Тройной флип + тройной конфликт

— Мам, пап, я сегодня кросс на физре пробежала быстрее всех!  Родители подняли глаза от телефонов. Не сразу, неохотно, будто вырванные из чего-то по-настоящему важного, и посмотрели на свою семилетнюю дочь так, как смотрят на назойливую муху, жужжание которой раздражает, но не настолько, чтобы встать и прогнать. На миг они будто вспомнили, что напротив сидит ребёнок, но в этом взгляде не было ни тепла, ни интереса, ни даже поверхностного участия – лишь равнодушие, серое и тусклое.  Мать и отец кивнули, а затем сразу же вновь вернулись к ужину, не придавая никакого значения словам Влады. Так было всегда, абсолютно. Ирма и Йозеф никогда не были теми родителями, которые умиляются первым достижениям своего ребёнка, не хранили в памяти смешных моментов или школьных поделок, не восторгались первым уверенным шагом по льду и не задавали лишних вопросов о том, как прошёл день. Их не особенно интересовало, есть ли у дочери друзья, с кем она сидит за партой, что ей нравится, чего она боится. Они никогда не спрашивали, какой у неё любимый цвет или что она хотела бы на день рождения. Всё это казалось им мелочами, недостойными их внимания, пустыми и ненужными деталями, которые не могли прибавить ничего к тому, что действительно имело значение. А имела значение только одна вещь – безупречная репутация семьи Хаас. В их представлении дом, в котором они жили, жизнь, которую они вели, должны были оставаться чистыми и совершенными, без трещин, без пятен, без слабостей, которые могли бы стать поводом для проблем. Они заботились не о ребёнке, а о фасаде, не о её чувствах, а о том, как выглядят они сами. И в этом фасаде для Влады не находилось места: она была частью картины – таким же элементом, как мебель, картины на стенах или ровно вычищенные дорожки в саду. Влада лишь продолжила ковыряться в ненавистном кимчи, заказанном из корейского ресторана. Ей лишь оставалось подойти к мусорному ведру, куда отправился весь её ужин.  Выбрасывать свою еду она давно перестала делать незаметно. Родителям было абсолютно всё равно, они были так увлечены своими телефонами и тишиной, что если бы Влада переложила бы блюдо одним из родителей, то тот бы его съел, думая, что в ресторане по ошибке положили двойную порцию.  Она поднялась по лестнице медленно, будто ноги налились свинцом, сопровождаемый глухим эхом. Этот звук сопровождал её всегда, и в нём чувствовалась какая-то неизбежность, как будто сама лестница знала – наверху её ждёт не тепло и покой, а то же самое равнодушие, только замкнутое в четырёх стенах. Её комната не была убежищем. Она выглядела не как пространство ребёнка, а как чужой гостиничный номер: строгая, пустая, функциональная. Серые стены без единого рисунка или наклейки, односпальная кровать с тёмным матрасом, чёрный шкаф и такой же чёрный стол, железный стул, холодный, как вся атмосфера в семье. Это всё казалось не её собственностью, а частью какого-то чужого, враждебного мира, который просто временно позволял ей существовать. Вечерами она ложилась в кровать и смотрела в потолок, пытаясь представить, каково это – держать в руках мягкого плюшевого медведя, подаренного родителями, который пахнет тканью и теплом, а не холодным деревом и пластиком. Но представить до конца она так и не могла. Она садилась на край кровати и смотрела в одну точку на стене, как будто там могло появиться что-то своё, что-то живое, но стена оставалась такой же мёртвой, как и всегда. И в этой тишине, где каждый звук будто глох до того, как родиться, маленькая Влада училась молчать. Она знала, что если заговорит сама с собой, это прозвучит нелепо, а если попробует позвать маму или папу, то получит либо равнодушный ответ, либо вовсе тишину. Молчание становилось привычкой, защитной оболочкой, в которую она куталась как в одеяло, только это одеяло было ледяным и колючим, от него не становилось теплее, но хотя бы не было так больно. Если мало говорить – будешь мало разочаровываться, не получая не самые приятные реплики в ответ. А когда никто ничего не говорит – всегда легче.  Но иногда ей хотелось закричать, просто разорвать воздух голосом, чтобы стены содрогнулись и родителям пришлось поднять глаза, но она знала: крик лишь вернётся к ней самой глухим ударом, и станет только хуже. Поэтому она просто сидела, маленькая, одинокая, с опущенными плечами, в комнате, которая никогда не была её домом, и училась тому, что потом навсегда стало её сутью: лучше молчать, чем говорить в пустоту. Родители считали игрушки пустой тратой времени и денег, ненужной сентиментальностью, которая только портит детей и делает их слабыми.  — Что толку в этих куклах и плюшевых зверях?  Могла обронить Ирма, даже не удосужившись объяснить дочери, почему у всех её одноклассниц из рюкзаков торчат ушки зайцев или лапы медведей, а у неё в руках – лишь учебники и коньки. В их доме игрушки были не нужны. В их доме вообще не было места детству. Но тем не менее, одна игрушка у неё была, но не от родителей. Влада канцелярским ножом проделала маленькое отверстие в матрасе и прятала туда эту самую игрушку.  Алёна, относительно новый хореограф-постановщик в комплексе, сперва обратила внимание на Владу не из-за её катания, в нём не было высокой техничности, яркости, которая обычно бросается в глаза, а из-за того, как она держалась на льду. Маленькая, слишком вытянутая для своего возраста, с длинными ногами и неуклюжей координацией, она падала снова и снова, с глухим ударом о лёд, который у других детей оборачивался бы слезами или криком, но у Влады – ничем. Ни слёз, ни жалоб, ни даже мимолётной гримасы. Она вставала так, словно падение было не ошибкой, а обычным шагом, таким же естественным, как вдох или выдох, и продолжала прокатывать программу, будто не оставалось ни синяков, ни усталости. Алёна видела, как девочка остаётся на льду дольше остальных, цепляясь за каждый лишний круг, за каждую возможность повторить комбинацию или элемент, пусть даже он снова закончится падением. Она замечала, как после ледового тренинга Влада шла в зал на ОФП и выкладывалась там до последней капли сил, поднимая гантели, прыгая, растягиваясь, пока тело не дрожало от усталости, но при этом глаза её не выражали ни радости, ни страдания – только тихое, мёртвое упорство. И самое странное, самое тревожное заключалось в том, что уходить домой она никогда не спешила. Другие дети торопились к родителям, к ужину, к шуму и смеху за столом, но Влада оставалась. Будто бы стены ледового комплекса были для неё безопаснее стен собственного дома. Будто даже самая тяжёлая нагрузка, сотни прыжков на скакалке, упражнения до судорог в мышцах, падения – приносили ей больше облегчения, чем мысль о том, что придётся вернуться туда, где её никто не ждёт. И Алёна тогда впервые задумалась: что же творится в жизни этой девочки, если даже боль и усталость становятся для неё утешением? Сначала ей казалось, что Влада просто упряма. Ребёнок, который хочет казаться сильнее, чем есть на самом деле. Она попробовала подойти к ней у бортика, когда девочка, насквозь мокрая от пота, тянула коньки на шнурках, и завела лёгкий, почти бытовой разговор, не о тренировках, не о прыжках, а о школе, о друзьях, о том, что нравится, какие книжки читает, что любит есть на завтрак. — «Это же дети», — подумала тогда Алёна, — «они же как на духу всё рассказывают, стоит только задать правильный вопрос». Но Влада не рассказывала. Она не отвечала вовсе или бросала односложные фразы – холодные, как сама ледяная арена. Ни улыбки, ни искорки в глазах, только безразличие, будто слова собеседника проходят мимо неё, не оставляя следа. Алёну это поразило, дети не бывают такими молчаливыми, дети обычно спешат выговориться, показать, что они есть, а эта девочка будто напротив, старалась стать невидимой, раствориться в пустоте, не дать себе возможности заговорить лишний раз. И чем больше Алёна смотрела на неё, тем сильнее понимала: здесь что-то не так. Это не было упрямством, не было стеснительностью. Это была стена. Каменная, холодная, возведённая ребёнком так высоко, что её не пробить случайным вопросом. И чем больше Алёна наблюдала, тем сильнее её мучил один вопрос: почему же за всё это время она так и не увидела родителей девочки? Её привозил и увозил водитель – молчаливый мужчина средних лет, всегда аккуратный, всегда на своём месте, но без малейшего интереса к тому, что происходило на льду. Он просто выполнял свою работу. Родители же не появлялись никогда. Не приходили посмотреть на тренировку, не стояли у бортика, не ждали в коридоре с термосом чая, не спрашивали о прогрессе. Никогда. Для других детей эта фигура родителей, пусть даже раздражающая, требовательная, всегда была рядом. А у Влады её не было вовсе. И это отсутствие пугало Алёну куда больше, чем её молчание. Тот