Тройной флип + тройной конфликт

Шоу Тутберидзе, как всегда, собрало много народу. Стоя за кулисами, ребята слышали нескончаемые аплодисменты своим коллегам. Индивидуальные номера Питерских поставили в середину вечера, поэтому они могли себе позволить прийти, когда уже ученики Этери Георгиевны продемонстрировали первые выступления. Лиза, Влада и Петя приехали раньше, намереваясь накраситься. Девушки быстро сделали макияж глаз, хорошо растушевав тёмные тени и с 3 попытки нарисовав длинные стрелки. Туктамышева накрасила губы ягодным цветом, в то время как немка сделала ярко красными.  Макияж, а точнее грим, Пети отличался кардинально. Он один из немногих парней, кто действительно запаривался над образом и сейчас он максимально старательно выводил на своем лице синие и красные линии, стараясь делать всё максимально симметрично.  Когда Влада закончила, аккуратно подправив блеск на губах, она машинально обернулась – и взгляд зацепился за Петра, который, не замечая окружающих, сосредоточенно рассматривал своё отражение, проверяя симметрию, ловя любые несовершенства, и этот момент чем-то её задел, даже зацепил – может, потому, что так мало кто из мужчин вообще утруждал себя подобной скрупулёзностью; сравнивая его с другими ребятами, она понимала: он другой, всегда чуть не в тему, всегда с уклоном в сюжет и каждый его костюм – это не стандартный набор из черной рубашки и брючных лосин, а нечто, собранное под конкретную идею, под музыку, под историю, которую он собирался рассказать. — «Ну конечно», — подумала она, всё ещё не отводя взгляда. — «Чего ждать от человека, который пересдавал ЕГЭ семь раз, чтобы добить сотку? Он, кажется, дотошнее Ромама Косицына будет» И в этот момент Петя, будто уловивший её внимание, резко поднял глаза, спрашивающие без слов: "Че надо?" – и Влада, поймав этот взгляд, испытала то редкое чувство, когда тебя ловят на горячем, а в голове – та самая мультяшная обезьянка, бьющая по тарелкам. Но, быстро сориентировавшись, она уловила неточность в его гриме и провела по скуле, как бы призывая поправить этот участок. Петя, чуть прищурившись, посмотрел в отражение – и правда: лёгкий, почти незаметный участок, который нужно было докрасить из-за слабого слоя синей краски.  Первым выходил Пётр и, уже нацепив на себя костюм трансформера, он вышел в сторону льда. Программа была необычной, где то даже энергичной, а этот тройной флип каждый раз заставлял всех вздрагивать. Аплодисменты были оглушающими, что аж Влада, даже не видя на данный момент номер из гримерки, поддалась порыву и тоже слабо стала аплодировать. Лиза бросила на неё странный и шокированный взгляд, на что Хаас мгновенно опустила руки.  Следом выходила Влада. Полупрозрачные рукава тёмно зеленого платья и вырез на спине дополняли провокационный, почти хищный образ. Вдохновлённый фильмом "Пятьдесят оттенков серого", номер был страстным, ритмичным, с мощной хореографией. Она кокетливо улыбалась камерам и зрителям в зале и проезжая в кораблике, она сама не понимала, улыбается она потому, что это часть программы, или потому, что ей действительно хорошо, спокойно, уверенно – как бывает только тогда, когда ты на своём месте. Затем выходила Лиза, а уже после вновь Петя, но на этот раз с Дюной. Совсем другая атмосфера – песок, жара, сила. Костюм слишком плотный, коричневый цвет с чёрными и оранжевыми вставками. В этом образе Петя был другим, уравновешенным, сильным, с тяжелым дерзким взглядом. Иронично, что из всех программ он выбрал кроме нашумевшего Оптимуса Прайма Дюну, ведь именно Даниил Маркович ставил эту короткую программу.  Семененко, Кирх, Дикиджи и Алиев тоже присоединились, начиная подготовку. Петя с Владой сидели в гримёрке и попивали чай. Влад Дикиджи сел на одну скамью рядом с девушкой и обхватил её за плечи, как старого друга и с улыбкой до ушей вопрошал: — Ну что, девочка, как дела? Нравится Москва? А шоу?  