Тройной флип + тройной конфликт

Комнатка для перерыва после окончания тренировочного дня встретила Владу тишиной и запахом выдохшегося кофе, который всегда витал в таких помещениях. Она шагала быстро, лишь бы отвлечь себя от мыслей о том, что их ждёт. Совместное видео. Совместное оправдание.  У стойки с электрочайником Влада остановилась. Она засыпала ложку жасмина в небольшой заварник, залила кипятком и подождала, пока настой потемнеет. Потом налила в собственную кружку и разбавила ещё кипятком.  Запах жасмина был слишком мягким, слишком уютным для её состояния. Слишком контрастным. Поставив чашку на стол, Влада устроилась на небольшом диванчике, подогнув ноги и выпрямив спину. Несколько секунд она сидела неподвижно, потом вдруг резко поднялась, будто что-то кольнуло её изнутри. Она вернулась к чайнику, заварила ещё одну порцию и налила во вторую кружку. Его кружку. На фоне кружек остальных спортсменов и тренерской бригады Петина кружка с Линдеманном сильно выделялась и не заставила себя долго искать. Проделав такие же махинации, она поставила её рядом со своей. Она вдруг задержала ладонь на ручке, будто колебалась. В голове мелькнула мысль, чужая, острая, почти смешная в своей дикости: — Мышьяка бы туда… В этот момент дверь скрипнула, и он вошёл. Волосы Петра были странным образом растрепаны, вероятно, он был после душа и наспех высушил их феном. Он остановился на секунду, заметив её за столиком. Взгляд скользнул по чашкам, потом, по её лицу. Гуменник лишь мрачно кивнул в знак приветствия и, не проронив ни слова, опустился на диван рядом с ней. Его взгляд зацепился за кружку, которую она оставила перед ним. — Не отравлен, — сказала Влада, даже не повернув головы. Он чуть скривил губы, но ничего не ответил. Поднял кружку, сделал глоток. Чай оказался горячим, приятным, со сладковато-горьким ароматом.  — Благодарю, — произнёс он, поставив кружку обратно, и достал телефон. Они начали работу. Не было ни лёгкости, ни шутливой болтовни, как это бывает у людей, когда они придумывают что-то вместе.  За 10 минут текст был полностью составлен и отправлен Веронике Анатольевне, на что та отправила палец вверх. Ничего сложного и слишком мудреного они не писали: попросили не верить неподтвержденным слухам, Петя попал в курьезную ситуацию, а Влада тут не причём, Матиас заврался… В общем, максимально банальный текст.  Телефон был поставлен на книжку, чтобы камера смотрела ровно. Свет в комнате оказался слишком тусклым, и Петя подтащил настольную лампу ближе, её жёлтое сияние резало глаза. Влада сидела прямо, словно на допросе, руки сжаты на коленях, взгляд строгий. — Ну что, — пробормотал Гуменник, устраиваясь рядом, — давай попробуем. Влада не дала положительного ответа, слишком пристально рассматривая его волосы.  — Чё ты так рассматриваешь? — настороженно спросил Петя, перехватив её взгляд. Влада не отвела глаз и ответила: — Тебе будто на голову насрали. Он провёл ладонями по растрёпанным длинным волосам. Но чем больше он их приглаживал, тем более нелепо всё становилось: пряди торчали в разные стороны, ложились неровно, без зеркала он только усугублял хаос. Влада слегка наклонила голову набок, смотря на его старания с какой-то обреченностью.  — Ещё хуже, — тихо сказала она. И прежде чем он успел что-то ответить, она придвинулась ближе. Очень спокойно, без лишних движений, как будто это было частью какой-то простой рутины. Подалась вперёд, и её ладонь потянулась к его голове. Но в паре сантиметров от его волос она вдруг замерла. В её глазах мелькнуло колебание, почти невидимое. Это был момент, когда она подумала:  — «Будто бы это неуместно…»  И секунду держала руку в воздухе. А потом всё-таки позволила пальцам коснуться его волос. — «Неуместно – это если по его растрепанным волосам подумают, что мы снова попиздились за кадром» Она делала это так осторожно, будто в её руках оказалась хрупкая салфетка, которую легко порвать. Сначала кончиками пальцев провела по его макушке, чуть приглаживая торчащие пряди. Потом – медленно, локон за локоном, подхватывала выбившиеся волосы и аккуратно укладывала их назад. Петя сидел неподвижно, но внутри у него всё будто замерло от этих прикосновений. Он привык к рукам массажистов, к резким хваткам тренеров, к дружеским хлопкам по плечу. Но тут всё было другим. Её пальцы были холодными на ощупь, но движения – бережные, мягкие. Она почти не тянула волосы, ловила каждую прядь так, чтобы не причинить боли.  