Перевоспитание Господина Кима

Чонгук исчез с того самого дня — и, если честно, Тэхен даже не сразу поверил. Ну, думал, отлежится где-то, походит хмурый день-другой, потом снова появится со своей фирменной ухмылкой и тупыми шуточками вроде «клубничка, ты без меня скучал?». Но нет. Прошёл день. Второй. Пятый. И ничего. Ни шагов по коридору, ни смеха на заднем дворе, ни крика бабули: «Чонгук, помоги мне воду притащить!» Бабуля вздыхала, качала головой и говорила: — С этим мальчиком что-то неладно… А Тэхен только фыркал, делая вид, что ему всё равно. Хотя где-то глубоко внутри начинало шевелиться не то чтобы беспокойство — скорее раздражённое любопытство. Ну а пока в его жизни осталась только одна цель — поймать интернет. Хотя бы одну, чёртову, жалкую полоску. Первым делом он попробовал у окна. Классика. Сел на подоконник, высунул руку с телефоном в сторону двора и стал медленно вращать кисть, как будто вызывал дождь. Ничего. Потом — пошёл на улицу. Встал у колодца, у забора, у сарая. Тогда он пошёл дальше — на холм за домом. Бабуля сказала, что раньше там «у людей ловило». Правда, «раньше» — это где-то лет десять назад, но Тэхен ухватился за эту надежду как за последнюю. Подъём был убийственный. Трава скользкая, комары размером с мини-дронов, шлёпки постоянно норовили слететь. Он ругался, спотыкался, пару раз едва не навернулся, но забрался. Стоял на самом верху, с телефоном вытянутым вверх, будто вызывает инопланетян. И чувствовал себя идиотом. Он пробыл там почти полчаса, пока не понял, что вокруг него только ветер, крики птиц и его собственное разочарование. И, конечно, комары. Эти сволочи устроили пир. Он спустился злой, взъерошенный и в грязи.Но на этом, конечно, не остановился. Пошёл дальше. Поле за домом казалось хорошей идеей — простор, небо, должно же где-то поймать! Он бегал по нему, держа телефон над головой, иногда подпрыгивая, будто это могло что-то изменить. Со стороны, наверное, выглядел как псих. — Ну! — выдохнул он. — Хоть точечку, хоть привидение сети, хоть “E”! Я согласен даже на “E”! Но вместо этого телефон показал “Нет сигнала”. Он плюхнулся в траву, откинулся на спину и уставился в небо. Он попытался представить, как сейчас живёт его парень в Нью-Йорке. Наверное, сидит в кафе, пьёт кофе с миндальным молоком, листает ленту, смеётся с кем-то. С кем? С новой знакомой? Или знакомым? Может, снова с той самой девушкой? Тэхен прикусил губу. Нет, хватит. Не думать. Не ревновать. Это просто расстояние. Просто отсутствие связи. Просто… ладно, полная жопа, но он справится. Он выдохнул и снова поднял телефон. — Давай, миленький, — сказал он тихо. — Я не прошу многого. Просто одно сообщение. Экран мигнул. На долю секунды появилась полоска. Одна. ЕДИНСТВЕННАЯ. Он вскрикнул — всерьёз вскрикнул, как будто выиграл в лотерею, и тут же принялся что-то печатать, быстро, на ходу, чтобы не спугнуть сигнал. «Привет. Я жив. Тут ад. Как ты?» Нажал «отправить». Сообщение зависло. Долго. Очень. А потом — исчезло. Тэхен посмотрел на экран, потом на небо. — Ладно, — сказал он устало. — Я понял. Вселенная против. Он поднялся, отряхнул шорты, разогнал мошкару и, пнув травинку, пошёл обратно к дому. По пути ему показалось, что где-то вдалеке мелькнула знакомая фигура — будто кто-то стоял у колодца. Но, моргнув, он никого уже не увидел. И всё равно сердце почему-то стукнуло быстрее. Тэхен вошёл в дом, смахивая с волос пыльцу, паутину и остатки собственного достоинства. Полы чуть поскрипывали под ногами, воздух внутри был тёплый и пах пряно — сушёными травами, жареной кукурузой и чем-то ещё, что вечно готовилось у бабули «на потом». — Ба-а? — протянул он, выглядывая из-за двери на кухню. Нет ответа. Только где-то в углу тикали часы с маятником. — Бабушка? — громче. Ответом — слабое бульканье из кастрюли и ворчание кота под окном. Он прошёл дальше, приподняв край шторки, ведущей в комнату. Пусто. Только сложенные подушки и одеяло — бабуля, как всегда, идеально заправила постель. — Эй… — пробормотал он, на всякий случай заглядывая под стол (вдруг там снова сушит травы, а то в прошлый раз он перепугался до чёртиков, когда её седая макушка внезапно ожила из тьмы). Но и там никого. Он потоптался на месте, чувствуя, как от влажных шлёпок пол под ним липнет. Заглянув в кладовку — пусто. В ванную — тоже. Зато из-под двери ведущей на задний двор повеяло прохладой и чем-то… мясным. Тэхен вышел во двор, прикрыв глаза от солнца. Там, на лавке под орешником, сидела бабуля. Маленькая, с повязанным на голову платком, и сосредоточенно колдовала над тазиком с мясом. Рядом стояла миска с маринадом — густым, красным, благоухающим перцем и чесноком так, что у Тэхена моментально свело язык. — Ба, — выдохнул он с облегчением, — я уже думал, ты к соседям сбежала. Бабуля подняла взгляд — спокойный, но колкий, как у человека, который видит тебя насквозь. — А ты чего такой потный, будто с холма катился? — Да я… это… связь ловил, — признался он, присаживаясь рядом. — Интернет. Ну, чтобы с друзьями пообщаться. Бабуля хмыкнула, выжимая кусок мяса из маринада. — Зачем тебе телефон, если у тебя тут я, баня и еда нормальная? — Ба, я молодой человек двадцать первого века, — важно сказал он. — Мне нужно общаться, строить отношения, поддерживать связь, быть онлайн. Она посмотрела на него исподлобья. — С кем отношения-то строишь? С парнем из города, о котором отец нелестно отзывался? Тэхен чуть не поперхнулся воздухом. — Э-э… — протянул он, нервно почесав шею. — Мы просто… общаемся. Бабуля ничего не ответила. Только взяла ложку, обмакнула её в маринад и поднесла к нему. — Попробуй. Он скривился, но послушно лизнул. Язык тут же загорелся. — Ба! Это остро! — Вот и правильно, — сказала она спокойно. — Чтобы думать перестал о глупостях. Острота выгоняет тоску. Он вытер губы, глотнул воздуха, потом рассмеялся. — Ну да, ба, а потом и желудок. Она усмехнулась в ответ, глядя на него из-под очков. — Лучше уж пусть горит рот, чем сердце. Эти слова почему-то застряли в нём. Тэхен лежал на кровати, глядя в потолок, пока тканевая маска остывала на лице. Пахло зелёным чаем и морскими водорослями — запах, от которого у него всегда было чувство, будто он не человек, а суши-ролл в состоянии глубокого переосмысления. Он хотел просто расслабиться. Выключить мысли, забыть о том, что уже несколько дней ни слуху ни духу от Чонгука, что интернет не ловит, а бабушка куда-то подевала его любимый увлажняющий крем. Но, как обычно, мозг решил устроить собственное шоу. Перед глазами вдруг всплыло лицо Чимина — улыбчивое, мягкое, будто светящееся изнутри. Янтарные глаза, чуть кудрявые волосы и этот спокойный голос, в котором почему-то было что-то… притягательное. Он вздохнул. Ну конечно, теперь и Чимин поселился в голове. Ещё чуть-чуть — и у него начнётся клуб по интересам: “люди, с которыми я не хотел ничего общего, но почему-то думаю о них перед сном”. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и всё-таки усмехнулся. Чимин был хорошим парнем. Простым, искренним, таким… живым. Без фальши. Разговаривать с ним было удивительно легко — будто они знакомы давно. И если честно, именно поэтому Тэхен не удивился, когда тот рассказал, что ему нравится один парень. Он помолчал, глядя в пустоту. Конечно, он понимал, кто именно этот парень. С кем ещё тут может быть связано это странное выражение на лице Чимина, когда он произносил его имя? Тэхен покатал в руках телефон — бесполезный. А ведь если подумать… они действительно могли бы подойти друг другу. Чонгук — закрытый, суровый, из тех, кто не говорит лишнего, но делает. А Чимин — мягкий, терпеливый, тот, кто умеет слушать.Баланс. Контраст. Идеально. Он тихо выдохнул. Может, в этом есть смысл — свести их. Пусть у них всё получится. Пусть этот “деревенский мачо” найдёт кого-то, кто сможет его терпеть. И тогда, возможно, он, Тэхен, наконец, сможет просто жить своей жизнью. Он потянулся, чувствуя, как маска начинает подсыхать, и задумался о своём парне. Появилось чувство, будто между ними не просто океан — а стена. Он вспомнил, как однажды случайно увидел в его телефоне фото с какой-то девушкой. Тогда всё вроде бы обсудили, парень поклялся, что это было глупостью, случайностью, “ничего не значило”. Тэхен поверил. Или сделал вид, что поверил. Сейчас, лёжа в этой тихой комнате, он внезапно понял, что не злится. Не ревнует. Просто… устал. От недосказанности, от ожиданий, от того, что каждый разговор кажется игрой в угадайку: “о чём мы на самом деле молчим?” Он закрыл глаза. Может, всё это — знак. Что пора перестать держаться за что-то, что давно висит на волоске. Может, всё, что ему сейчас нужно, — это не гонки, не Нью-Йорк, не шум тусовок, а просто покой. Он усмехнулся сам себе. Покой. Да уж. В деревне, где твой “перевоспитатель” — парень, от взгляда которого даже воздух вибрирует, а твоя бабушка тайком строит из тебя человека, это звучит как шутка. Он перевернулся на спину, снял маску и посмотрел в потолок. Но мысль не уходила: Чимин и Чонгук. Она даже грела. Серьёзно. От одной только идеи, что эти двое могли бы быть вместе, ему почему-то становилось легче. Он слегка улыбнулся, убирая маску в мусор. — Да, — сказал тихо, — вы бы смотрелись красиво. Может, если свести их, всё наконец встанет на свои места. Может, тогда он перестанет чувствовать это странное раздражающее волнение всякий раз, когда думает о Чонгуке. Он притянул одеяло повыше, закрыл глаза и выдохнул. А за окном ветер шевелил занавеску, как будто подслушивал — и хранил все его мысли втайне. Утро началось как обычно — с внутреннего “ну зачем вообще вставать”, которое Тэхен повторил трижды, прежде чем всё-таки спихнул с себя одеяло. Воздух в комнате был прохладный, чуть влажный — тот самый, утренний, когда солнце ещё не решило, вставать ли ему по-настоящему. Где-то под окном стрекотала одинокая птица (или это был сверчок, чёрт его знает), а за занавеской колыхались полоски света, как ленивые тени. Тэхен сонно нащупал тапки — огромные, пушистые, с мордочками медведей, которые бабуля купила “чтобы ноги не застудил”. Он сунул в них ступни и, пошатываясь, побрёл к двери, шлёпая подошвами по полу с шаркающим звуком. На нём были только свободные домашние трусы и растянутая майка с принтом какой-то старой рок-группы. Волосы — хаос, напоминающий красное, пылающее гнездо. Он спускался по лестнице, зевая так широко, что глаза начали слезиться. Каждая ступенька тихонько скрипела — не раздражающе, а почти уютно. Как будто дом тоже ещё просыпался. На кухне пахло чем-то нейтральным — деревом, свежим воздухом, и едва уловимым запахом кофе, будто кто-то только что заварил чашку и ушёл. “Бабуля, наверное”, — подумал он, почесав затылок. Но сначала — зубы. Он пошаркал в ванную, на автопилоте схватил щётку, выдавил слишком много пасты, и, как всегда, сделал первые три движения энергично, а потом просто стоял, тупо глядя в зеркало, покачиваясь на месте. Лицо было помятое, глаза полузакрытые, а волосы торчали в разные стороны так, будто он ночью дрался с подушкой и проиграл. — Утро доброе, красавчик, — буркнул он своему отражению с набитым пастой ртом. Щётка выпала изо рта, когда он потянулся за водой — промахнулся, пролил половину на раковину, потом на себя, потом всё-таки умылся. Пена осталась на щеке, в уголке губ, но он этого не заметил. Так и вышел — с белым следом сбоку, шаркая тапками, с сонными глазами, в одной руке полотенце, в другой телефон. Ощущение — будто он выжил после катастрофы. Он шёл к кухне, потирая глаза и лениво раздумывая, стоит ли завтракать или можно просто лечь обратно и сделать вид, что день не начался. Каждый шаг отзывался приятной сонной тяжестью. Он зевнул снова, почти вслепую нащупав дверной косяк. На кухне было тихо, солнечные лучи пробивались через окно и ложились на стол, на раковину, на чашку, которая стояла недопитая. Тэхен машинально сунул руку в волосы, снова размазав по щеке остатки пасты, и опёрся о стол, собираясь вдохнуть запах кофе и полностью проснуться. Но тут он заметил. Кто-то сидел за столом. Спокойно, как будто был тут с самого утра. Тэхен моргнул, щурясь против света. И понял — это Чонгук. Ким сделал шаг, второй, напоролся на что-то твердое. Ничего не понял, но потерял равновесие сразу же. Он рухнул — громко, неловко, всем телом. Лбом — прямиком в колено Чонгука. Боль полоснула в висок, в глазах мигнуло белым, и он остолбенел. — Аааа, блядь! — выдохнул он, хватаясь за лоб. — Что за херня вообще?! А потом осознал, что буквально стоит на коленях перед ним. Перед Чонгуком. Да чтоб его. Чонгук даже не шелохнулся. Сидел, как ни в чём не бывало, держа чашку кофе и глядя сверху вниз с той самой мерзко-невозмутимой ухмылкой, от которой Тэхену хотелось разбить что-нибудь. Желательно — его лицо. — Доброе утро, клубничка, — протянул он лениво. — Ты вроде говорил, что больше к моим ногам не упадешь, м? — Я тебя сейчас уебу, — рявкнул Тэхен, подскакивая на ноги, всё ещё держась за лоб. — Серьёзно! Сидишь тут, как гвоздь в жопе, кто вообще просил тебя приходить?! — Твоя бабушка, — невозмутимо ответил тот. — И, кстати… Он указал пальцем на его щёку. — У тебя паста. — Что? — Зубная. На лице. Белое такое. Тэхен дёрнулся, провёл рукой по щеке — и да, белая полоса размазалась ещё сильнее. — Отлично, — прорычал он. — Просто шикарно. Я выгляжу как дебил. — Почему же «как»? — хмыкнул Чонгук, отпивая кофе. — Иди в жопу, — отрезал Тэхен, проходя мимо, но плечом задел его намеренно. — Осторожнее, — тихо сказал Чонгук, не оборачиваясь. — А то снова упадёшь. — Надеюсь, на грабли, — огрызнулся Тэхен. — И чтоб по твоей башке. Он схватил кружку, налил себе кофе и сделал глоток, морщась — горький, как утро, и как сам факт существования Чонгука в этом доме. А тот всё сидел, спокойно, будто никуда не исчезал, будто не пропадал на неделю. И вот это спокойствие бесило больше всего. Дверь в кухню