вечер выдался тяжёлым. Мокрый снег вперемешку с градом обрушился на город, дороги встали, и даже кортежи богатых машин, обычно скользившие по улицам, застряли в пробках. Тренировки уже закончились, дети разошлись, и каток погрузился в гулкую тишину. Лишь Влада сидела на жёстком стуле в раздевалке, аккуратно застёгивая сумку и глядя в пустоту, будто время для неё остановилось. Водителя всё не было. Алёна задержалась в комплексе дольше обычного, разбирая бумаги, и, выйдя в коридор, с удивлением увидела девочку всё там же – тихую, неподвижную, словно статую. Ни жалобы, ни каприза, ни даже взгляда на часы. Она просто ждала. — Влада, — осторожно позвала Алёна, присаживаясь рядом. — Тебя ещё не забрали? — Нет, — коротко ответила девочка, не поднимая глаз. Алёна замолчала на миг, а потом всё же решилась. Этот момент, когда вокруг не было ни детей, ни взрослых, казался слишком редким, чтобы упустить его. — А мама с папой… они когда-нибудь приезжают тебя встретить? — спросила она тихо, будто боясь спугнуть. — Нет, — снова короткий ответ, в котором не чувствовалось ни досады, ни обиды. Просто констатация факта. — Они, наверное, заняты? — попыталась смягчить Алёна, улыбнувшись. — Работа, дела… Влада пожала плечами. — А дома? Ты рассказываешь им про тренировки? Про соревнования? — Нет. Слишком прямой, слишком резкий ответ для маленького ребёнка. Без попытки оправдать родителей, без желания объяснить. Просто стена. Алёна прикусила губу. В её голове вихрем пронеслись мысли — «она же ребёнок… они все любят болтать о семье, даже если сердятся на родителей, они всё равно говорят, а эта – молчит, как будто семьи у неё нет вовсе…» Она посмотрела на Владу внимательнее –на её неподвижные плечи, на взгляд, который был направлен в пол, но будто уходил куда-то гораздо глубже, чем простая плитка под ногами. И тогда Алёна поняла: эта девочка не скрывает, она просто не считает нужным говорить. Потому что не верит, что её слова кому-то нужны.  Водитель всё также не появлялся, поэтому тренер решила задать ещё вопрос, не для продолжения темы, а чтобы снять небольшое напряжение: — Какая твоя любимая игрушка?  — Нет у меня игрушек.  И тогда Алёна сделала то, что пришло в голову спонтанно: на следующий день она подошла к фигуристке и достала из сумки мягкого чёрного кота.  Девочка взяла его с осторожностью, словно боялась, что он исчезнет или его тут же отнимут, и подняла глаза. Алёна посмотрела на неё долгим взглядом и тихо сказала: — Многие думают, что чёрные коты приносят беду, но это неправда. Они такие же добрые и ласковые, как любые другие. Просто не все умеют это заметить. На лице Влады не дрогнуло ни единой мышцы, но Алёна уловила – в её глазах что-то мелькнуло, крошечное, едва заметное, словно тонкая трещина на льду. И в ту секунду она впервые поняла: молчание этой девочки громче любого крика. Алёна всё чаще ловила себя на том, что её внимание тянется именно к этой девочке. К чужим детям она привыкла – то капризничают, то спорят, кто первый будет катать связку, кто-то ноет о том, что устал, кто-то слезами выпрашивает перерыв. Дети есть дети – они всегда пробуют сопротивляться и показать характер. Но Влада работала так, словно любое слово тренера было законом, который невозможно оспорить. Алёна давала задание – и девочка выполняла, без вопросов, без попыток схитрить или отложить, с той сосредоточенностью, которая редко встречалась даже у взрослых спортсменов. Если падала – вставала. Если просили повторить прыжок десять раз – она прыгала одиннадцать. И ни разу не услышала Алёна от неё ни жалобы, ни просьбы о передышке. Во время постановки программ Влада проявляла ту же странную послушность. Дети обычно ворчали, отвлекались, пытались вносить свои "правки", просили поставить музыку, которая им нравится. Но не она. Она слушала каждое движение, повторяла всё, что показывала Алёна, и если ошибалась, то лишь потому, что тело не подчинялось, но не потому, что не пыталась. И в её глазах – в этих странных, пустых глазах, именно тогда появлялось то, что Алёна не могла игнорировать: огонь. Настоящий, неподдельный интерес, горение, которое рождалось только на льду. Не всё у неё получалось – двойные прыжки давались тяжело, вращения ломались, связки разваливались под собственной тяжестью. Но старание было видно, отчётливое, болезненно упорное, до скрипа зубов, до последнего вдоха. Казалось, для неё не