Он чувствовал, как её ладонь двигается по его голове: сначала ближе к виску, потом по линии пробора, потом к затылку. Чувствовал, как ногти слегка касаются кожи головы, не царапая, а едва-едва, как дуновение. От этого по спине пробегали мурашки. Влада работала сосредоточенно, без тени улыбки, будто это был серьёзный процесс. Она поправляла волосы не спеша, пальцы её скользили уверенно и деловито. Но в этой "деловитости" он уловил нечто иное: она боялась причинить ему малейший дискомфорт. Он закрыл глаза на секунду, сам того не замечая. Просто чтобы лучше ощутить, как её пальцы проходят сквозь волосы. Было чувство, будто время стало гуще, и каждый её жест оставлял след. А она, чуть наклонившись, поправляла и поправляла, словно действительно боялась, что, если он останется таким растрепанным, то весь мир решит: его держат в подвале. Эта мысль была жёсткой, но её движения оставались мягкими. Её дыхание коснулось его виска, едва уловимое, и Петя учуял запах жасминового чая, который она только что пила. Как же внешние факторы не соответствовали её характеру... Общаясь с ней, можно подумать, что она будет пахнуть морозной свежестью или чем-то горьким или кислым, как цитрусы. Но это было не так. Она всегда пахла сладко или пряно. Духи часто были с нотками ванили или сладких цветов, а в комнатах отдыха в штабе всегда стояли её жасмин, улун или какой-то коричный чай, которыми она тоже пахла после перерывов.  Влада вдруг поймала себя на мысли: волосы удивительно приятные на ощупь. Гладкие, мягкие, послушные. — Ухаживает за ними явно лучше, чем я за своими… — мелькнуло у неё с какой-то досадной иронией.  Гуменник поймал себя на мысли, что ему хочется – нелепо, абсурдно – прильнуть к этой руке. Как кот, который давно не получал ласки, и теперь готов потереться щекой о чужую ладонь, лишь бы она не пропала. В контексте их общения это казалось невозможным. Глупым. Даже опасным. Но всё же желание было – чтобы она продолжала, не останавливалась. Это походило на тихий массаж.  Но он не хотел, чтобы это закончилось. Он тянул мгновения, молчал, сидел смирно, почти боялся пошевелиться, лишь бы её рука оставалась там, в его волосах. Влада же работала с холодной сосредоточенностью, как будто поправка его причёски была не более чем практической задачей. Но именно в этой сдержанности была какая-то новая грань, и он чувствовал её пальцами на своей голове, сильнее, чем если бы она улыбнулась или сказала что-то доброе. К собственному удивлению, он не испытал ни неловкости, ни раздражения. Только странное облегчение.  Она уложила всё, что выбивалось, но руку не убрала сразу. Её пальцы ещё несколько секунд задерживались в его волосах, слово проверяли результат, хотя уже и так всё лежало ровно. Петя в этот момент приоткрыл глаза, и между ними повисла маленькая, но осязаемая неловкость. Она не знала, что сказать, и выдала первое, что пришло в голову: — Запах у шампуня… интересный. Петя моргнул. Какой шампунь он сам понятия не имел: его сестра Даша пару месяцев назад сунула ему бутылку, сказав: "Пользуйся" Он пользовался. Может, это и не шампунь вовсе, а перелитое туда средство для мытья посуды, но какая разница, если волосы потом чистые и шелковистые? Он решил не заморачиваться и отшутиться: — Шампунь жумайсымба… Сказал с таким серьёзным видом, что вышло ещё смешнее. Хаас впервые за весь день улыбнулась. Ненадолго, тонко, но искренне. Её всегда смешили такие абсурдные мемы.  Она чуть качнула головой, будто отмахиваясь от этой улыбки, но Петя успел заметить. Он нажал на запись, и они начали. Петя говорил первым: уверенно, чуть жестикулируя. Влада вступила позже, как и было задумано. Но в её голосе всё равно слышалась та ледяная дистанция, которую зритель наверняка примет за равнодушие к ситуации. Запись оборвалась. Петя потянулся к телефону, посмотрел на экран и тихо выдохнул: — У нас не похороны, если что. Она кивнула. Вторая попытка. Он снова завёл речь: больше движения, больше интонаций. На этот раз Влада постаралась не сидеть как камень. Когда Петя, по плану, передал ей слово, она чуть сместилась вперёд и, стараясь подражать его живости, подняла руку, будто хотела подчеркнуть свои слова. — … не надо верить неподтвержденной… — Стоп! — резко