распахнулась с мягким скрипом — таким, будто сам дом вздохнул с облегчением, что наконец пришла она. И да, если бы кто-то сказал Тэхену пару недель назад, что он когда-нибудь назовёт бабулю «эффектной женщиной», он бы рассмеялся. Но вот она стояла в дверях — маленькая, хрупкая, как фарфоровая статуэтка, но с таким присутствием, что даже Чонгук, сидящий за столом, машинально выпрямился. На ней был длинный халат из лёгкой ткани, небесно-голубой, с мелким цветочным узором, перевязанный на талии тонким пояском. Серебристые волосы аккуратно убраны в пучок, и пара прядей выбилась к вискам — небрежно, но будто специально, придавая ей вид старинной актрисы из классического корейского кино. На шее — тонкая нитка жемчуга, которая, казалось, не теряла блеска даже после всех этих лет, а в руках — деревянная ложка. — Доброе утро, — произнесла она мелодично, проходя к столу.. — Я смотрю, утро у вас началось… бурно. Тэхен, с растрёпанными волосами, следом пасты на щеке, полуголый и с кружкой в руке, замер. — Ба, это не то, что ты думаешь! — поспешно сказал он, и сам тут же пожалел — а вот теперь именно то, что она подумает. Бабуля посмотрела на него поверх очков. — А что я, по-твоему, думаю, Тэхен-а? — Что я… ну… просто… — он махнул рукой в сторону Чонгука. — Он тут сидел! Неожиданно! Как призрак! — М-м, — протянула она с лёгкой улыбкой, разливая по чашкам чай, — призрак, значит. С кофе. Чонгук опёрся локтем о стол, уголок губ приподнялся: — Ага. И жертва призрака снова встала на колени перед ним. — Ты заткнёшься когда-нибудь?! — вспыхнул Тэхен. — Когда ты перестанешь падать, клубничка. — Ба! — возмутился он, но бабушка уже поставила перед ним тарелку с чем-то ароматным — рис, яйцо, кимчи, в общем, завтрак чемпиона. Она отмахнулась от его недовольства, ловко подкладывая еду. — Ешьте, пока горячее. Спорить на голодный желудок — дело глупое. И так, с этой своей невозмутимой грацией, она прошла к окну, поправила занавеску, и солнечный свет лёг ей на лицо — мягкий, золотой, делая морщинки вокруг глаз похожими на лучи. Тэхен невольно улыбнулся. Маленькая, но будто несгибаемая. Та, кто могла одновременно разрулить спор, замариновать мясо, вырастить травы, и при этом выглядеть так, словно сейчас выйдет в сад на фотосессию для журнала “Дом и стиль”. Ким ковырял рис ложкой, старательно изображая безразличие, хотя каждая клеточка его организма вибрировала от раздражения. Да кого он вообще из себя строит? — раздражённо подумал Тэхен, поглядывая на него исподтишка. Вот уж действительно — из всех деревенских жителей именно этот тип должен был оказаться рядом за завтраком. Причём в этой футболке, где рукава были закатаны чуть выше, чем следовало, обнажая мышцы. И, что хуже всего, он прекрасно знал, как это выглядит. Тэхен шумно втянул воздух и сунул себе в рот ложку риса — слишком большую, почти подавился. — Осторожнее, — лениво заметил Чонгук, не отрываясь от своего завтрака. — Не твоё дело, — буркнул Тэхен, кашлянув. Бабуля в этот момент вернулась к столу, села и с улыбкой посмотрела на обоих, как на детей, которых надо рассадить по разным углам. — Вот вы оба — как кошка с собакой, — сказала она с лёгким смешком. Чонгук хмыкнул. Тэхен демонстративно посмотрел в сторону, хотя губы у него дрогнули — чуть-чуть, едва заметно. — Кстати, Чонгук, — произнесла бабушка, отпивая чай, — ты ведь завтра с ребятами идёшь в поход в лес, да? Тэхен поднял глаза. — В поход? — переспросил он, уже чувствуя, как внутри поднимается радостная волна. Мужчина кивнул. — Угу. На пару дней. — Серьёзно? — переспросил Тэхен, и в голосе его зазвучала такая неподдельная радость, что бабуля едва сдержала улыбку. — Прямо вот надолго? — уточнил он, уже жуя с куда большим аппетитом. Бабуля рассмеялась тихо, прикрыв рот рукой. — Тэхен-а, ты хоть спасибо скажи, что Чонгук помогает на участке. Не каждый согласится таскать дрова и поливать грядки под солнцем. — Да-да, герой, я в курсе, — отмахнулся Тэхен, — пусть теперь спасает деревья от скуки. Чонгук усмехнулся. — Хочешь, сувенир привезу? Шишку с сердечком? — Только если этой шишкой тебе потом в лоб попадёт, — сладко ответил Тэхен, и, наконец, вернулся к завтраку с куда более лёгким сердцем. Бабуля лишь махнула рукой, всё так же добродушно улыбаясь. — Тогда хоть не передеритесь, пока я выйду в сад. Как только дверь за ней закрылась, Тэхен выдохнул. — Отлично. Всё, иди собирай свой рюкзак, марш в лес, спасай шишки, пони и прочую флору. Чонгук медленно поднялся, потянулся и бросил через плечо: — Мы выходим через полчаса. Тэхен приподнял бровь. — Мы? — переспросил он, как будто слово оскорбило его на личном уровне. — Ты хотел сказать ты. Чонгук обернулся, с тем самым наглым прищуром, от которого у Тэхена всегда чесались кулаки. — Нет, я хотел сказать мы. Мы с бабулей посовещались и решили: ты идёшь со мной. — Что?! — Тэхен чуть не опрокинул чашку. — Я?! В поход?! — Ага, — спокойно подтвердил Чонгук. Тэхен замер, глядя на него, будто услышал величайшее предательство в истории человечества. — Она продала меня врагу. Моей же смертью, блин. — Не драматизируй, клубничка, — ухмыльнулся Чонгук. — Воздухом подышишь, ноги разомнёшь. — Я тебе сейчас ноги вырву и заставлю ими дышать! — вспыхнул Тэхен, вскочив из-за стола. Чонгук хохотнул, направляясь к двери: — Через двадцать минут, не опаздывай. Возьми солнцезащитку. — Возьми… что?.. — Тэхен едва не подавился воздухом. Но дверь уже хлопнула. Он уткнулся лбом в ладони. Поход. С ним. В лесу. — Господи, — простонал он в пространство. — Если я не вернусь… скажите моему парню, что я умер. — Поход! Поход, вашу мать! Я — и поход! — прошипел он в пространство, отшвыривая полотенце, которым пытался вытереть лицо, и тем самым размазывая остатки пасты на волосах. Бабуля. Предательница. Она прекрасно знала, что для него «поход» — это не просто прогулка на свежем воздухе. Это унижение, это комары, это отсутствие его прекрасного увлажняющего крема с гиалуронкой, который она куда-то засунула. И самое главное — это Чонгук. Он подскочил к шкафу и стал рыться в одежде. Что вообще надевают в «поход»? Он видел это только в кино: мешковатые зелёные штаны, эти дурацкие ботинки, которые жмут, и какие-то толстые свитера. У него ничего такого, естественно, не было. — Идеально. Просто шикарно, — пробурчал он, вытаскивая единственные спортивные штаны, которые не успел сжечь, — серые, растянутые, с пятном от йогурта недельной давности. — Сдохну от столбняка, но буду модным. По крайней мере, был модным. Он с силой натянул их на ноги, чувствуя, как ткань неприятно липнет к ещё влажной коже. Затем — черная футболка, на которой красовался ехидный скелет с надписью: «Устал быть принцессой». — Принцесса идёт на войну, — прошипел Тэхен, глядя на себя в зеркало. Волосы всё ещё стояли дыбом, а этот серый спортивный костюм превращал его в нечто среднее между помятым рэпером и жертвой побега из фитнес-клуба. Мысль о том, что он