существовало ничего, кроме этого льда, этой музыки и движения. Несмотря на холод и равнодушие со стороны родителей, Влада умела любить. Она умела любить глубоко и по-настоящему, как умеют только дети, у которых слишком мало источников тепла в жизни. Её любовью стало фигурное катание. Дорожки, вращения, прыжки, музыка – всё отзывалось в ней особым эхом, как будто лёд понимал её лучше, чем люди. На катке она оживала: в жизни молчаливая, с вечно каменным лицом, на льду становилась другой. Яркой, выразительной, сдержанно улыбающейся, если этого требовала программа, и даже будто чувствующей красоту движения телом, когда другие дети лишь пытались выполнить задание тренера. На катке она впервые позволяла себе быть не тенью, а кем-то настоящим. Влада обожала фигурное катание. **** Влада ненавидела фигурное катание. Каждый раз она думала: Почему именно фигурное катание? Почему не хоккей, где допускается агрессия и грубость, где мат звучит как часть игры? Почему не футбол, где даже самые отборные ругательства с трибуны лишь укрепляют имидж "своего человека"? Почему не волейбол?  Почему именно этот спорт, где тебе запрещено всё? Где ты обязан быть примером, всегда скромной, всегда милой, всегда сдержанной. Где любой фанат готов осудить тебя, если ты случайно выронил слово "сука", тогда как в других видах спорта длинная матерная тирада вызывает лишь улыбку: "Ну, наш парень, с характером" Она ненавидела этот показной мир глянцевых улыбок, где тебя заставляют быть куклой, забывая, что внутри живой человек. "Спорт без мата – как солдат без автомата" – утверждал каждый, но на фигурное катание это не распространялось. Эти негласные правила касались не только нецензурной брани, но и поведения. Естественно, в любом спорте, да и в обычной жизни это отвратительно, если люди дерутся.  Только в фигурном катании, не имея никаких доказательств, опираясь лишь на слова одного человека, уже сделали выводы и желали фигуристке всего самого худшего. И этот влог вышел только полтора часа назад в сеть.  Девушка из Германии, которая посмела тренироваться в Санкт-Петербурге, да ещё и подняла руку на члена Российской сборной. Комментарии кишили угрозами: депортацией, избиением, смертью. Кто-то призывал лишить гражданства, кто-то – просто "выгнать поганой метлой". И чем больше она думала об этом, тем яснее понимала: никакие оправдания уже не помогут. Никому не интересно, что это была случайность. Да и Гуменник её защищать не будет.  Хуже всего было то, что даже сама правда оказалась размыта. В сети тут же накинулись на Матиаса – одни утверждали, что он врет, подставил её, что это очередная выходка обиженного бывшего. Другие, наоборот, называли его героем, который "раскрыл глаза" общественности. Все разделились на лагеря, спорили, ссорились, выливали грязь друг на друга. Но результат был один – её имя теперь неразрывно связано с этой новостью.  Российские паблики, комментарии, угрозы – всё это было ужасно, но на самом деле пугало не только это. Настоящая опасность скрывалась в другом. Такие истории редко остаются локальными. Сегодня это разлетелось по российским новостям, завтра видео подхватят международные медиа. Англоязычные аккаунты уже наверняка делятся роликом, обсуждают его, перекручивают факты, делают громкие заголовки ради кликов. И там обязательно дойдут до главного: до ISU. Международный союз конькобежцев не прощает таких скандалов. Сколько бы лет ты ни тренировался, сколько бы медалей ни завоевал, одна история, подпадающая под "неспортивное поведение" и тебя могут похоронить как спортсмена. Легко, почти механически, как будто вычеркнуть имя из протоколов – ничего не значит. "Дисквалификация…" — это слово будто разрезало воздух, поселившись в голове Влады. Ей даже не нужно было придумывать сценарии: всё слишком реально. Дисквалификация за неспортивное поведение и всё. Карьера, которую строила с детства, через кровь, падения, бесконечные часы на льду – исчезнет, словно её и не было. На ум мгновенно пришла Тоня Хардинг.  