Хаас, почувствовав, как чья-то чужая, слишком лёгкая, дохуя смелая, рука оказывается на её плече, вздрогнула, не резко, но отчётливо, как от колючего дуновения сквозняка, и лишь сухо выдохнула: — Эээ… Нормально.  Кирх, глядя на них, фыркнул, а затем быстро вышел, когда до него дошла очередь.  Петя сидел неподалёку, молчал, сжимая в руках стаканчик, но по неестественной напряжённости его позы, по тому, как резко он дёрнул плечом, когда Дикиджи снова приобнял Владу, было ясно: он чувствует, что-то назревает. И это «что-то» вырвалось наружу почти случайно. — А что это за слово было тогда? — неожиданно спросил Влад, по-прежнему не глядя на девушку, будто речь шла о погоде. — Ты крикнула ему на льду, потом написала. По-немецки. Что оно значит? Влада, сидевшая до этого с полусонной отрешённостью, резко подняла голову, прищурилась, глядя на него сбоку, будто пытаясь прочесть между строк не вопрос, а скрытый в нём мотив: то ли любопытство, то ли чужую просьбу, то ли попытку вернуть равновесие в расшатавшуюся дружбу. Молчание повисло вязким облаком. Оно длилось чуть дольше, чем положено, и Петя, не выдержав, поставил стакан на лавку с глухим, злым звуком, так, что жидкость всплеснулась: — Да мы уже, блядь, и так знаем. Просто скажи зачем ты это сказала. Для ясности. Хаас повернулась к нему, медленно, в глазах вспыхнуло сдерживаемое раздражение. Несколько секунд она просто смотрела на него, потом коротко бросила: — Это не ваше дело. — Ты это слово сказала при всех, — в голосе Пети зазвенело раздражение, до сих пор глушённое, но уже на грани прорыва, — потом передала ему чёртову записку. Так что теперь это касается всех. — А ты не охуел? — Нет. А вот ты – вполне. Влад не выдержал и резко встал, грозно глядя на обоих и сказал: — Хватит! Это полнейший пиздец, вам обоим за 20 лет, а ругаетесь как малолетки! Тринадцатилетние Базылюк и Костылева повзрослее со своей йогуртовой историей будут.  Хаас и Гуменник переглянулись, но не с облегчением, как бывает после доброй шутки, а с тем напряжением, которое возникает между двумя людьми, которые очень много друг другу не сказали, но молчание уже стало слишком тяжёлым. — Влада, — Влад снова сел, опустив голос, положив ей руку на плечо с прежней осторожной мягкостью, как если бы прикосновение могло убедить лучше слов, — мы не понимаем, что происходит. Матиас избегает разговора. С ним что-то не так. Просто объясни. Почему ты его так назвала? Это из-за Губановой? Петя, не дожидаясь ответа, встрял: — Я в эту историю с Губановой не верю. Мне просто нужно, чтобы ты сказала, как есть. Чтобы закрыть этот гештальт и никогда не возвращаться к этой теме.  — Ты веришь в его верность? — переспросила она с лёгкой усмешкой, почти с жалостью. — Да. — Зря, — ответила она, тихо, не глядя, как приговор. И в этой тишине, ставшей почти физически ощутимой, словно она давила на грудную клетку, Петя качал головой, пытаясь стереть услышанное, как будто отрицание способно было отменить реальность. — Не верю, — процедил он. — Ты просто хочешь его очернить. Увидела возможность. А почему только сейчас? Почему спустя год? Хаас, молниеносно вскочив с места, прошла к нему и, встав прямо перед ним, так, чтобы он чувствовал её дыхание, произнесла, едва сдерживая ярость: — А что я должна была сделать, по-твоему? Кокетливо шепнуть тебе на ушко: "Матиас уже месяц трахает Губанову"? Она сама не знала, почему вдруг ей овладели эмоции. Может, из-за своей оплошности? Как она могла встречаться с человеком, который врал даже своим лучшим друзьям? И вот тут, несмотря на заряд напряжения, Влад не сдержался, хихикнул, хлопнул себя по колену и, смеясь, сказал: — Да. Именно так и надо было. Только ещё в конце надо было шепнуть “котик”! Хаас закатила глаза с оттенком обречённого смирения, и, решив доиграть сценку до конца, медленно, с театральной небрежностью, обогнула скамью, мягко присела слева от Пети, неторопливо и игриво положив одну руку ему на бедро, а другой заправила прядь его волос за ухо, чуть наклонилась, будто что-то собиралась прошептать важное, секретное, интимное, и отчётливо произнесла с ласковой улыбкой: — Матиас изменял мне с Губановой, котик… После сразу же встала от остолбеневшего Петра под смех его друга, возвращаясь на своё место.  