сказал он и оборвал запись. Влада вопросительно повернулась к нему. — Руки лучше не поднимай, — негромко произнёс он. Она хотела спросить "почему?", но уже увидела его взгляд: он скользнул вниз и задержался на её правой руке. Там, где костяшки пальцев всё ещё были чуть припухшими после удара по его лицу. Многозначительный, слишком красноречивый взгляд. Она не ответила. Только так же тихо убрала руку обратно на колено, крепко сжав пальцы. Петя снова посмотрел в экран телефона, словно проверяя угол. — Ладно, третий дубль будет удачным, — сказал он. Влада в ответ просто кивнула. Третий дубль начался тише и увереннее. Петя снова завёл разговор, на этот раз чуть мягче, с тем оттенком уверенности, который должен был успокоить зрителей по ту сторону экрана. Влада сидела рядом – идеально прямая, сдержанная, словно всё происходящее требовало от неё едва ли не военного самоконтроля. И вот, когда по сценарию очередь дошла до неё, она, почти не замечая за собой, позволила правой руке чуть приподняться – жест, скорее механический, чем осознанный. В тот же миг Пётр среагировал быстрее, чем она успела подумать. Вне поля зрения камеры его ладонь легла поверх её руки и мягко прижала её к колену, не давая подняться. Дёрнулась она только на долю секунды, слишком коротко, чтобы вырваться, но достаточно, чтобы ощутить, как тепло от его пальцев перетекает в её холодную кожу. Она не позволила себе ни взгляда в его сторону, ни малейшего сбоя в речи. Слова продолжали течь ровно, отчётливо, будто всё происходило по плану. Но внутри у неё каждый нерв звенел от неожиданного контакта. Петя тоже не убрал руку. Даже когда снова заговорил сам, он продолжал удерживать её ладонь, с той спокойной настойчивостью, что не требовала ни силы, ни разрешения. Его пальцы слегка сжали её, будто проверяя: всё ли в порядке, не сопротивляется ли. А потом он, сам того не замечая, начал водить кончиком большого пальца по её коже. Сначала движения были неуверенными, будто случайным, но вскоре стали ритмичными. Он чертил крошечные круги и линии, бесконечно простые, почти детские. В каждом этом движении не было сознательной цели, только какое-то глубинное желание занять пальцы, это как теребить край свитера.  Невесомые движения, бессознательные, скорее привычка, чем жест. Но каждый такой круг будто врезался в её кожу. Она вновь заговорила, и на фоне её ровного, собранного голоса у него в голове вспыхнула совершенно чужая мысль: — «Руки снова у неё холодные… Заболеет ещё, и СМИ точно добьют её: "струсила, тренировку пропускает"» Эта мысль кольнула острее, чем он ожидал. И в тот момент он перестал машинально чертить узоры, он просто накрыл её ладонь своей полностью, бережно, но твёрдо. Старался не задеть костяшки, где кожа ещё была чуть красной и чувствительной. Держал так, чтобы не причинить ни боли, ни лишнего напряжения. Его рука была горячей. Слишком горячей на фоне её холода. Казалось, что это тепло просачивается медленно, но неизбежно, и каждую секунду ей всё труднее было делать вид, что она не замечает. И всё же она держалась. Голос звучал уверенно, лицо оставалось непроницаемым, глаза – сосредоточенными. Только рука, зажатая в его ладони, выдавала её, в ней не осталось того напряжения, что было в начале. Пальцы чуть разжались, дыхание стало ровнее. Петя поймал себя на том, что больше следит за тем, как она говорит, чем за собственным текстом. И понял: он всё ещё держит её руку, хотя это уже не имело никакого отношения к камере. Когда запись закончилась, Петя чуть наклонился к телефону, остановил запись и поставил его экраном вниз на стол. Ладонь его всё ещё лежала поверх её руки, естественно, будто так и должно было быть. Но как только красный индикатор исчез, Влада слегка дёрнулась, напоминая ему, что камера уже не смотрит. Он отпустил её не сразу, сделал это слишком медленно, как будто пальцы не хотели разжиматься. Она отодвинула ладонь к себе, привычно спрятав её в рукав кофты, будто это был не жест, а простая необходимость согреться. Несколько секунд они сидели в тишине, и в этой тишине их дыхание звучало громче, чем всё, что они только что наговорили в камеру. Петя первый её нарушил, выдав почти равнодушным тоном, но с тем особенным оттенком, от которого его слова всегда звучали чуть теплее, чем хотелось бы: — Молодец, — сказал он, лениво, но с лёгкой усмешкой. — Использовала весь свой словарный запас. Следующую неделю можешь молчать как обычно.  