проведёт два дня в лесу, наедине с этим «деревенским мачо» и его, видимо, друзьями, приводила его в ярость. Чонгук, конечно, будет в своей стихии: рубить дрова, таскать бревна, смотреть на него сверху вниз с этим мерзким снисходительным прищуром, а потом говорить что-то про «идиота, который не приспособлен к жизни». «Если он посмеет сказать что-то про “клубничку” в лесу, я его там закопаю. И скажу, что он заблудился, спасая пони». Его руки дрожали от злости, когда он попытался засунуть в рюкзак свой Power Bank, понимая, что в глубине леса это будет такой же бесполезный предмет, как и он сам. И тут... мозг, который, видимо, только что окончательно проснулся, подкинул ему картинку. Резкую, четкую, как вспышка. Утро. Кухня. Он. Чонгук. Тэхен замер. Рюкзак выпал из рук, как будто обжёг. — Я… я был на коленях? — прошептал он, и голос его сорвался. Он лихорадочно прокрутил сцену. Да. Он наткнулся, упал, лбом в его колено, и остался сидеть... нет, стоять на коленях. А Чонгук сидел, держа чашку кофе, и смотрел. Сверху. Внутри него что-то оборвалось и ухнуло в пропасть. Но это было только начало. — И я был… — Его глаза расширились. Он посмотрел на свою одежду. На то, что он надел сейчас. Он вспомнил, во что был одет до этого. — Я был в одних трусах, блять! Красное пламя гнева, которое едва удалось притушить за завтраком, вспыхнуло с новой силой. Мало того, что он опозорился, мало того, что он рухнул, как мешок с картошкой. Мало того, что он орал и угрожал, как истеричка. Он сделал это, стоя на коленях, в одних трусах с динозаврами (которые он считал милыми и носил только дома) и с зубной пастой на щеке! Всё. Это полный, абсолютный, тотальный провал. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Чонгук, конечно, сделал вид, что ничего не произошло. Он просто сидел, пил свой вонючий горький кофе и наслаждался шоу. Наслаждался зрелищем, как Тэхен, этот «разбалованный принц», стоит перед ним на коленях, почти голый, и обмазан пастой! Прямо как в дешевой порнухе! — Ублюдок, — выдохнул Тэхен, его голос дрожал от смеси стыда и ярости. — Я тебя ненавижу. Ненавижу. Не-на-ви-жу! Он подскочил к кровати, схватил первый попавшийся спрей (оказалось, это был спрей для загара с блёстками) и с силой засунул его в рюкзак. Пусть в походе всё будет блестеть. Пусть Чонгук подавится этим блеском. — Через двадцать минут, — передразнил он, застёгивая молнию. — Отлично. Ты увидишь, что такое настоящий поход. И что будет, когда клубничка выйдет из себя. Он накинул рюкзак на плечи, выглянул в коридор, выдохнул. Вся его поза выражала боевую готовность — готовность к смерти, но с достоинством. «Ладно. Два дня. Я справлюсь. Я пережил своих школьных задир, я пережил курсы актёрского мастерства, я переживу и его». Он сделал глубокий вдох и вышел из комнаты, полный решимости: если он не может победить эту ситуацию, то он её возглавит. Он найдёт способ сделать этот поход мучительным для них обоих. А Чонгук... он заплатит. Тэхен зашагал к выходу, подсознательно поправляя футболку, чтобы она максимально скрывала область бедер. — В лес, так в лес, — пробормотал он. — И пусть только попробует... Тэхен вышел на крыльцо, ослеплённый утренним солнцем и своей собственной ненавистью к жизни. Воздух был слишком свежий, птицы слишком громкие, а трава — слишком зелёная, как будто весь мир сговорился выглядеть бодро именно в тот день, когда ему хотелось сдохнуть под одеялом. Он уже собирался сделать первый героический шаг навстречу “походу века”, как взгляд упёрся в фигуру у калитки — и всё внутри него замерло. Мужчина стоял, облокотившись на перила. На нём была тёмно-зелёная куртка, идеально сидевшая на плечах, под ней — чёрная футболка, чуть натянутая на груди. Брюки с множеством карманов, из которых наверняк выглядывали ножи, шнуры и прочие орудия выживания. На ногах — тяжелые ботинки, которые, судя по виду, могли раздавить не только камень, но и чью-то самооценку (и голову Кима, наверное, тоже). Его волосы, тёмные, чуть взъерошенные, торчали из под шапки бини. Тэхен застыл, хватаясь за ремешок сумки, как за последнюю ниточку здравого смысла. Ну конечно, — пронеслось в голове. — Сейчас ещё скажет что-то вроде “пора выдвигаться, принцесса”, и я прыгну в колодец. Чонгук медленно повернул голову, встретившись с ним взглядом. Эти глаза — спокойные, чуть прищуренные, почти ленивые, но в них что-то было… настораживающее. Будто он видел Тэхена насквозь: все его жалкие попытки казаться уверенным, всю его внутреннюю панику и тот факт, что под спортивными штанами на нём трусы с динозаврами. От этого взгляда у Тэхена всё сжалось где-то под рёбрами. «Почему он вообще стоит так, будто собирается командовать экспедицией на Эверест? Это просто лес. Просто комары, грязь и я, страдающий. Он что, реально наслаждается этим?» Брюнет чуть склонил голову, оценивающе посмотрев на него сверху вниз, и угол его рта дрогнул — не улыбка, а скорее что-то вроде насмешки. Лёгкое движение, но Тэхен ощутил, будто ему в лицо бросили кирпич. Ну и Демон. Лесной. Чонгук выпрямился, оторвавшись от перил. — Ну чего застыл, клубничка? — голос был низкий, абсолютно ровный. — Мы не на показ мод собираемся, а время жмет. Тэхен уже приготовился к очередному потоку яда и уже почти открыл рот, чтобы ответить что-то про «показ моих похорон», как Чонгук перевел взгляд ниже. На пушистые, огромные, плюшевые тапочки-медведи. — И ты серьезно в этом собрался? — В голосе Чонгука не было ни смеха, ни осуждения — просто констатация факта, которая прозвучала в тысячу раз хуже любого оскорбления. — Мы идем не за конфетками в соседний ларек. В лесу змеи, знаешь ли. И грязь. Тэхен почувствовал, как кровь приливает к лицу, окрашивая его в цвет своих волос. Позор. Он же забыл переобуться! Он стоял перед этим «лесным мачо» в растянутых штанах, майке со скелетом и, мать его, в тапочках с медвежьими мордами. — Заткнись! — выплюнул Тэхен, почти визжа от стыда. Не дожидаясь ответа, он развернулся и, шаркая, под аккомпанемент унизительного шлепанья флисовых подошв, бросился обратно в дом. Забежал в коридор, как будто спасался от цунами, и захлопнул за собой дверь. «Черт! Черт! Черт! Он же сейчас там давится смехом, этот ублюдок!» Он с силой стянул с себя «медведей» и пнул их в темный угол. Во что обуваться? Вьетнамки? Сандалии? У него была только одна пара обуви, которая вообще годилась для улицы, да и то, ее место было в аэропорту, а не в деревенской глуши. Он вытащил их из коробки: дорогие, бежевые, замшевые кроссовки — лимитка, в которой он собирался покорять весенний Сеул. Подошва у них была, конечно, резиновая, но по сравнению с горными ботинками Чонгука они выглядели как балетки. Тэхен сунул в них ноги, чувствуя, как мягкий, почти бархатный материал облепляет его щиколотку. Он брезгливо поморщился. Замша. Лес. Грязь. Он уже видел, как они превратятся в измазанное, вонючее месиво, потеряв свою ценность и