И что останется? Девушка с репутацией скандалистки. Немка, которая живёт и тренируется в России, но не угодила ни тем, ни другим. Русские болельщики ненавидят её, западные СМИ будут смаковать "немецкую фигуристку, поднявшую руку на россиянина". Она знала: фигурное катание – щепетильный спорт. Здесь требуют изящества, благородства, чистой картинки. Здесь нельзя позволить себе ни срывов, ни злости, ни бунта. Здесь всегда на виду, и всегда обязан казаться идеальной. А она, однажды сорвавшись, поставила крест на всей этой хрупкой, лживой конструкции. И от этого становилось невыносимо пусто. В туалетной кабинке стоял запах дешёвого освежителя, и холодный свет сверху резал глаза. Влада сидела на закрытой крышке унитаза, неподвижная, как из камня. Аня обнимала её за плечи, прижимала к себе, но Хаас даже не отвечала, взгляд упёрся в серую стену, будто там можно было найти выход. В голове гудело. Не от перелёта, не от усталости, а от шквала, который обрушился на неё. Телефон трещал от уведомлений.  Алёна Андреевна: «Что случилось?» Морошкин: «Это че такое?» Даже Коля Угожаев написал что-то сбивчивое, с десятком вопросительных знаков. Общий чат штаба Москвиной тоже проявлял активность. Там спорили, пересылали ссылки, обсуждали, кто и что сказал. Одни сдержанно, другие в лоб. А вот Вероника Анатольевна написала в личные всего одну фразу: Как прилетишь – позвони. Эти слова давили сильнее всех криков и пересудов. Влада закрыла глаза, сделала вдох, но воздух застрял в горле. Аня крепче прижала её к себе.  Она знала: звонок будет тяжёлым. И то, что ждёт её потом, окажется хуже любого заголовка. Влада с усилием поднялась, мягко сбросив с плеч объятия Ани. — В зале… посижу, — тихо сказала она, почти шёпотом, будто слова давались с трудом. Аня кивнула, но всё равно не отпустила сразу. Лишь когда они вышли в коридор, Фролова, заметив автомат с водой, прикусила губу и торопливо достала кошелёк. — Сиди тут. Я принесу. — Она не ждала ответа и почти бегом скрылась за углом. Влада опустилась на жёсткое кресло в зоне ожидания. Шум аэропорта жил своей жизнью: объявления по громкой связи, шаги, детский плач, смех. Но всё это будто проходило мимо неё, тонуло в гуле внутри головы. Она прикрыла глаза, сделав ещё одну попытку ровно дышать. Секунда и рядом опустилось знакомое тело. Влад Дикиджи, собираясь пройти в туалет, заметил её и замер. Теперь он сидел рядом, чуть наклонившись вперёд, будто не хотел напугать. — Эй… — произнёс он негромко, стараясь поймать её взгляд. — Ты как? Влада не повернула головы. Она всё так же смотрела в пустоту перед собой. Тишина между ними тянулась несколько секунд. Дикиджи сжал губы, сдерживая привычную шутку, чувствовал, что сейчас не время. Его взгляд скользнул на её пальцы, крепко вцепившиеся в телефон, и на бледность лица. Он чуть наклонился ближе: — Всё хорошо будет, — тихо сказал он, даже без привычной улыбки. — Не переживай. Петя не будет тебя топить. Его голос прозвучал мягко, почти серьёзно. Глаза Влады чуть дрогнули, она моргнула, но не повернулась к нему. Взгляд упёрся в серый кафельный пол. — Угу, — выдохнула она едва слышно. Дикиджи понимал, что для неё даже это ответ. Аня вернулась неожиданно быстро. В руках у неё была пластиковая бутылка воды, ещё холодная. Она протянула её Владе, но взгляд скользнул на сидящего рядом Дикиджи. В этом взгляде было что-то недосказанное: недоверие, подозрение или просто усталость от всего происходящего. Но Фролова ничего не сказала, лишь коротко кивнула и села чуть поодаль. Дикиджи кашлянул, словно разрезая сгущённую тишину. Пальцами машинально потер переносицу, а потом повернулся к Владе: — Слушай… — он говорил медленно, подбирая слова. — Вам с Петей надо это обсудить. Думать, что дальше делать. Он стоит у твоего чемодана. Ждёт. Влада глубоко вдохнула, поднялась. Шаги отдавались гулким эхом в её голове, будто каждый был лишним. Люди сновали туда-сюда: родители с детьми, бизнесмены с чемоданами, но она видела только одну фигуру впереди – чуть сутулящегося Петра, стоящего у её чемодана. Он заметил её издалека. Поднял глаза, и в этом взгляде не было привычного озорства, не было и колкостей, лишь что-то настороженное, тяжёлое. Хаас подошла. Встала на расстоянии вытянутой руки. Между ними повисла тишина, такая вязкая, что даже гул аэропорта не пробивался сквозь неё. — Зачем он это сказал? — тихо, но резко спросила Влада. Петя опустил взгляд. Его губы поджались. — Я не знаю. — Ты знаешь, — отрезала она. — Ты прекрасно знаешь, какой он. Гуменник вздохнул и провёл рукой по лицу, будто хотел стереть усталость вместе с тональником, который уже и так почти стерся. — Я не думал, что он так вывернет. Честно. Думал, отшутится. А он… — Петя стиснул зубы. — Он решил сыграть в правду. Внутри всё горело: паника, злость, бессилие. Каждое