Последний довод

Хаос, охвативший поляну, был музыкой для ушей Беллатрисы. Крики ее соратников, панические вспышки заклинаний, бьющихся о невидимый купол, и тяжелая, неотвратимая поступь чудовища в маске — все это сливалось в восхитительную симфонию разрушения. Упивающиеся Смертью, привыкшие быть дирижерами в подобных оркестрах, внезапно оказались лишь жалкими, фальшивящими инструментами в руках нового, безмолвного маэстро. — Он мой! — взвизгнула Беллатриса, отталкивая одного из своих дрожащих приспешников. Ее палочка взметнулась, и с губ сорвалось проклятие, которое она любила больше всего на свете: — Круцио! Красный луч, сотканный из чистой боли, ударил Джейсона в грудь. Огромное тело гиганта содрогнулось. Он остановился, его торс выгнулся назад под действием невыносимой агонии, которую причиняло это заклятие. Его плечи затряслись в беззвучном спазме. Любой другой человек рухнул бы на землю, корчась и умоляя о смерти. Беллатриса восторженно рассмеялась. — Да! Чувствуешь? Это боль, тварь! Боль, которую мы дарим этому миру! Но Джейсон не упал. Он выстоял. Его тело тряслось, но ноги оставались твердо стоять на земле. Боль для него была не аномалией, а постоянным фоном, состоянием по умолчанию. Утопление, ранения, десятилетия на дне холодного озера — все это сделало его нервную систему чем-то иным. Проклятие было лишь еще одним раздражителем, новой волной в бесконечном океане страданий, в котором он существовал. Он медленно, с нечеловеческим усилием, выпрямился. Он пережил пытку. И он все еще шел вперед. Безумный восторг на лице Беллатрисы сменился недоумением. Этого не могло быть. Никто не выдерживал ее Круциатус вот так. Этой заминки хватило Антонину Долохову. Мрачный специалист по темным искусствам, чьи проклятия оставляли шрамы не только на теле, но и на душе, шагнул вперед, его лицо было бледным от ярости и страха. — Прочь, Беллатриса! Тупая маггловская сила против настоящей темной магии! Он взмахнул палочкой, вычерчивая в воздухе сложную фигуру. С конца его палочки сорвался язык фиолетового пламени — его фирменное, невербальное проклятие, способное вызывать внутренние кровотечения и разрывать органы. Пламя ударило в Джейсона, охватив его торс и плечи. Ткань куртки мгновенно зашипела и задымилась. Казалось, что это чудовище вот-вот рухнет замертво, сваренное заживо в собственной одежде. Но из фиолетового огня раздался лишь низкий, гортанный звук, похожий на скрежет камней. Джейсон вышел из пламени, его куртка дымилась и тлела, обнажая участки бледной, неестественно выглядящей кожи, которая, казалось, была совершенно не тронута огнем. Он даже не замедлил шаг. Долохов застыл в ужасе, его мозг отказывался принимать увиденное. Магия, которая повергала в прах лучших авроров, не причинила этому существу видимого вреда. В этот момент Джейсон действовал. Он не стал тратить время на то, чтобы подойти. Его взгляд упал на предмет, лежащий в траве у его ног — старый, ржавый охотничий капкан на медведя, оставленный здесь много лет назад. Огромной рукой он схватил его за цепь и, раскрутив, с чудовищной силой метнул в сторону Долохова. Тяжелый кусок железа летел по воздуху, как смертоносный диск. Долохов инстинктивно вскинул палочку, чтобы сотворить щит, но было слишком поздно. Раскрытый капкан врезался ему в лицо. Зубья с отвратительным хрустом вонзились в плоть, дробя скулы, нос и челюсть. Кровь хлынула фонтаном. Долохов издал булькающий, нечеловеческий вопль и рухнул на колени, пытаясь оторвать от своего изуродованного лица стальную ловушку. Джейсон прошел мимо него, не удостоив даже взглядом, его внимание уже переключилось на следующую цель. Один из Упивающихся Смертью, чье имя история не запомнила, решил, что грубая сила — не выход. Нужно атаковать разум. Он был способным легилиментом и, направив палочку на приближающегося гиганта, мысленно вторгся в его сознание. Это была худшая ошибка в его жизни. Он ожидал найти примитивный, животный разум. Вместо этого он провалился в бездну. Его собственное сознание было втянуто в ледяной, темный водоворот, в самый центр Хрустального озера. Он почувствовал удушье, панику ребенка, тонущего в черной воде. Он увидел десятки лиц — испуганных, кричащих, умирающих. Он слышал их предсмертные хрипы, чувствовал их агонию. И над всем этим, как неусыпный страж, стоял один-единственный, всепоглощающий образ: разочарованное и одновременно мстительное лицо женщины, его матери, шепчущей снова и снова: «Они должны заплатить. Все они должны заплатить, мой мальчик. Не дай им уйти». Сознание волшебника не выдержало. Оно лопнуло, как перегретый котел. Он упал на землю, его тело сотрясали конвульсии. Из глаз, ушей и носа хлынула кровь. Он был жив, но его разум превратился в кашу из чужих кошмаров. Джейсон, пройдя мимо, просто наступил ему на голову. Череп треснул с глухим, мокрым звуком, обрывая предсмертные судороги. Бойня превратилась в избиение. Джейсон не просто убивал; он использовал окружение с дьявольской изобретательностью. Одного Упивающегося он схватил за ноги и с размаху ударил головой