, как золотой огонь рун танцует по стенам, переливаясь на фоне розовато-красного оттенка — Гарри даже не знает его названия, и, возможно, никогда не узнает. Пальцы мягко скользят вверх и вниз по спине Драко.              Гарри знает позвонки и лопатки Драко лучше, чем свои собственные. Потому что за последние три — четыре — много лет он слишком часто обращал на них внимание, так что не беспокоится, что мышцы Драко какое-то время все еще напряжены, прежде чем наконец расслабиться. Постепенно. Всё больше и больше растворяясь в Гарри.              Сам Гарри уже давно расплавился. Член покалывает — удовлетворённый и гордый собой. Бёдра ноют, будто он пробежал сотню километров. Бицепсы болят. Хотя он, кажется, их даже не использовал. Ну, только если при дрочке. Гарри уже не помнит.              Он старается не обращать внимания на своё сердце.              Это его единственные часы, и каждый удар — очередная ушедшая секунда. Прошло больше пятнадцати минут, о которых Гарри тогда мечтал, так что, наверное, стоит перестать быть таким жадным уебком. А может, это было уроком. Чтобы показать, что он и есть жадный ублюдок, когда дело касается Драко. И что надо, наверное, практиковать принятие себя.              Надо закончить, напоминает он себе строго, но все, что гудит у него в ушах, — это голос Драко глубоко внутри, повторяющий: «тебе придется принять тот факт, что я хочу выебать из тебя последние остатки здравомыслия уже восемь лет».              И Гарри принимает этот факт.              Но как же всё остальное?              Как же «мой мальчик»? Как же «тебе бы очень понравилось, если бы я посадил тебя на поводок»?              Как же «хочешь, чтобы я не выпускал тебя из дома, mon éclair? Хочешь возвращаться домой — ко мне?»              Он снова отключает мозг, переключаясь на руки. Пальцы мягко скользят по знакомым лопаткам. Они, очевидно, провели сексуальный ритуал. И, чтобы удовлетворить желания рун, Гарри нужно было кончить трижды — минимум — и Драко, вероятно, говорил всё что угодно, чтобы ускорить процесс.              Он щурясь смотрит на руны — те расплываются, закручиваясь в завитки, и намеренно старается ни о чем не думать.              По крайней мере, хотя бы пару секунд.              Однако, даже посади он его на поводок, это ведь не значит, что он автоматически станет его… эм… партнером. Или соседом по комнате. Парнем? Или это тоже всё еще сугубо в профессиональных целях?              Гарри закрывает глаза.              Драко становится неподвижным, лениво и расслабленно лежа на нем. Гарри знает этот тип неподвижности — и ему это не нравится. Обычно так бывает перед тем, как Драко переходит к следующей фазе, а Гарри просто предпочёл бы лежать здесь, и пусть магия хранилища укачивает его до скончания времен.              Драко вздрагивает, сильнее прижимаясь плечами к его груди. И остаётся так.              Пять ударов сердца.              Десять.              Это — определённо — самый долгий промежуток времени, когда Драко бы добровольно лежал на нём столько времени. Были и другие случаи, но там всё было… менее добровольно.              Например, в тот раз в Бункере — огромном подземном хранилище, где прятали часть Секретных Архивов Ватикана и где фонарь с одной полки взывал к своему брату с другой, и в результате они провалились этажом ниже, прямо в забытый склеп какого-то кардинала, припрятавшего особо секретные документы. Руку, в которой Драко держал палочку, прижало, так что Гарри тридцать три минуты разбирал паутину заклинаний вручную, и вслепую. То ли глаза отказали, то ли его ослеплял собственный Люмос — всё равно толку ноль, все они в одном склепе.              И всё это время Драко читал ему лекцию о «магических плетениях», что Гарри сначала услышал как «пения», что было даже смешно… пока не перестало казаться таким уж смешным, потому что… ну, Драко шептал ему это прямо в шею, раздражённый, но вместе с тем с пугающим энтузиазмом. И Гарри едва не пришлось признать, что от всей этой лекции у него стоит так, что он мог бы кончить прямо в штаны.              Теперь-то с этим было уже давно покончено.              О, милый Иисус Мерлина, мысли Гарри больше никогда не перестанут вращаться вокруг пальцев Драко в нем. Или его языка. Или члена.              