уведомление в телефоне было как удар в висок, и единственное, чего она хотела – исчезнуть, раствориться в потоке людей. Только бы фанаты Петра и вся эта армия русского фигурного катания не добрались до неё, только бы не вылили всю грязь прямо в лицо. Она молчала. На вопросы Пети не отвечала прямо, лишь глухо дышала и смотрела сквозь него, как сквозь стекло. Петя стоял рядом, будто охраняя, но одновременно и в ловушке. Чуть в стороне, возле колонны, Влад Дикиджи подошел к Ане, которая кипела от напряжения. Его голос был сдержан, но твёрд: — Они должны поговорить. Наедине. Аня резко повернула к нему голову, в её глазах мелькнула вспышка злости. — Я не оставлю этого еблана вместе с ней! — прошипела она так, что мимо проходящие люди обернулись. Влад закатил глаза и усмехнулся, но без привычной легкости, больше из усталости: — Господи, они взрослые люди. Им надо это обсудить вместе. Не попиздятся. Аня выгнула бровь, медленно скрестила руки на груди и мотнула подбородком в сторону Пети. — А это что? — её голос был сухим, как удар стекла о камень.  Влад хотел ответить сразу, но слова застряли. Он замер, потом нервно выдохнул и пробормотал с виноватой усмешкой: — Это не считается. Он отвёл взгляд, понимая, как слабо это прозвучало. Аня прищурилась, в её лице было столько недоверия, что Влад почувствовал, будто стоит под прожектором. Внутри у него неприятно заныло: он понимал её, но всё равно стоял на своём. Влад покосился на Владу и Петра, стоявших чуть в стороне, и тихо сказал Ане, почти у самого уха: — Пусть действительно поговорят… Фролова долго смотрела на него, будто проверяя, уверен ли он в своих словах. Наконец, она тяжело выдохнула, плечи опали. — Хорошо. Но ты будешь тащить её чемодан до моей квартиры. Дикиджи усмехнулся и кивнул: — Договорились. Аня ещё секунду стояла, собираясь с силами, а потом подошла к Пете и Владе. На лице её была лёгкая, почти натянутая улыбка, видно, что она старалась смягчить острую тишину, повисшую между ними. — Мы оставляем вас наедине, — сказала она нарочито спокойно. — Пожалуйста, только не подеритесь. Снова. Её слова прозвучали как полушутка, но глаза были слишком серьёзные. Фролова обняла Владу крепко, будто защищая, и, прижавшись губами к её уху, шепнула: — Всё хорошо будет, не переживай. Жду тебя у себя. Чемодан забираю, я уже заставила Влада его нести.  Влада не ответила, лишь коротко кивнула, глаза её оставались устремлёнными куда-то в пол. Аня отошла, махнув рукой Дикиджи. Тот, не теряя времени, взял чемодан и покатил его отсюда. Они оба скрылись за стеклянной дверью, и вскоре уехавшее такси поглотила темнота Питерской дороги. Между Владой и Петей была пустота. Он осторожно двинулся ближе, держа руки в карманах. — Пойдём, — сказал он негромко, но твёрдо. — Тут рядом кафе.  Влада подняла на него глаза. В её взгляде не было согласия, но и решительного отказа тоже. Лишь усталость и странная обречённость.  Несмотря на плохие отношения между ними, Гуменник старался быть более-менее обходительным с ней, ведь понимал, что ей досталось знатно. По пути в кофейню, он спросил: — Голодная?  — Не особо.  Гуменник закатил глаза, но ничего не сказал. Свободный столик они нашли быстро и когда пришел официант, он им обоим заказал по цезарю. По поводу напитков он тоже долго не размышлял, себе заказывая флэт-уайт, а ей жасминовый чай. Знали они друг и друга очень хорошо. Петя привык, что между тренировками она постоянно заваривала в комнате отдыха жасминовый чай в маленьких чайнечках. Она пила его постоянно. Когда она была в отношениях с Матиасом и он брал её с собой, она могла выпить три шота чего-то крепкого, а потом пойти резко пить этот самый чай. С цезарем всё прозаичнее, она просто везде его заказывала и он всегда обращал на это внимание, потому что сам любил его.  Когда официант подошел, Петя сразу же начал: — Сразу говорю, я не буду нигде в интернете говорить, что это сделала ты.  Влада округлила глаза, смотря четко на парня, она явно была удивлена, но совладала с эмоциями. В голове стало проноситься, что он что-то хочет взамен.  — «Явно же не просто так…Хочет, чтобы я ушла из штаба? Закончила карьеру? Дала денег?»  Она смотрела на Петра слишком пристально, будто пыталась прожечь его насквозь. — Что тебе нужно взамен? — она не выдержала и её голос прозвучал тихо.  