красоту. — Отвратительно, — прошипел он в пустоту, глядя на пятна йогурта на своих штанах и свои белоснежные кроссовки. — Я ненавижу это место. И его. И это чертово перевоспитание. С этим новым приливом ярости, заменившим стыд, он распахнул дверь. Теперь он был готов. Он вышел, его поза была жесткой, лицо — каменным. «Мои кроссовки умрут, но ты не увидишь моей слабости, Чон Чонгук». Он решительно зашагал к калитке, где Лесной Демон ждал его, сложив руки на груди. Он остановился в паре шагов от Чонгука, стараясь выглядеть максимально невозмутимо. Бежевые кроссовки на грязной дорожке выглядели до смешного неуместно, но Тэхен сделал вид, что это абсолютно нормально. — Доволен? — рявкнул он, кивнув на свои ноги. Чонгук проигнорировал вопрос, просто оценивающе оглядел его с ног до головы, задерживая взгляд на футболке со скелетом. — Спортивные штаны с пятном и кроссовки, которые стоят как мой годовой урожай риса, — протянул он. — Это твой боевой комплект? — А это твоя манера общаться? — парировал Тэхен, сжимая ремешок рюкзака. — Я спрашивал не об этом. Он огляделся. Никаких «ребят». Никаких других рюкзаков. Вокруг — только их дом, колодец и поле. — Кстати, о комплекте, — продолжил Тэхен, прищурившись. — А где, собственно, твои друзья? Бабуля сказала, ты идешь «с ребятами». Или ты так называешь свой нож и компас? Чонгук ухмыльнулся, и Тэхен почувствовал, как напрягается каждый нерв. — Не драматизируй, клубничка. Они ждут нас на точке сбора. — На точке сбора? — переспросил Тэхен, и голос его стал подозрительно ровным. — Где эта точка сбора? И почему они не пришли сюда, чтобы забрать своего ценного... спутника? — Потому что «точка сбора» — это опушка леса. И нам нужно дойти туда. Пешком. — Он сделал паузу, его глаза блеснули насмешкой. — Или ты рассчитывал, что за тобой приедет вертолет? Тэхен шумно выдохнул, но не нашелся, что ответить. Он лишь прошипел сквозь зубы: — Идем. И не разговаривай со мной. Тэхен быстро понял, что «дойти» до опушки леса означало пробираться через адский забор из колючих кустов и высокой, жесткой травы. Дороги не было. Только узкая, еле заметная тропинка, которую, видимо, протаптывали исключительно такие, как Чонгук Ветки хлестали по лицу, по рукам. Тэхен почувствовал, как тонкая ткань его футболки цепляется за сухие сучья, и в тот же миг ощутил острую царапину на предплечье. Он стиснул зубы. Молчать. Ни звука. Ни одной жалобы. Он не даст этому деревенщине увидеть, как он страдает. Он упрямо смотрел в спину Мужчины. Широкая, непоколебимая, в этой темно-зеленой куртке, она казалась огромной стеной. Спина совершенно не обращала внимания на то, что творилось позади, двигаясь с размеренной, почти насмешливой уверенностью. «Не отставать. Не отставать. Не отставать» Кроссовки, его бежевая замшевая гордость, уже были покрыты грязью и росой. Каждый шаг отдавался противным хлюпаньем. Тэхен чувствовал, как влага просачивается сквозь ткань, и его ноги начинают липнуть. «Ну вот и все. Прощайте, мои $500. Вы умерли героической смертью в битве с деревенской грязью». Его мысли были полны ярости. Он дышал тяжело, заглатывая пыль и запах мокрой земли. А еще этот запах Чонгука. Смесь чего-то свежего, лесного, с легкой нотой пота и… табака? Непонятно, но это раздражало не меньше, чем шипы, впивающиеся в кожу. «Он специально. Он, блин, специально выбрал самый противный маршрут, чтобы я тут умер. Чтобы потом сказать бабуле: «Извините, бабуля, вашего внучка сожрала толпа бешенных белок». Ветки хлестнули его по лицу, прямо по тому месту, где утром еще была зубная паста. Больно. Глаза защипало. Он моргнул, продираясь вперед. Почему-то перед глазами снова всплыло лицо Чимина. Светлое, мягкое. «Они бы и правда идеально подошли. Один — стена. Другой — цветок. Пусть бы Чонгук таскал Чимина на руках по этим кустам, а я бы просто… уехал». Мысль о том, что он может свалить с этой каторги, как только этот «поход» закончится, на короткий миг дала ему силы. Он сделал еще один рывок, преодолевая густые заросли, которые, казалось, пытались съесть его целиком. «Не сдамся. Я пережил позор утреннего падения, переживу и этот поход. А ты, Чонгук, еще пожалеешь, что взял меня с собой. Я сделаю этот поход адом». Тэхен уперся взглядом в черную шапку-бини Чонгука, идущего впереди. На ней уже осела какая-то фантомная пыль. Шаг за шагом. Они продолжали идти в гнетущей тишине. Единственными звуками были шелест листвы, жужжание насекомых и тяжелое, рваное дыхание Тэхена, которое он тщетно пытался скрыть. Чонгук шел так, словно его ноги были созданы для этого, легко перешагивая через корни и обходя скользкие участки. Ким же, сосредоточенный на том, чтобы не отстать, смотрел под ноги только в последний момент. Он ненавидел свою неуклюжесть, ненавидел эту тропу и особенно ненавидел то, что его красивые кроссовки теперь выглядели как два комка грязной глины. «Сейчас. Еще немного. Мы же почти пришли, да?» — пронеслось в его голове. Он заставил себя сделать широкий шаг, чтобы преодолеть очередную лужу, спрятанную под густой травой. И тут же раздался чавкающий звук. Тэхен почувствовал резкий, неприятный холод. Его правая нога не просто ступила в лужу — она провалилась куда-то глубже. В какой-то вязкий, мерзкий, болотистый плен. Он попытался вытащить ее, но кроссовок намертво застрял, словно приклеенный. «Что за…» Он дернулся. Сильнее. Грязь вокруг его лодыжки лишь плотнее обхватила ногу, издавая этот отвратительный, липкий звук. От паники Тэхен сделал резкое движение, пытаясь перенести вес на левую ногу, но это только усугубило ситуацию. Грязь поднялась выше — теперь она облепила его спортивные штаны, въедаясь в ткань. Он снова дернул ногу. Ничего. Нога была в ловушке. В голове зазвенел один и тот же вопрос: «Как? Как я мог так вляпаться?!» Он чувствовал, как стыд и гнев смешиваются с нарастающим беспокойством. Он не мог позвать Чонгука. Не мог. Это было бы поражение. Признание, что он — действительно не приспособлен к жизни, как и думал этот идиот. Он уперся руками в колено, наклонился и потянул изо всех сил. Мышцы на ногах напряглись, но его обувь только глубже погрузилась в трясину. Влага уже пропитала носок, и он почувствовал, как что-то холодное и скользкое обволакивает кожу. «Я сейчас умру. Я просто умру в болоте в своих любимых кроссовках, и меня съедят комары». Он поднял глаза на спину Чонгука. Тот все так же шел, не оборачиваясь, не подозревая о катастрофе, разворачивающейся за его спиной. Он выглядел таким неприступным, таким уверенным, что Тэхен почувствовал себя еще более ничтожным. Он дернул ногой еще раз, уже почти отчаянно. В этот момент раздался новый, более тревожный звук — хруст. Негромкий, но отчетливый, исходящий от его бежевого кроссовка. «О нет. Нет-нет-нет». Тэхен остановился, затаив дыхание. Если он продолжит дергать, то либо вывихнет лодыжку, либо оторвет подошву от кроссовка, оставив его в трясине босиком. И то, и другое было полным