о гранитный валун, превратив ее в кровавое месиво. Другому, пытавшемуся спрятаться за деревом, он проткнул горло острой сломанной веткой. Тела убитых он превращал в приманки. Он бросил обезглавленное тело Алекто Кэрроу в группу из трех сбившихся в кучу волшебников. Пока те в ужасе отшатывались, он выскочил из темноты и своим мачете одним широким взмахом разрубил одного из них пополам от плеча до пояса. Упивающиеся Смертью, элита магического мира, столкнулись с тем, чего не могли понять. Их магия, их сила, их жестокость — все это было бесполезно против этой первобытной, неумолимой силы природы. Они были волками, внезапно обнаружившими, что охотятся на тиранозавра. Их высокомерие испарилось, сменившись животным, унизительным страхом. — Он идет за мной! — визжал один, беспорядочно паля заклятиями в тени. — Спину! Прикройте мне спину! — орал другой, прежде чем огромная рука утащила его в заросли кустарника, откуда донесся короткий, прервавшийся крик. Оставался Фенрир Сивый. Оборотень, даже не в полнолуние, был существом из чистой ярости и звериной силы. Он не стал полагаться на магию. Отбросив палочку, он издал низкое, гортанное рычание. Его тело начало меняться: ногти удлинились, превращаясь в когти, лицо вытянулось, зубы заострились. Он не превратился в волка полностью, но стал чем-то средним — чудовищным гибридом человека и зверя. — Я вырву твое сердце и сожру его! — прорычал Сивый и бросился на Джейсона. Это была схватка двух титанов, двух монстров, порожденных разными мирами. Рычание, визг, звук рвущейся плоти и ломающихся костей. Сивый был быстрее, он впился своими когтями в плечи Джейсона, пытаясь повалить его. Он вцепился зубами в плечо гиганта, прокусывая тлеющую ткань куртки и то, что было под ней. Но Джейсон, казалось, не чувствовал боли. Он позволил оборотню вцепиться в себя, а затем его руки сомкнулись на теле Сивого, как стальные обручи. Он поднял его в воздух, игнорируя когти, раздирающие ему спину, и зубы, впившиеся в плечо. Фенрир Сивый, один из самых страшных монстров магической Британии, оказался в ловушке. Он забился, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Тогда Джейсон, продолжая держать его, нагнулся и схватил оборотня за верхнюю и нижнюю челюсти. Сивый понял, что сейчас произойдет. Его желтые глаза расширились от ужаса. Он попытался издать звук, но из его глотки вырвался лишь задавленный хрип. Джейсон с нечеловеческим, невозможным усилием рванул руки в разные стороны. Раздался омерзительный звук рвущихся мышц, сухожилий и ломающейся кости. Челюсть Фенрира Сивого была оторвана от черепа. Его звериная морда превратилась в кровавую, невообразимую кашу. Джейсон отбросил безжизненное, изуродованное тело в сторону и вырвал из своего плеча обломок челюсти оборотня вместе с зубами, словно это была простая заноза. Из раны сочилась не кровь, а какая-то темная, густая жидкость, похожая на деготь. На холме Рон Уизли больше не мог этого выносить. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался взад-вперед, пытаясь заглушить звуки бойни своим собственным бормотанием. — Мы не должны были… мы не должны были… Гермиона стояла, как статуя, ее руки, поддерживающие барьер, дрожали от напряжения. Каждое убийство было для нее ударом под дых. Она повторяла себе, как мантру: «Это необходимо. Это ради всех остальных. Это война». Но слова звучали фальшиво. Она смотрела на дело рук своих и видела в нем не победу, а свое собственное проклятие. Она стала соучастницей резни, столь же жестокой и безжалостной, как те, что устраивали их враги. Чем она теперь лучше Беллатрисы? Гарри продолжал смотреть. Его лицо было непроницаемой маской. Он больше не чувствовал удовлетворения. Он вообще ничего не чувствовал. Пустота внутри него росла с каждой новой смертью, поглощая и боль, и гнев, и страх. Он просто считал. Осталось четверо. Трое. Двое. На поляне остались только самые хитрые и самые сильные. Беллатриса Лестрейндж и Люциус Малфой. Люциус, потеряв всю свою аристократическую спесь, в панике отступал к хижине. Он видел, что произошло с Сивым, и понял, что ни его магия, ни его статус здесь ничего не значат. Беллатриса, наоборот, была в экстазе. Ее страх трансформировался в чистый адреналин. Она отступала вместе с Люциусом, поливая Джейсона проклятиями, которые тот либо игнорировал, либо выдерживал с пугающей стойкостью. Они ввалились в хижину, и Люциус тут же захлопнул дверь, пытаясь забаррикадировать ее сломанным столом. — Коллопортус! Сигиллум Адамантеус! — кричал он, накладывая на ветхую дверь все защитные заклинания, какие только мог вспомнить. Снаружи воцарилась тишина. Гнетущая, тяжелая, полная ожидания. Они не знали, где Джейсон. Ушел ли он? Или он ждет снаружи? Люциус прижался спиной к стене, тяжело дыша, его платиновые волосы прилипли к потному лбу. Беллатриса стояла посреди комнаты, ее грудь вздымалась от возбуждения, она вслушивалась в ночную тишину. И тут они услышали звук. Тяжелый, скребущий звук. Не у двери. Не у окна. А над головой. Что-то массивное скреблось по прогнившей крыше хижины.