С большой вероятностью всю оставшуюся карьеру он будет неосознанно искать способ снова угодить в какой-нибудь склеп, чтобы Драко вновь оказался сверху. Или в кожаный дорожный сундук с металлическими заклепками XVIII века, защищенный тройным Протего, который Драко не позволял Гарри разрушить целых семнадцать минут — лишь бы сделать мысленные пометки насчет структуры чар. Или хотя бы в другое хранилище Гринготтса. Или в то же самое.              Гарри окончательно рехнулся. Драко реально выебал из него последние остатки здравомыслия, и теперь он слишком влюблён, чтобы продолжать жить дальше.              Он делает глубокий вдох, подавляя истерический смех. Не помогает. Его глупая, затуманенная голова по-прежнему отказывается работать как надо. А аромат, — этот миндально-сладкий, будто сахарно-серебристый аромат, запах магии Драко, — теперь ощущается лишь сильнее. Драко весь пропитан им. И Гарри тоже, учитывая, с каким рвением его касались.              Он крепче смыкает веки. Магия Драко была здесь с самого начала. Но теперь Гарри начинает думать, что та просто повсюду — и точка. Просто потому что он хочет его до безумия.              Прощай, объективность.              В конце концов, магия Драко не могла появиться в хранилище еще до того, как туда вошел Драко. Выходит, Гарри с самого начала бессознательно хотел попробовать его на вкус.              Или вполне сознательно, просто не решаясь признать.              Может, Гарри тайно владеет Окклюменцией? Настолько тайно, что даже сам не в курсе?              Вряд ли.              Драко выдыхает — долго, протяжно — и поднимает голову. Лицо все красное от света рун, но в глазах — уязвимость.              Гарри хочется сказать, что всё нормально. Что с поводком могут приступить сразу же, как выберутся отсюда.              Но молчит. Потому что это уже даже не шутка. А если бы даже и было шуткой, Драко бы, скорее всего, не оценил.              Так что он просто молчит. Губы плотно сомкнуты. Пусть Драко смотрит. Его взгляд скользит по лицу Гарри, будто в последний раз.              Чушь, конечно. Они увидятся уже следующим утром.              Если только Драко не возненавидит всё произошедшее и не уйдет от Гарри.              Ну… как от напарника. Без ЗАГСа, но с драмой.              Гарри запихивает эту мысль в ментальный шкаф, в коробку с уже не налезающими джемперами. И не смотрит туда. Приподнимает подбородок. На случай, если Драко вдруг захочет поцеловать его снова.              Взгляд Драко возвращается к его глазам. Брови чуть приподняты. Он что, теперь боится поцеловать его? Стеснительным вдруг стал — за какие-то пять минут? Он же только что буквально выебал его так, что у Гарри мозги отключились.              Гарри ещё немного приподнимает подбородок.              У Драко — вспышка облегчения на лице.              Он наклоняется. Целует его так, будто им вновь предстоит разойтись по разные стороны баррикад. Ласково, трепетно, ищуще — обжигающе. Гарри хочет вцепиться в него, как сопливый подросток, но сдерживается. Не хочет, чтобы Драко подумал, будто Гарри специально держит его в хранилище.              Поцелуй длится так долго, что Гарри почти верит, что тот уже никогда не кончится. Но — всё же — заканчивается. С губ Гарри срывается жалобный всхлип, и губы Драко складываются в «о», словно он хочет убаюкать его после ночного кошмара. Только сейчас все иначе. Это не кошмар. Его полная противоположность.              — Ладно, — звучит почти как «мой мальчик». — Давай, помогу тебе встать.              Гарри хотелось бы бодро подскочить самому, доказав, что он готов еще к пяти раундам, если Драко вдруг предложит. Но, похоже, он давно сросся с полом. Гарри делает пару жалких попыток поднять голову — и с треском проваливается, так и оставаясь лежать, чуть шевеля ногами, будто собирается встать. Наверное. Когда-нибудь.              Драко легко соскальзывает с Гарри и медленно выпрямляется, потягиваясь с элегантной грацией. Возвышается над Гарри, словно восходящее солнце — теплый и румяный в свете рун, с растрепанным из-за Гарри пучком. Он тянет руки вверх, поправляя прическу. Свет пробегает по шрамам, и член Гарри дергается — последнее, на что он способен.              Гарри все еще плывет, и так разморен, что даже не пытается встать сам. Дожидается, пока Драко склонится, обняв его и аккуратно перекинув руку Гарри через шею, словно тот ранен или просто безумно хрупкий.              — Раз, два, три, — шепчет ему на ухо, а потом поднимает их обоих. Гарри болтается в его руках, весь вялый и, наверное, жалкий, но поделать с этим ничего не может.              Когда Гарри наконец хоть как-то стоит на ногах, Драко кладет руки ему на поясницу. И ну да… возможно, Гарри не торопится нарочно. Может, ему хочется, чтобы это длилось чуточку подольше.              И кто его осудит?              Да никто.              Драко не выходит из круга, покачиваясь немного из стороны в сторону, пока кровь возвращается в тело Гарри, оставляя за собой покалывание и мурашки. Ноги — желе. Голова — воздушный шар. Внутри — густое, тяжелое тепло и этот миндально-сладкий запах магии Драко. Гарри прижимается виском к его скуле и замирает, без единой мысли.              — Выйдем так же, как пришли, — Драко прижимается лбом к его виску, служа опорой им обоим. — Вернемся к самому началу.              Ну нет, — думает Гарри, но ничего не говорит.              Сама идея возвращаться к началу — ужасна. Значит ли это, что им придется делать вид, будто ничего не было?              Он морщит нос, в поисках хоть какой-то мысли, за которую можно зацепиться.              Точно! Если уж возвращаться поэтапно, можно начать с поцелуя. Ведь с него они и начали, прежде чем приступить к остальному.              Гарри тянется устало одной рукой к щеке Драко, приподнимая за подбородок и притягивая к себе. Драко не сопротивляется — так же, как и Гарри до этого. Поцелуй вспыхивает с той же лихорадочной жадностью, как тот, что кончился слезами. И он даже не хочет вспоминать об этом, лишь мечтает, мечтает, чтобы тот продолжался вечно — мечтает, чтобы у него оставались хоть какие-то силы, но он кончил уже четырежды… пятежды, — и он так… устал.              Ему бы сейчас поспать немного. И воды. И, может, сладкого. Пирога с патокой? Хотя бы кусочек. Маленький.              Может, Драко… мог бы достать для него кусочек?              Нет, это глупо. Пирога ему просто хочется. А в поцелуях Драко он нуждается. Так что он целует, и облизывает, и покусывает, пока Драко не прекращает все первым.              Он делает это медленно, постепенно, пока губы не отрываются, невесомо, как крыло бабочки. Гарри печально выдыхает — и отпускает его.              Ну… почти. Руки все еще покоятся на плечах. Гарри утыкается лицом в шею и позволяет себе мини-истерику. Он бы с удовольствием закатил настоящую — но истерики всегда были прерогативой Дадли, а Гарри даже никогда не пробовал их устраивать.              — Ладно. Хорошо, — Гарри поднимает голову. — Ты первый, да?              — Сначала заклинания, — отвечает Драко.              Гарри не возражает. Только… среди заклинаний — чистящие. Его пот, а вместе с ним укусы и поцелуи — исчезают с кожи.              Нечестно. Совершенно нечестно.              Одни из чар приятно греют зад. Гарри сжимается в безнадёжном внутреннем протесте. Какой смысл быть оттраханным вот так, если от этого даже следов не останется? На заднице, разумеется. На сердце следов уже достаточно: оно превращается в один большой шрам, когда Драко заканчивает колдовать.              Теперь очередь Гарри. Взмахом пальцев он призывает одежду Драко, аккуратно помогая всунуть руку в рукав. Приходится напрячь абсолютно все мышцы, чтобы удержаться на ногах. Драко всё равно держит его за талию.              Блять, как же Гарри ненавидит это. То есть… ему нравится одевать Драко. Нравится быть так близко к нему. Но это нечестно. Нечестно. Его сердце мечется и крушит всё внутри. Почему член Драко должен быть спрятан в штанах? Почему грудь должна исчезать под жилетом? Почему нельзя просто… смотреть на него обнаженного? Почему они не могут просто остаться обнаженными?              Он дергает подол жилета Драко, приводя тот в порядок, мысленно проклиная его одежду — эти безупречно сидящие брюки, строгую рубашку, чёртов жилет. Его пальцы цепляются за ремень Драко, и он поднимает взгляд — по-пьяному смело, дерзко, почти вызывающе.              — Минет всё испортит, да?              Драко улыбается, с такой смертельной нежностью, и касается его губ. Гарри стискивает зубы, чтобы не заорать от тоски, и принимается за рубашку, за брюки, все эти ужасные пуговицы. Натягивает кобуру для палочки, поправляет так, чтобы все было идеально. Помогает надеть куртку. И хочет скрестить руки на груди, но не делает этого. Потому что… профессионал.              Теперь — его очередь.              — Один, потом другой, — говорит Драко.              — Для симметрии, — отвечает Гарри, голос хриплый, срывающийся. Драко сжимает его бедро утешающе, призывает одежду.              Гарри дрожит, одеваясь. Ему приходится опереться на Драко, чтобы натянуть носки, штаны, жилет. Даже лодыжки болят. Чёрт. Лодыжки-то почему?              И вряд ли Драко получает то же удовольствие, надевая на Гарри его потертые магловские джинсы и футболку, насколько Гарри было до смерти приятно одевать…              — Глупости. Мне это так же приятно, — говорит Драко, разглаживая футболку. — Хоть и жаль, что тебе вообще нужно одеваться.              Мне тоже, — хочет сказать Гарри, но не может. Потому что тогда точно заплачет. Вместо этого просто мычит что-то невнятное и моргает, словно что-то попало в глаз. Слезы? Он моргает до тех пор, пока мир не перестает расплываться перед глазами из-за этой пелены.              Драко закрепляет кобуру. Потом надевает мантию.              Когда весь этот ужас снова на нём, Гарри смотрит на Драко. Один локон выбился из пучка.              — О, — говорит он. — Ты не до конца собран.              Он наматывает прядь на палец, и Драко прикрывает глаза, держа их закрытыми все время, что Гарри переделывает пучок — получается медленнее, хуже, но, скорее всего, это его единственный шанс, так что он возьмет от него все.              Напоследок Гарри скользит пальцами по лицу Драко — почти невесомо. А потом опускает ладони ему на плечи.              Драко открывает глаза.              — Ты тоже не до конца собран, — он достаёт из кармана очки Гарри, надевает на него.              Руны вспыхивают, собираясь в ослепительно четкий рисунок. Свет восходящего солнца заливает почти весь склеп. Только один участок всё ещё остаётся окрашен густым багрянцем, и сами руны уже не кажутся каракулями — теперь это нити золотого пламени.              Гарри хочется выть. Потому что им придётся уйти. И всё закончится. Потому что они оба слишком хороши в снятии проклятий и сексуальных ритуалах, чтобы остаться здесь навечно. Как он мог быть таким дураком? Он хотел выбраться. Зачем? Чтобы Драко его не выебал?              За пределами хранилища — только Гринготтс. Золото. Тележки. Полностью одетый напарник по разрушению проклятий.              И…              Если они повторяют все шаги, какими пришли сюда, значит, придется вернуться к тому, что было. И как ему жить дальше? Как работать с Драко, не целуя его? Как притворяться, что не знает, каково это — когда Драко заставляет его кончить уже в четвертый раз?              Придётся уехать. Переехать. На другой континент. Где он забудет, что был разрушителем проклятий.              Нигде на земле он не сможет забыть Драко.              В горле жжёт и стоит поперек ком. Гарри сглатывает. И еще раз. Замечая, что Драко тоже колеблется. Он сжимает палочку, но второй рукой притягивает Гарри к себе сильнее. Как можно ближе, насколько это возможно в одежде.              Разумеется, Гарри разделся бы снова.       Позволил бы Драко снова его раздеть. Потому что, кажется, у него ни сил, ни координации сделать это без посторонней помощи.              Блядские яйца — ему ведь придётся раздеться снова. Минут через пять. Потому что первым же делом Драко потащит их обратно в Центр Дезактивации. И им действительно придется вернуться к самому началу. Снова голые. Снова профессионально не смотрящие на члены друг друга.              Он хочет сказать Драко что-нибудь. Профессиональное. Утешающее. Но не может. Поэтому просто поглаживает его плечи.              Драко обнимает крепче. Гарри не хочет уходить. Не хочет, чтобы всё это заканчивалось. Но, наверное, в этом и суть ритуалов. Они засасывают тебя. А потом просто выплёвывают, наигравшись.              Драко в последний раз смотрит ему в глаза. В серебристо-серых зрачках — весь свет хранилища. Он долго изучает лицо Гарри.              Потом вдыхает.              И произносит заклинание.              Наверное, нашёл его среди рун. Потому что прежде Гарри не слышал ничего подобного. Последнее слово срывается вслед за плавным кругом палочки:              — Reverte.              Пол под ногами становится твёрдым.              Разрушитель проклятий получше не стал бы плакать от того, что кусочек пола вернулся в прежнее состояние.              Но так получилось, что из Гарри все же вышел не лучший разрушитель проклятий.