крахом. Он стоял, согнувшись, в неестественной позе, правая нога погребена в вязкой, чавкающей грязи. Тело покрылось потом, сердце колотилось где-то в горле. «Блять, ну за что мне это все? Нужно что-то делать. Если он уйдет дальше, я тут останусь. И он даже не заметит». Слезы отчаяния выступили на глазах, но он быстро заморгал, прогоняя их. «Нет. Я не буду плакать. Не из-за этого. И уж точно не перед ним». Тэхен стоял один, правая нога намертво застряла в хлюпающей трясине. Спина Чонгука уже почти полностью исчезла за поворотом, оставляя Тэхена в ужасающем, липком одиночестве. «Черт. Черт возьми». Тэхен почувствовал, как сердце ледяной глыбой падает вниз. Это не просто стыд, это опасность. Если Чонгук не обернется, он останется здесь. Проклятая гордость. — Да пошло оно всё, — прорычал он. Выбора не было. Он набрал в легкие воздух, готовый выкрикнуть имя, которое он ненавидел всем сердцем. — Чонгук! Эй! — Крик был резким, полным безысходности. Секунда тишины, в которой жужжание мошкары казалось оглушительным. А потом — ответ. Не крик, не вопрос. Просто звук. Медленный, очень медленный, зловещий звук разворачивающегося тела. Он появился из-за поворота так, будто и не уходил. Руки в карманах, взгляд — как у хищника, которого оторвали от трапезы. Он оглядел Тэхена, застрявшего в грязи, как птица в смоле, оглядел его запачканную ногу и, наконец, поднял глаза на лицо. Мужчина закатил глаза. — Что такое? — Голос Чонгука был ровным, без тени удивления, но в нем слышалась такая знакомая насмешка, что Тэхену захотелось ударить его по лицу. — Потерялся? — Иди к черту, Чонгук, — процедил Тэхен, снова дернув ногой. — Ты же сам видишь, что происходит, или тебе нужен словесный рапорт? Я застрял! Чонгук медленно подошел, остановившись на краю лужи, и наклонил голову, изучая его бедственное положение с нескрываемым интересом. — Вижу. Стоишь очень грациозно. От этих слов Тэхена захлестнула такая волна стыда и ярости, что боль в ноге отошла на второй план. Он почувствовал, как лицо его горит, а глаза наливаются слезами унижения. — Знаешь что? Иди своей дорогой! — он снова дернул ногой, заставляя грязь противно чавкнуть. — Ничего страшного! Я сам справлюсь! Мне не нужна твоя помощь! Я догоню! Он отвернулся, демонстративно изогнувшись, чтобы не смотреть на Чонгука, и попытался упереться руками в дерево, чтобы вытащить ногу самому. Он стиснул зубы. Сейчас он докажет, что может. Но едва он собрался сделать рывок, как почувствовал, что сильная, жесткая рука вцепилась в его правое предплечье. Хватка была такой внезапной и железной, что он вскрикнул, забыв о гордости и даже о ноге. — Ай! Больно! Ты что творишь?! Отпусти! — завопил Тэхен. Кожа под пальцами Чонгука горела, а сам он, почувствовав резкое движение назад, потерял равновесие. — Заткнись, — голос Чонгука был низким, жестким, прозвучавшим прямо над ухом. В нем не было насмешки, только чистое, не терпящее возражений раздражение. — Перестань дергаться. Ты только порвешь себе связки или утопишься в этом болоте. Ты не на особых правах, Ким. Здесь твои истерики никого не впечатлят. И да, мне стыдно на это смотреть. Чонгук резко потянул его за руку, пытаясь вырвать из трясины, но грязь держала мертвой хваткой. Тэхен лишь сдавленно застонал, почувствовав, как мышцы его плеча болезненно натянулись. — Черт, — рыкнул мужчина, отпустив руку Тэхена. Его глаза, обычно ленивые, сверкнули раздражением. — Не сработало. Он тут же перешел на другой захват, не давая Тэхену опомниться. Чонгук резко обогнул его сбоку, и две сильные, горячие ладони обхватили парня за поясницу и бедра. Тэхен ахнул, замирая от неожиданности. Это было слишком близко. Слишком грубо. Слишком... интимно. Он почувствовал, как напрягся пресс Чонгука, как он присел, готовясь к рывку. — Держись, — прозвучало у самого уха. Рывок был сильным, чистым, использующим все его мышцы. Раздалось громкое, отвратительное чавканье, и нога Тэхена, наконец, вылетела из трясины. Он тут же услышал два отчетливых хлопка: один, когда его носок выдернулся из обуви, и второй, когда сама обувь окончательно осталась в грязи. Тэхен, лишенный точки опоры, рухнул вперед. Он врезался лицом в грудь Чонгука, который крепко удерживал его. Тэхен тяжело дышал, прижимаясь к его куртке, и чувствовал резкий, неприятный холод на босой ноге. От запаха Чонгука — свежего леса и чего-то пряного — голова пошла кругом. — Мой... моя обувь... — пробормотал он, задыхаясь. Стыд и гнев схлестнулись в жгучий комок. Чонгук отпустил его так же резко, как схватил, оттолкнув его. Тэхен пошатнулся, одной ногой стоя на скользкой траве, другой — босой, запачканной в грязном, липком месиве. — Она осталась там, — сухо сказал Чонгук, глядя на темное пятно на луже, где теперь покоилась обувь. — Считай, это дань лесу. Теперь... — он посмотрел на его вторую ногу. — Снимай это. С мокрой обувью Простудишься. Тэхен, злой до дрожи, уставился на свою босую, грязную ступню, а потом на Чонгука. — Ты... ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — Он чуть не плакал от ярости. — Ты... ты схватил меня! Так больно! И ты посмел! Чонгук пожал плечами, его глаза блестели от насмешки. — Я спас тебя от перелома лодыжки. И от смерти в болоте. Что ты хочешь, Тэхен? — Ты должен извиниться! — Замолчи, — оборвал его Чонгук. — Ты кричал, что тебе не нужна помощь, ты пытался навредить себе, и я сделал то, что нужно. Хватит истерить. Сними кроссовок, и давай продолжим. Ты стоишь тут, как истукан, а нас ждут. Тэхен сжал кулаки. Дышать стало трудно. Он наклонился, но в отличие от первого раза, сделал это медленно, демонстративно. Он небрежно расшнуровал вторую обувь, стянул ее с ноги, а затем, вместо того чтобы положить рядом, замахнулся и бросил ее прямо в темное пятно грязи, где уже покоилась его первая пара. — Вот, — выдохнул он, босой и униженный, но с горящими глазами. — Устраивает? Чонгук лишь покачал головой, не отрывая взгляда от его ног — теперь обе были босые и грязные, ступающие по влажной земле. — Устраивает. Теперь, когда ты наконец-то успокоился... иди сюда, Ким. И перестань дуться. Мы опаздываем. Он развернулся и продолжил путь, будто ничего не произошло. Тэхену оставалось лишь, тяжело дыша от злости, босиком, по грязи и траве, шагать за ним. — Я тебя ненавижу, Чонгук! — прошипел он в спину. — Я слышал, — лениво отозвался тот, не оборачиваясь. — И, кстати, можешь надеть мои запасные ботинки. Они лежат в рюкзаке. Остановимся через пару километров. И перестань называть меня "Демоном Лесным". Это глупо. Прошло, наверное, минут десять, а может, и все двадцать, пока Тэхен заставлял себя шагать по проклятой тропе. Каждый шаг босой ступней по влажной земле, по острым камешкам, по колючим стеблям травы ощущался настоящей пыткой. Нога начинала ныть, а липкая грязь, которую он невольно собирал, неприятно стягивала кожу. Его гнев служил единственным анестетиком, не давая ему рухнуть. Он шел, стиснув