Кошмары

Кошмары возвращаются через пару дней безделья. Ни космических катастроф, ни террористических организаций, ни нападений, ни ограблений бабушек у подъезда – тотальная тишина. Бесполезная трата времени на ничего. Тупые попытки вовлечь их в какой-то совместных досуг проваливается с треском – так считает Джон. На деле же с треском тут проваливается только Алексей, что начинает храпеть прямо посреди просмотра какого-то нелепого фильма ужасов. Впрочем, странно, что не уснули они все и сразу – сложно удивить ужасами тех, кто сам проливал собственными руками кровь, кто видел ужасы и хуже. Дрожит только малыш Бобби под боком Елены, закрывая глаза, когда тупая ржавая бензопила проходит сквозь грудную клетку одного из героев, превращая его внутренности в кровавое месиво. Джон эту картину – не на экране, нет – видит случайно, когда опускает взгляд – такой почти детский страх прячется в уголках глаз, ни единого шанса на взросление, и девичья рука треплет чужие непослушные волосы. Под ребрами снова проворачивают невидимый нож. Во сне Уокер снова видит эту бензопилу, но почему-то лезвие рвет его кожу, ломает кости, а взгляд напротив совсем не уродлив – он отдает золотом. Когда ладони накрывают собственное лицо, Джон совершенно перестает понимать, что происходит. Словно так и не выбравшись из сна в его туманном мареве, за гробовой тишиной комнаты он слышит чужой скулеж – стены не тонкие, нет, но в суперсолдате все «супер» – даже слух. Тихий вой щенка, что повредил лапу. Или мамку потерял. Вот мамка пусть к нему и бежит, — зло думает Джон, стискивая зубы, — в няньки не нанимался. Скулеж тише не становится, а больше никто и не торопится – и это откровенное блядство. Стук в комнату бесполезен, щенок не слышит, потому Джон лишь кратко стучит по косяку и открывает дверь, совершенно не думая о том, что она может быть заперта – не такому человеку запирать дверь, — и не ошибается. В комнате абсолютная темнота и первые секунды, когда дверь закрывается, Джону кажется, что его снова утянуло в Пустоту. — Боб? — шепотом. Вместо ответа – тихий, надломленный вой, то ли слезами, то ли болью, и Джон нашаривает рукой выключатель маленькой светодиодной гирлянды у стола. Не удивительно, что этот пацан такое любит – яркое, поблескивающее. Комната озаряется мягким полумраком и чужие метания теперь не только слышно – видно забитый в дальний угол кровати комок одеял, подушек, накиданной одежды – тут настоящий, тотальный беспорядок, как он только умудряется сохранять все остальные помещения в такой чистоте. Беспокоится за всех, кроме себя? Какая банальная правда. — Тише, ковбой, это Джон. Все в порядке, — успокаивать – это не по его части, но он ведь когда-то имел опыт общения с собаками – чем этот щенок отличается от всех остальных собак, что видел Уокер? — слышишь меня? Это сон, просто сон. Он подходит медленно, осторожно, словно к раненному зверю – кто знает, что может выплеснуться из него сейчас, что именно захлестывает сейчас Часового? Беспокойный комок не торопится раскрываться, успокаиваться, на него накатывает волнами. Прохладная ладонь Джона опускается на влажный лоб, убирая с лица налипшие пряди. Тело судорожно мечется, реагируя, и пальцы в один миг железной хваткой впиваются в запястье. Руку простреливает такой болью, словно он снова человек, и Уокер шипит, сминая в пальцах металлическое изголовье кровати в попытках удержаться от вопля. — Бобби? Роберт! — уже не шепот – голос, хоть и тихий, без попытки привлечь лишнее внимание, но пальцы не хотят его отпускать, а Джон уже видит перед глазами портреты всех своих предков до пятого колена. А говорят, что суперсолдаты боль не чувствуют, ага, он-то кто теперь тогда? — Господи Иисусе, да очнись же ты! Свободной рукой Рейнольдса встряхивают, и от разницы