Петя чуть приподнял бровь, будто вопрос его даже развеселил. Он опустил взгляд на столешницу, сделал паузу, как будто всерьёз обдумывал варианты. — Ну… — протянул он лениво, — можешь подарить мне Rolex. Или хотя бы квартиру в центре Питера. А лучше – всё сразу. Он сказал это нарочито спокойно, улыбаясь.  Влада чуть приподняла бровь, но удивления в её лице почти не было. Она молчала, глядя сквозь Петра, как будто мысленно листала истории трат в банковском приложении. — Какую именно хочешь?  Улыбка сползла с лица Петра, оставив лишь недоумение и он уточнил: — "Какую" что?  — Квартиру.  Петя моргнул и чуть приоткрыл рот. Он явно не ожидал такой реакции. — Дура, я ржу над тобой.  Влада кивнула, будто отметила его ответ у себя в голове. — Тогда чего ты реально хочешь? — повторила она тем же ровным голосом. Петя раздражённо закатил глаза, откинулся на спинку стула и процедил: — Господи, чтобы ты хуйню нести перестала! Она снова кивнула, без обиды. Просто констатация: принято к сведению. Официант поставил на стол чашку с флэт-уайтом и тарелку салата перед Петей, а перед Владой – жасминовый чай и её цезарь. Запах кофе на секунду приглушил тяжёлую паузу между ними. Гуменник взял вилку, но к еде не притронулся. Он говорил, чуть подаваясь вперёд: — Слушай, Влада. Мы оба понимаем, что эта херня не рассосётся сама. В сети уже всё пылает, журналисты ждут любого слова. Если промолчать – только хуже будет. Как минимум, этот пиздец разрешить нужно не только тебе, а нам обоим.  Влада смотрела на чай, но слушала внимательно. — Хочешь записать видео-обращение, где мы говорим, что это всё пиздёж?  — спросила она. Гуменник расплылся в улыбке, как довольный кот, явно радуясь, что не надо такой молчаливой девушке объяснять, насколько это необходимо записать видео.  — Рад, что ты хотя бы раз в год работаешь своими маленькими извилинами. Хаас никак не отреагировала на его реплику, продолжая помешивать чай. Привыкла.  — В социальных сетях-то я навру, — тихо сказала Влада, почти без выражения, но слова её резали воздух. — А что Веронике Анатольевне скажем? Петя не сразу ответил. Он уставился на её руки, лежавшие на краю стола. Правая рука явно выделялась: костяшки припухли, кожа неровная, красноватая. Он протянул руку, и прежде чем она успела что-то понять, аккуратно взял её ладонь в свою. Сделал это неожиданно мягко, без резких движений, будто боялся причинить ещё боль. Влада дернулась едва заметно, глаза расширились, такого она от него не ждала. Он повернул её кисть чуть на свет, рассматривая костяшки так внимательно, будто был хирургом, привыкшим искать трещины и скрытые переломы. Его взгляд был сосредоточен, сосредоточен до странного: не осуждение, не злость, только деловое, изучающее внимание. — Смотри… — пробормотал он, больше себе, чем ей. — Воспаление пошло.  Тёплые пальцы обнимали её холодную кожу. Контраст оказался странно острым – Владе вдруг стало почти неуютно от того, что его тепло расползается по её руке, лишая привычного холода. Она привыкла держать дистанцию со всеми, но сейчас эта дистанция будто растворилась, и от этого стало тревожно. — Ты чего… — хрипло сказала она, не выдергивая руку, а лишь чуть напрягшись. Петя поднял глаза на неё. — Просто смотри, — повторил он. — Ты не сможешь скрывать это от тренера. Она всмотрелась в его лицо – сосредоточенное, усталое, с тенью боли от его собственного фингала. Ничего насмешливого, ничего язвительного. Только серьёзность. Руку он продолжал держать, словно это не часть её тела, которая только вчера нанесла ему увечье, а лишь декоративная посуда, которую хочется рассмотреть со всех сторон.  Влада прокашлялась, одергивая руку.  — Она просила меня позвонить ей, — сухо сказала она, но взгляд был устремлён куда-то мимо него. Петя кивнул, коротко, почти сдавленно: — Меня тоже. Думаю, мы можем это сделать вместе. Она секунду молчала, потом тоже кивнула: — Тогда в такси созвонимся.  В их словах не было тепла, но что-то общее вдруг наметилось – тонкая линия, связывающая их, как натянутый провод. Гуменник расплатился в кофейне, оставив щедрые чаевые, привычным жестом оттолкнул стул и пошёл за ней. Снаружи воздух был влажный, гул машин смешивался с неярким светом фонарей. — Какой тут адрес? — спросил он, когда они остановились на тротуаре. Геопозиция работала очень плохо. Влада махнула рукой, будто отгоняла лишние вопросы: — Забей. Я уже вызвала. Впиши только адрес свой ещё. Она протянула ему телефон. На экране горела строка: "бизнес-класс". Петя поднял бровь и, скривив губы, хмыкнул: — Давно я не видел, чтобы люди бизнес вызывали… Ты чего, это же дорого.  