Предисловие от издателя
Я нашла этот потрепанный дневник, когда гуляла в окрестностях одного из инадзумских островов. С уверенностью могу сказать, что пролежал он под пыльными камнями не так уж долго, ибо следы разложения еще не успели подобраться к чужим сокровенным строчкам. Конечно же, я не могла пройти мимо и не заглянуть хотя бы одним глазком в чью-то историю жизни, так мило предоставленную в мое распоряжение. Помимо текста почти на каждой странице были наброски портрета некоего юноши, однако мне он знакомым не показался. Особой детализации удостоились глаза — большие и, я бы сказала, завораживающие. Он смотрел на меня с этих желтых страниц так, будто поймал за чем-то непристойным. Возможно, в дело вмешалось мое чересчур богатое воображение, но я не имею привычки ему сопротивляться.
Кажется, я публикую здесь чьи-то оголенные воспоминания и, вероятно, мне должно быть хотя бы немного стыдно за нарушение покоя этих преданных забвению рукописей. Тем не менее я безропотно и с приличной долей безразличия принимаю все общественные укоры в сторону своей совести (взрослые так любят это слово) и рискую предположить, что подобная лирика может кого-нибудь заинтересовать так же сильно, как это было со мной. Все, хватит на этом предисловий, не буду более рассуждать, бери меня за руку и я покажу тебе кое-что занимающее.
Дневник неизвестного юноши
Его безмерно тянуло к морю. Я всегда замечал в нем это ничем необъяснимое стремление убегать при любом удобном случае, чтобы после, запыхавшись, рухнуть на холодный песок, слушая шум прибоя. Вряд ли он ждал царевича или рождение из пены морской Афродиты, но соленый воздух был ему почти так же необходим, как обычный. Так и в тот раз, пока убаюкивающе шумела вода и слушала вырывающиеся из груди его вздохи, было чувство, что весь день ему было нечем дышать, а сейчас вдруг оказалось, что в этом тихом и укромном месте собралась сила, наполняющая все существо его желанием жить. А еще спокойствием. Он сам был как его физическое воплощение. Когда во мне бушевала ярость, а руки в неистовстве порывались рвать и метать, он одним нежным движением своей бледной и тонкой кисти по моей щеке утихомиривал гневное сердце.
Я продолжал наблюдать, как над холмами уже величественно сияла луна, а он медленно опускался на камни, подогнув колени, и в его темных глазах плескалась вселенская печаль. Я этого не видел, он сидел ко мне спиной и лицом к воде, но что-то в его позе наводило на подобные мысли. Помню, постепенно сгущавшиеся сумерки ощущались тогда как трагическое убийство солнца, кровавыми следами исполосовавшее безоблачное небо. Вычурно сказано, зато как точно, да и кажется, от него я и услышал это сравнение в тот вечер. Однако скоро не стало видно и этих последних следов дня и ночь вступила в свои законные права, а вместе с ней пришла и прохлада, покалывающая голые ступни. Казалось, он этого вовсе не замечал, мысли его витали где-то далеко, только по коже проходилась мелкая дрожь.
Он сидел так довольно долго, даже мне, знавшему вечность, стало не по себе. Я вышел из своего укрытия и стал медленно подходить, не хотел его испугать. Шаг за шагом босые ноги чувствовали прохладу от разбивающихся о берег волн, оставляющих после себя лишь морскую пену. Я тихо позвал и спросил, что он тут делает, сказал, почему тот ушел из хижины и вообще цитра расстроилась, так что было бы славно, если бы он привел этот кусок дерева в чувство. На самом деле мне было просто остро необходимо знать пришел он восстанавливать силы или топиться. Тогда он ответил мне:
—
Прислушайся. Здесь тихо, и все же это место скрывает в себе столько жизни. Плеск рыбы, уханье совы, ночной напев сверчков... Здорово, да?
Я хмыкнул. Снова его лирические замашки.
—
Да-да-да, разумеется, —
сказал я, —
Ты везде найдешь кусочек рая на земле.
—
Так легче жить.
—
Что это у тебя там?
—
А, это, —
он поднял с колен исписанный обрывок бумаги, —
Набросал пару строк, пока было вдохновение. Посмотришь?
Я со всей небрежностью, на которую только был способен, принял стихи из его рук и, подсветив их магическим анемо шаром на моей ладони, прочел:
«
Юноша бледный со взором горящим
Счастья искал в пучине морской
Тритона молил он отвадить несчастья,
На коленях просил для родных покой.
Звезды тоскливо мерцали в молчаньи
Крикнуть бы с выси своей их желанье
«Пену морскую ступнями не тронь!»
Но голос сирены уже тянет его за собой.»
— Морская тема и мифология. Что ж, это в твоем стиле. Думаю эта вещь хороша.
На эти мои слова Кадзуха улыбнулся — это все, что мне было сейчас нужно.
— Пойдем, становится холодно. Налюбуешься на свои закаты завтра.