силы кружится голова – он ему сейчас руку сломает, там ведь точно трещина осталась в кости, а Джон и сам его может встряхнуть, как котенка – разве так возможно? Когда размыкаются веки, пальцы вздрагивают вместе с испуганным взглядом, и хватка наконец-то ослабляется. Рвется судорожный выдох облегчения с губ, стоит только вырвать собственные конечности из медвежьей хватки, и все что слышится Джону это слезливое «извини». — Прости, прости, извини, Боже, Джон, я не хотел, я не контролировал, мне было так плохо, зачем ты сюда пришел, тебе не нужно было мне помогать, — слезы, сопли, дрожащий голос. Снова бесконечные попытки спрятаться от самого себя, это ведь раздражает. Ноет от боли рука, чужие слезы вызывают желание ударить хорошенько по смазливому лицу, разбить его в кровь, вот только толку никакого не будет, и, набирая полные легкие воздуха, Джон пытается выровнять собственное дыхание. — Замолчи, окей? Закрой свой рот вот прямо сейчас, Бобби, пока я не задушил тебя, — низким собачьим гонором рычит Уокер, сжимая больную руку, ругается — ты ныл тут так, что слышно через все стены, как я, по-твоему, должен был под это уснуть? — Это просто кошмары, не нужно было тебе приходить, — задушено отзывается Роберт, натягивая повыше одеяло, до самой шеи, — извини. Это не твоя проблема. Нет, дружок, ты не его проблема – ты всеобщая проблема. — Я принесу тебе воды, — на выдохе, снова переходя на шепот, говорит Джон. Бобби только кивает так, что трясется его шторка из волнистых волос, и шмыгает носом. Воды приносит ему Джон сразу в бутылке, чтобы не громить в ночи посуду, и даже из какой-то невнятной заботы открывает ее сам, словно ему не хватило бы сил – мысли не сходятся с реальностью, это поражает. Поражает, как такой, хрупкий, на первый взгляд, мальчонка, пережил такой эксперимент, как он стал колыбелью всемогущества, а дрожит от кошмаров, словно ему двенадцать. А сколько ему, кстати? Далеко до тридцатника или не очень? — Джон… останься, пожалуйста. Уокеру сначала даже кажется, что ему эти слова послышались. — Что? — Я.. посиди со мной немного, пожалуйста? Так проще уснуть. Иногда Елена сидела, но она уехала вчера вечером, поэтому я даже не смогу ее позвать, чтобы тебя не дергать… и… — запинается, заикается, солдату даже кажется, что тот краснеет до кончиков ушей, но это просто отблеск у гирлянды такой отвратительный – Бобби как всегда бледнее мела. Так вот почему она не пришла – Беловой просто нет в башне. А ему разбираться. — Только один раз, пока твоя подружка в отъезде, — хмурое бросается в ответ на чужую искрящуюся вину и вместо пламени отчаяния затухает даже последний огонек – пожара не будет, сворачиваемся. Уокер опускается на свободное место и морщится от прохлады, чужое постельное белье насквозь пропитано потом, это не брезгливо, но неприятно – и не в таких условиях приходилось находиться. Боб жмется ближе, под бок, и сворачивается головой на чужом плече – далеко не лезет, но точно просит всем телом приобнять – спрятать. — А ты можешь?.. — Нет. — Елена так делала. — Но я – не Елена. Снова скручивается кокон удушливой вины, забирается Уокеру в ноздри, заражая, и собственная ладонь обнимает чужие плечи. Этого уже много, слишком много, просто охренеть как много для человека, который обнимал так последний раз свою бывшую жену. Безумие точно передается воздушно-капельным путем, он убеждается в этом, когда от поворота головы только натыкается на чужую макушку. От Роберта тянет лимонным шампунем, мятной зубной пастой и собой – как от подростка, усмехается Джон, прикрывая глаза. Бобби засыпает быстрее, изнеможенный кошмарами, Уокер догоняет его не сразу, цепко сжимая совсем не нежное плечо в руках, удерживая на месте.        Впервые за последнюю неделю его грудная клетка во сне остается целой.