Влада чуть прищурилась, без особой эмоции:  — Напомню, что полчаса назад я готова была тебе купить квартиру. Петя засмеялся, тихо, хрипло, как будто смех застревал в горле: — Эх, такой момент просрал… Надо было сделать вид, что я не шучу. Впервые за весь вечер она слабо улыбнулась. Улыбка получилась неловкой, но живой. Она протянула руку и ущипнула его за плечо, легко, почти по-детски. Им обоим стало чуть легче. Лёд не растаял, но трещина уже появилась. И в этой трещине они оба поняли: несмотря на их взаимную вражду, несмотря на весь шум вокруг, здесь и сейчас они – на одной стороне. Но стоило им сесть в машину, как в салоне появилось напряжение: надо звонить Веронике Анатольевне. И вряд ли диалог будет приятным.  Такси подъехало мягко, как будто специально стараясь не привлекать внимания. Машина блестела тёмным металликом, водитель вышел, открыл им дверь – вежливый жест, который в другой ситуации показался бы роскошью, но сейчас казался неуместным. Они устроились на заднем сиденье. Влада, как всегда, заняла место у окна, глядя в темноту за стеклом, где проплывали редкие огни ночной трассы. Петя бросил свой чемодан и сумку с костюмом в багажник и опустился рядом, чувствуя, как воздух внутри машины плотный, будто натянутый. Несколько минут они ехали молча. Двигатель урчал, и только экран телефона в её руках мягко светился, выдавая, что она уже открыла чат с Вероникой Анатольевной, но не решалась нажать кнопку вызова. — Позвоним? — осторожно спросил Петя. Влада кивнула, но палец так и не осмелился нажать на вызов. Она подключила свои наушники и дала один из них Гуменнику: не хочется, чтобы водитель слушал реплики их тренера.  Петя сам нажал на её телефоне на кнопку "вызов". Несколько долгих гудков, и потом знакомый голос Вероники Анатольевны, жёсткий, будто отточенный временем: — Ну наконец-то. У Пети кольнуло под рёбрами. Его пальцы сжали край сиденья, но он молчал. Влада кашлянула, будто беря удар первой: — Добрый вечер, мы тут с Петей.  — Слушаю, — отрезала тренер. Влада чуть повернула голову, встретилась взглядом с Петей. В нём не было привычной насмешки, только усталость и странное спокойствие. Он чуть заметно кивнул: Я начну — Что Вы… знаете? — осторожно спросил Петя. — Достаточно, — ответила она. — Достаточно, чтобы меня дергали все, кто можно. Достаточно, чтобы мне писали родители юниоров: "А у вас там что, дети друг друга калечат? На других не перейдут?" Она тяжко вздохнула. Всё таки долго она не могла оставаться строгой сейчас: уж слишком сильно ей полюбились эти неказистые спортсмены. Вероника Анатольевна продолжила:   — Лучше ответьте сейчас честно и коротко: то что сказал Матиас – правда?  Повисло очень долгое молчание. Девушка его всё-таки нарушила: — Да.  — Блять.  Тренер не смогла сдержать мата в этой ситуации. Петя же поспешил пояснить: — Это случайность.  — Завтра мне всё подробно расскажите. Спокойной ночи.  И скинула трубку. Походу, это первое, что она хотела узнать. Все остальные части истории казались второстепенными для неё. Петя тяжело выдохнул, уставился в спинку переднего сиденья: — Ну, зато живы остались.  — Пока, — отозвалась Влада, не глядя на него. Он скривился, усмехнулся уголком губ: — У тебя прям талант – даже хорошие новости превращать в похороны. Она всё же повернула голову, посмотрела на него. — Я реалист, — тихо сказала она. — Ага, — кивнул он. — Значит, я оптимист? — Нет. Ты долбоёб.  Он коротко фыркнул, и на несколько секунд напряжение спало, как будто они действительно могли говорить без войны. Такси мягко затормозило у дома Пети. Он уже потянулся к ручке двери, собираясь вылезти, когда за спиной раздалось тихое, почти неуверенное: — Я ценю… что мы пока на одной стороне.  Слова застали его врасплох. Петя замер, медленно обернулся. Влада смотрела в сторону, словно выговорила это случайно и теперь жалела, что нарушила собственное правило молчания. Он чуть наклонился ближе, положил ладонь ей на плечо. Не резко, не навязчиво, а тяжело и тепло, так, что через все слои её одежды ощущался вес его пальцев.  — Всё образуется.  Он резко одернул руку, будто жест был не типичным для их общения. Хотя… Так и было.  Дверь за ним захлопнулась, он забрал свои вещи, и машина увезла Хаас в сторону дома Ани.