Я помог ему подняться, и мы направились к хижине. Боковым зрением я заметил, что Кадзуха смотрит на меня, оглядывает и молчит. Весь путь до дома я не понимал в чем дело, но и расспрашивать не стал, и только когда мы уже были у порога, я заметил причину его ухмылки, заметил, куда направлен его взгляд —
с момента, когда я протянул ему руку, чтобы подняться, я ее так и не отпускал. Мне стало неловко, но я не подал виду. Его рука была такой холодной, что мне хотелось подольше ее подержать, согреть. Наконец, я решился на не до конца ясную мне авантюру.
—
Одевайся теплее, черт возьми, —
сказал я, поднес его пальцы к губам и согрел дыханием.
Возможно, это было еще более неловко, чем до этого, но мне было уже все равно. Мне было необходимо разобраться, почему мне всегда так хотелось держать его за руку и видеть его рубиновые глаза напротив моих. Я все еще не понимаю, но возможно мне нужно больше подобных авантюр. Он меня не отталкивает, а с остальным разберусь потом.
На такой мой выпад он только тихо рассмеялся, крепче взял меня за руку, и мы вошли в наше временное пристанище. Он все не оставлял своих путешествий, а я уже не мог оставить его, поэтому следовал за ним в любую страну и любое подземелье, с несвойственной мне покорностью. Кадзуха ощущался как солнце после дождя или как сладкая незапланированная дрема среди дня, от него пахло поэзией и чем-то сладким, чем-то, что вскружило мне голову в ту роковую ночь, когда я залез к нему через окно. Сейчас это вспоминалось как что-то невероятное.
Примечание. После этого фрагмента следовало перевернуть страницу, чтобы читать дальше. Сделав это, передо мной была только одна строчка, написанная крупно посередине страницы. Слова были грубо перечеркнуты, потом обведены заново и, кажется, снова перечеркнуты, тем не менее я разобрала их так же, как и предыдущие душевные муки автора.
Он был для меня тем же, чем для него было море.
Мы сидели на соломе у окна в освещении пары самодельных фонарей, в клетке которых потрескивал огонь. Зажгли несколько благовоний. Он проводил пальцами по струнам и подкручивал колки, вслушиваясь в звучание, чтобы после запеть песню, которую он точно знает, что я подхвачу:
«Туман накрывает реки,
Леса погружаются во мрак.
Иду плотно сомкнув веки,
И над ухом шепчет страх…»
Это была старая инадзумская песня, подслушанная в одном из поселений, в котором мы когда-то останавливались. Я привожу ее текст не полностью, потому что у меня заканчиваются чернила, а мне еще хочется хотя бы немного успеть рассказать. Вообще идея дневниковых записей мне была вовсе не по нраву, но Кадзуха сказал, что если поверять мысли бумаге, то станет легче. Я согласился не сразу, и даже сейчас эти строки я пишу в тайне от него, он не должен знать, какие откровения я здесь оставляю. Прошло уже несколько месяцев с нашего странного знакомства, и мы все еще друг друга не убили, более того, он все еще подкладывает мне траву наку под подушку, предупреждая мои кошмары и панические атаки, а я время от времени грею его похолодевшие пальцы. Они и правда у него всегда были холодные.
Я взял цитру в руки, и мы в унисон начали припев:
«Беги, милый, скорее,
Туда, где белые птицы
Свободы воспевают колыбель
Туда, где дороги холмисты,
И слышно как плачет капель»
Мы были в такой степени противоположны друг другу, в какой это было вообще возможно. Но игра на цитре была для нас чем-то особенным. Кадзуха говорил, что музыка —
самое волшебное из искусств. Я ему верил. На следующий день мы снова собирались в путь, в Натлан. Он говорил, что ему из чисто научного интереса необходимо познакомиться с их культурой, а в особенности литературой. Путь был не близкий, но торопиться нам было некуда. Мы, как говорится, часов не наблюдали. Пока в воздухе чувствовалась свобода, мы шли навстречу солнцу и мало думали о завтрашнем дне.
Я взял цитру. Я заучивал новую комбинацию аккордов, которая недавно пришла мне в голову. Звучало неплохо. Кадзуха тем временем расчесывал мои волосы — за время путешествия они здорово отросли, а мне было ужасно лень их стричь. Или же я просто хотел чаще чувствовать его прикосновения хотя бы по такому пустяковому поводу как: «Растрепались, давай помогу» .
Не знаю, где правда, но в такие вечера я больше не задыхался в просторной комнате. Может быть, не самое лучшее сравнение, но и я так себе писатель, так что оставлю как есть. Мне вообще нравится писать то, что на уме, не задумываясь над литературной составляющей (как сказал бы он) моих записок. На этом, думаю, я закончу сегодняшнюю исповедь, пора спать. Кадзуха уснул где-то четверть часа назад. Я медлю затушить фонарь, смотрю на его умиротворенное лицо — ресницы подрагивают, красная прядь будто загорается в свете огня. Я осторожно убираю ее за ухо, задерживаю руку на бледной щеке и склоняюсь ближе. Наверное, ему снится море. А мне приснится amore.