Петя, оставаясь сидеть, как камень, только спустя несколько секунд выдавил: — Пришибленная, блять… — и после паузы добавил: — Всё равно не верю.  Девушка мгновенно открыла чат с Фроловой, отматывая их переписку до начала марта 2024 года. Найдя ту самую злополучную фотографию, которую Аня сделала, чтобы если что Влада могла шантажировать Матиаса, она показала парням и пальцем указала на дату. Больше ничего не пришлось объяснять. По дружбе, сидя на коленях, не целуются.  — Бля… — пробормотал под нос Петя.  И тут вдруг послышался гул аплодисментов – Матиас закончил программу.  Влада резко встала, будто кто-то вдруг положил на её плечи всю тяжесть недосказанного, и, не глядя на парней, молча направилась к противоположной части гримёрки, уткнувшись в экран телефона с таким видом, словно там – единственное интересное в этом помещении. С лёгким запыхавшимся лицом и с мокрой от катания спиной Матиас вернулся за кулисы. Щёки ещё горели от напряжения, а волосы, чуть влажные, сбились на лбу в пряди. Он снял перчатки, машинально вытирая ими шею, и оглядел помещение в поисках воды.  Его взгляд наткнулся на задумчивых Влада и Петю, которые беспрерывно смотрели в одну точку. Он подошел к друзьям, зовя их: — Петя-я-я. Перуччо-о-о, Владос! Чё с вами? Парни резко переключили на него своё внимание. Гуменник сразу же покачал головой и сказал: — Да так, о шоу думаю. Неважно.  Тот похлопал немца по плечу и пригласил сесть рядом. Повседневные разговоры, легкая атмосфера, приколы и нескончаемый смех не шли. Матиас кожей ощущал это напряжение в воздухе и казалось, он мог его пощупать. Минуты тянулись медленно, парни втроём отсчитывали время, когда закончатся индивидуальные номера и будет общий выход. И наконец-то! Забегает Даниил Маркович, предупреждает о кульминации шоу. На лёд выходили все: парники, одиночники, тренеры. Камеры, вспышки, смех – кто-то махал в зал, кто-то кидал воздушные поцелуи. Тренировки прошли не зря: фигуристы заряжали своей энергией весь зрительский зал, демонстрируя не самую легкую хореографию и удивительную синхронность. Середина общего выхода – спортсмены должны скинуть с себя небольшие плащи, показывая яркие наряды зрителям. Только фигуристы открепляют застежку, как каток погружается во мрак. Прожекторы мигнули один, второй раз, и на долю секунды свет превратился в хаос – пятна, вспышки, удары. В темноте началась суматоха: кто-то пытался съехать к борту, кто-то, не теряя ориентации, продолжал движение. В этом вихре ледяных теней Влада и Пётр оказались опасно близко. Она бросила свой плащ, который, как назло, попал прямо в Дикиджи, отвлекая его на долю секунды. Петя, не глядя, бросил свой в сторону, и тот, словно в немом издевательстве судьбы, лег прямо под коньки Хаас. Всё произошло за секунду, но в памяти это отпечатается, как замедленный кадр: как конёк её правой ноги резко соскальзывает, как тело теряет равновесие, как включается свет и как она падает – не в пустоту, а точно в человека, стоящего справа. Петю.  Плашмя. Своим лицом прямо в его лицо. Они лежат, он держит её, инстинктивно подхватив, чтобы не упала сильнее, а она, от неожиданности, прижалась щекой к его щеке, губами к его уголку рта, и именно в этот миг оба осознают: это не просто падение.  Зал мгновенно реагирует и слышатся громкие улюлюканья и визги, будто из опасения и мысли подтвердились одним кадром.  Их взгляды пересекаются, глаза в глаза, лицо в лицо, и только потом Петя понимает, что чувствует что-то липкое, чуть сладкое на губах. След её красной помады остался на его коже. И это уже нельзя стереть ни платком, ни молчанием.