зубы, уставившись в спину Чонгука, который, казалось, не замечал его страданий. Они вышли на поляну неожиданно. Внезапно густые заросли кустов и колючего шиповника расступились, и Тэхен почувствовал, как изменилось пространство. Это была не просто открытая местность, а впадина в чаще, естественная прогалина, защищенная со всех сторон. Чонгук вдруг остановился. Тэхен, не ожидавший этого, чуть не врезался ему в спину, ощутив жар, исходящий от его тела. — Чего встал? — прошипел Тэхен, хватаясь за бок. Чонгук не обернулся сразу. Он стоял, опершись рукой о шершавую, покрытую мхом кору старого дуба, и смотрел куда-то вдаль. Поляна являла собой идеальный круг, залитый светом, который пробивался сквозь густые кроны. Она слегка наклонялась в сторону леса, что объясняло отсутствие здесь стоячей воды. Земля под ногами упруга, покрыта низкорослой, плотной травой и мягкими, темно-зелеными подушками мха, который казался бархатным. Воздух здесь дышал иначе: он суше и теплее, чем в сырой чаще, и струился запахом сочетания нагретой земли, сосновой хвои и слабым ароматом лесных цветов, которые распускались где-то по периметру. Тишина, окружавшая их, густая и первозданная, нарушалась лишь тонким, почти серебряным звоном лесных комаров, которых здесь заметно меньше. Круг поляны замыкался стеной из деревьев. Это высокие, темные сосны, чьи верхушки уходили в небо, и старые дубы с раскидистыми, мощными ветвями. В одном месте Тэхен заметил, как из-под корней дуба, словно вена, пробивается тонкий ручеек, который тут же уходил в землю, насыщая ее влагой и объясняя, почему трава такая сочная. Свет, пожалуй, поражал сильнее всего. Он падал вертикальными, золотистыми столбами сквозь разрывы в листве, подсвечивая облака пыльцы, висящие в воздухе, и заставляя темно-зеленый мох светиться, словно драгоценный камень Парень засмотрелся, словно загипнотизированный. Чон, наконец, медленно сбросил с плеча свой огромный, видавший виды, темно-зеленый рюкзак. Рюкзак приглушенно упал на мягкую траву. — Мы пришли, — сухо констатировал он. — На точку сбора. Ким, ошеломленный красотой и покоем этого места, только сейчас понял, насколько сильно он устал. Резкий контраст между грязью и болью, которые он только что испытал, и этим солнечным, тихим оазисом, ошеломил его. — Пришли куда? В никуда? Твои «ребята», видимо, заблудились, — съязвил Тэхен, но тон его больше не пылал злостью, а звучал устало и надломленно. Мужчина наконец обернулся. Он сел на корточки, раскрывая молнию на рюкзаке. Взгляд его прошелся по босым, грязным ступням Тэхена, задержался на них, словно изучая, и вновь поднялся на его лицо. В этом взгляде ощутима была странная напряженность. — Они будут здесь, — коротко бросил Чонгук. Он вытащил из рюкзака какой-то сверток, завернутый в темную ткань. — А пока... тебе нужно это. Он развернул ткань, и Тэхен увидел пару ботинок. Они простые, военного типа, темно-коричневые, с высокой шнуровкой и прочной резиновой подошвой. — Что это? — настороженно спросил Тэхен. — Запасные ботинки, — ответил Чонгук, протягивая их. — Для тебя. Они должны подойти. У нас с тобой, к сожалению, примерно одинаковый размер ноги. — У... — Тэхен замер. Он не хотел принимать его помощь. Но его нога уже пульсировала тупой болью. — Бери, — Чонгук протянул их ближе. Тэхен ощутил холодный сквозняк по влажной коже ног, когда он присел, чтобы принять обувь. Но Чонгук тут же, словно почувствовав его неуверенность, отодвинул их. Он протянул ему сначала толстые, шерстяные, чистые носки. — Сначала надень это. Твои ноги грязные и мокрые. Тэхен нахмурился, но спорить не стал. Он схватил носки, избегая прямого контакта. Когда он натянул теплую шерсть, ощущение тепла, разлившееся по ступне, заглушило ноющую боль. Он наконец поднял взгляд. Чонгук наблюдал за ним. — Что? — рявкнул Тэхен. — Ничего, — Чонгук чуть заметно пожал плечами, но уголки его губ дрогнули. — Просто любопытно, когда ты уже перестанешь корчить из себя обиженную принцессу. — Я буду нормально разговаривать, когда ты перестанешь быть... собой, — прошипел Тэхен, пытаясь засунуть ногу в ботинок. Ботинок был тяжелым, но сидел практически по размеру. Чонгук усмехнулся. Он снова наклонился и, не спрашивая разрешения, схватил шнурок и начал ловко его затягивать. Его пальцы, большие, грубые, теплые, двигались быстро и точно. — Не нужно, я сам! — Тэхен попытался отдернуть ногу, но Чонгук держал ее крепко. Давление его пальцев на щиколотке сильно, почти болезненно, но абсолютно неподвижно. — Сиди ровно. Если ты будешь дергаться, мы потратим на это весь день, — властный тон заставил Кима замереть, и щеки его заалели. Он сидел, полностью подчиненный Чонгуку, который затягивал шнурки на его ноге. Тэхен чувствовал, как внутри у него все сжимается от странного, липкого возбуждения и унизительного стыда. Он смотрел на макушку Чонгука, на изгиб его шеи, на то, как напрягся мускул на его предплечье. Когда Чонгук закончил и завязал крепкий узел, он слегка хлопнул его по голени. Легкий удар прошел сквозь толстый носок. — Готово. Теперь поднимайся. Тэхен вскочил, чувствуя себя неуклюже в тяжелых ботинках. Но стоило ему сделать первый шаг, как он ощутил надежность и стабильность новой обуви. Тяжесть ботинок приземлила его. — Спасибо, — пробормотал он, против воли. Чонгук поднялся, глядя на него с тем самым пронизывающим, нечитаемым выражением. — Не за что. Ты должен мне за это. — За что? — Тэхен поднял голову, готовясь к новому спору. Красные волосы упали на глаза, и пришлось убрать их, коснувшись лица грязными руками. Он поморщился. — За то, что я спас твой зад. Трижды, если считать носки и ботинки. Будешь отрабатывать это в походе, — он снова надел рюкзак. Кожа ремней скрипнула. — А теперь... пошли. Тэхен молча пошел следом. Ботинки Чонгука казались чужими, но твердая подошва под ногами дарила неожиданное чувство безопасности. Гнев не исчез, но тепло шерстяных носков и тяжесть обуви его немного усмирили. Он шел за Чонгуком, чувствуя себя новым человеком — человеком, который теперь по уши в долгах. — Бесишь меня, придурок,— прошипел он в спину. — Я знаю, — лениво отозвался тот, не оборачиваясь. — И, кстати, эти ботинки, которые ты сейчас носишь, я носил их в армии. Так что, если что, они довольно надежные. Они оставили поляну и пошли по узкой тропе, окаймляющей лес. Тэхен, обутый в армейские ботинки Чонгука, чувствовал себя нелепо, но безопасность под ногами была невероятно приятной. Мужчина шел не спеша, с той же бесшумной грацией, что и всегда. Он не просто шел; он слушал лес, его голова слегка повернута, глаза скользили по земле, словно читая невидимые знаки. Это бесило Тэхена — его полная приспособленность ко всему. — И где же твои «ребята»? — Тэхен не выдержал молчания. — По-моему, они должны были быть тут еще три часа назад. Чонгук остановился у зарослей низких кустов, усыпанных мелкими, темно-фиолетовыми ягодами. Он присел, взглядом оценивая ветки. — Не нервничай, они придут, — ответил он, его голос был глухим, низким, как шелест листвы. — Не нервничать? — Тэхен резко выдохнул. — Мы тут сидим, как идиоты, ждем с моря погоды, а я, между прочим, голожен уже! Чонгук, игнорируя его всплеск, осторожно оторвал несколько ягод. — Ешь, — он протянул их Тэхену, напрямую, без ухмылок. — Это ежевика. Ким с недоверием покосился на странные ягоды, но урчание в животе заставило протянуть руку в ответ и принять.. деликатес. Ягоды лопнули на языке резким, кисло-сладким вкусом. — Сойдет, — признал Тэхен, оторвав глаза от ягод, чтобы посмотреть на него. Они провели следующие полчаса, собирая и поедая ягоды. Каждый раз, когда Тэхен наклонялся, он чувствовал взгляд Чонгука на своей спине, горячий и тяжелый. Тэхен попытался отвлечься. Солнце уже заметно клонилось к западу, пропуская через ветви длинные, оранжевые тени. — Как ты узнал, что это ежевика? А не какая-нибудь отрава? — спросил Тэхен. — Ягоды всегда растут так близко к тропе, — Чонгук присел на колено, его движения были бесшумны, как у зверя. Ткань джинсов натянулась в области колена, и Ким сглотнул вязкую слюну. — А ежевика растет всегда здесь. С детства ее ем. Тэхен снова почувствовал этот укол раздражения, смешанного с невольным уважением к его знаниям. "Ладно, признаю. Он знает, что такое выживание. В апокалипсис умрет явно не первым» — Значит, ты тут вырос? — спросил Тэхен. — Да. — И никогда не хотел уехать? В город? — спросил Тэхен, невольно вспоминая о своих причинах скучать по мегаполису. Чонгук поднял взгляд. Его глаза, обычно непроницаемые, были сейчас внимательными и глубокими, как омуты. Парень почувствовал себя неловко. — Да. — И никогда не хотел уехать? В город? — спросил Тэхен, невольно вспоминая о своих причинах скучать по мегаполису. Чонгук поднял взгляд. Его глаза, обычно непроницаемые, были сейчас глубокими, внимательно изучабщими лицо красноволосого парня. — Зачем? — Чонгук говорил медленно. — Город — это стены. И шум, который забивает голову. Здесь тишина. Здесь я чувствую, что дышу. А в городе — задыхаюсь. Тэхену стало не по себе. Эти слова были слишком искренними для Чонгука. Он помялся с пятки на пятку, засунул руки в карманы штанов, и спросил, как мы между прочим: — А как же... — сорвалось с губ Тэхена. Он запнулся, ища повод, чтобы объяснить свой вопрос. — А как же люди? Не скучно тебе здесь? Одинаковые лица. Чонгук медленно встал. Его фигура, высокая и мускулистая, внезапно заслонила уходящий свет. Он не ответил. Он просто смотрел на Тэхена. Взгляд его обострился, словно Чонгук только что увидел трещину в стене Кима, которую он выстроил вокруг себя и окружил рвом с крокодилами. Он читал его, как открытую книгу. Тэхен почувствовал, как холодный страх ползет по затылку. — Что ты знаешь о скучании, Ким? — Голос Чонгука стал низким, тихим, но в нем звучала сталь. Он подошел ближе, и Тэхен почувствовал, как его личное пространство рушится. Мужчина наклонился, чтобы поровняться с Тэхеном, и слегка улыбнулся. Одеколон слегка щекотнул нос, заставил сморщиться. — По кому именно ты скучаешь, чтобы так не любить это место? Ни по кому! — Тэхен вспыхнул, чувствуя, как его щеки горят огнем. Он отвел взгляд, пытаясь не смотреть на Чонгука, но невольно находил его глаза своими.— Я скучаю по нормальной жизни! По тишине, где я могу сосредоточиться! — Не надо врать, — отрезал Чонгук. Он был всего в шаге от Тэхена. Тепло его тела ощущалось, как угроза. По спине пробежали мерзкие мурашки. — Мои отношения, моя жизнь, мои стены, мой шум. Это тебя не касается, Ким. Но когда ты говоришь о ком-то, ты говоришь о себе. Тэхен стоял неподвижно, завороженный последними словами этого странного человека напротив. Его гнев и страх внезапно сместились, уступив место обжигающему смущению. Тот факт, что Чонгук так легко, одним точным ударом, пробил его защиту и понял, что Тэхен что-то скрывает в Нью-Йорке – его тайное, хрупкое счастье – казался невероятным. Вместо того чтобы ответить, Тэхен позволил взгляду скользнуть вверх, изучая лицо мужчины, который, кажется, намеренно ждал его реакции. Сумерки уже сгущались, но последние лучи заходящего солнца, прорвавшись сквозь сосны, падали прямо на его профиль. Его лицо было резким, словно его высек горный ветер, а не скульптор. Тень от густых, темных ресниц падала мягкой вуалью на высокие скулы, подчеркивая их острую, хищную форму. Линия челюсти – упрямая, волевая, та, что всегда приводила Тэхена в бешенство, – сейчас выглядела безупречной, как линия горизонта. Тэхен заметил крошечный шрам над левой бровью, тонкий, словно след молнии. «Несправедливо. Почему всё, что его касается, так глубоко резонирует? Он должен быть просто неприятным, а не... таким» Глаза Чонгука, обычно насмешливые или холодные, в этом свете казались еще более черными, еще более глубокими. Тэхен чувствовал, как их взгляд впивается в него, словно острые крючки. Губы, обычно сложенные в циничную усмешку, сейчас были просто плотно сжаты, выражая невероятную, каменную сосредоточенность. Тэхен вспомнил ощущение его сильной груди несколько часов назад, и волной жара по спине прокатился стыд. Внезапно он почувствовал себя фарфоровой куклой рядом с ним. В этот момент, когда Чонгук смотрел на него с этим странным, проницательным спокойствием, Тэхен почувствовал, как напряжение между ними, ранее бывшее чистой, шумной враждой, трансформируется во что-то звенящее, низкочастотное. Это была не вражда, а непреодолимое притяжение, основанное на абсолютном противоречии и внезапно обнажившейся близости. Тэхен быстро отвел взгляд, чувствуя, как его сердце колотится под ребрами, словно барабан, бьющий тревогу. — Уже вечереет, — тихо сказал Тэхен, стараясь говорить максимально нейтрально, но внезапно проступившая в голосе хрипотца практически целмком выдала его волнение.— А их нет. Может, пора признать, что что-то не так? Чон отодвинулся, и вокруг словно прибавилось воздуха. Ким вхдохнул, и только сейчас заметил, что задержал дыхание. Он достал из кармана телефон. Тэхен увидел, что на экране появилась слабая, мигающая полоска связи. — Я их наберу, — сказал Чонгук. Пока он говорил с кем-то в трубку — коротко, отрывисто, — Тэхен наблюдал за его профилем. В этот момент Чонгук казался абсолютно чужим, погруженным в свой мир. "Хорошо, что он не слышит, как громко стучит мое сердце. Это не от страха. Это от... ну, от холода, конечно!" Он повесил трубку. — Они не придут, — сказал Чонгук, глядя прямо на Тэхена. — Они застряли на другой стороне, там дорога размыта. — Что? — Тэхен почувствовал, как холодный пот пробежал по спине. — Застряли? Значит... мы тут одни? В лесу? На лице Чонгука появилась та самая, мерзко-невозмутимая усмешка, которая всегда его выводила из себя. — Ага, клубничка. Только ты и я. — Иди к черту, — пробормотал он, слова вышли сухими и не убедительными. Он просто не мог больше смотреть на этого придурка Чон Чонгука.