Влада подняла на него глаза. Уставшие, но в них мелькнула искра – то ли раздражения, то ли сдержанного смеха. Она не ответила. Просто хмыкнула, отвела взгляд и сделала глоток остывшего жасминового чая. Петя, наблюдая за ней, чуть откинулся на диван. Было странное ощущение: вроде бы ничего особенного не произошло. Они просто записали ролик. Сели рядом. Подержали руки. Он машинально потёр пальцами свой большой палец – тот самый, которым рисовал круги на её коже. И подумал, не слишком ли много он себе позволил. Влада же, не глядя на него, поставила кружку обратно на стол и сухо бросила: — Я домой.  **** В последнее время Влада стала другой. Её нервозность била наружу каждую минуту. Казалось бы, она перестала постоянно цепляться к Пете, их вечные стычки пошли на спад, но словно пружина внутри не выдержала и вот снова всё вернулось. Теперь любая его фраза могла стать спусковым крючком. Неважно, шутка ли это, совет, даже просто замечание по делу – она взрывалась мгновенно, слова летели резкие, колкие, длинные, словно ей жизненно необходимо было обжечь его. И всё это происходило на фоне её личной войны с прыжками. Четверной лутц. Её ахиллесова пята. Символ престижа у одиночников. Она билась с ним ещё в юниорах, годами. Но тело словно отвергало саму механику: эти зубцовые прыжки не ложились на неё, как чужая обувь, всегда натирали, всегда мешали. Её тело требовало рёберных. Лутц же оставался камнем, о который она раз за разом ломала себя. Она снова и снова к нему возвращалась. На последних тренировках Влада загоняла себя в тупик: сотни попыток, десятки падений, ледяные ожоги на коленях и руках. Падала тяжело, вставала зло. Отказываться не позволяла ни себе, ни телу. Тренер два года назад настояла на другом пути. Дайнеко убедила: четверной сальхов тебе ближе. И действительно, этот прыжок стал её спасением – заменой ненавистному лутцу. Он был дешевле, судьи ценили его меньше, но стабильность стоила дороже любых базовых баллов. Сальхов вошёл в её программы, стал частью идентичности. И всё же где-то внутри оставался тот давний голод. Лутц был проклятием и целью одновременно. Он манил тем, что пока не покорился. Влада мечтала о большем. О программе, где будет пять ультра-си. Три из них – четверные. Её мир сужался до этих прыжков, до чистых приземлений, до мысли: я должна. И чем сильнее тело отказывалось, чем больше срывалось – тем злее и беспокойнее она становилась. Словно эти четверные прыжки держали её за горло.  Когда Влада падала с четверного сальхова, она не могла терпеть какие либо комментарии, кроме слов тренеров. Она катала программу на новый сезон, сальхов и два риттбергера она заявила в первой половине программы и сразу же она налажала: все три прыжка были недокручены в две галки, с первых сальхова и риттбергера она вообще упала.  Дайнеко скомандовала:  — Стоп!  Влада сбросила скорость и уже собиралась подъехать к бортику, когда за спиной раздался спокойный, даже слишком: — Ты когда с тройных падать стала? Он не подколол, не сказал это с издёвкой, прозвучало буднично, будто факт. Но в её состоянии это резануло хуже ножа. Она резко обернулась через плечо: — Ебало завали. Ты на свой ритт посмотри. Ты его докручивал последний раз три года назад.  Петя вскинул брови, без веселья, скорее от неожиданности: — Успокойся. Чё ты всё в штыки воспринимаешь? — Петя вскинул руки, будто показывая, что не собирается лезть в драку. — Пошутил я. — Блять, тебя не просили комментировать! — Влада развернулась к нему всем корпусом, голос её дрожал от усталости. — Молча езжай на свои недокрученные четверные и не прикапывайся к моим. На льду звякнули её лезвия, когда она резко притормозила, и белая крошка от коньков разлетелась у ног. В глазах мелькнула злость, в позе – оборона, словно любое его слово сейчас могло стать ударом. Петя вздохнул, качнул головой и чуть раздражённо махнул рукой: — Ты когда стала на шутки так реагировать?.. Господи, не топлю я тебя, дурёха. Слово прозвучало почти мягко, но Влада сжала губы в тонкую линию, как будто он её оскорбил куда сильнее. — Просто, блять, молчи, — процедила она. — Ты так умнее выглядишь. Уголок губ Пети дёрнулся. Он не рассмеялся, но ухмылка вышла злой, колкой, как будто специально, чтобы подлить масла в огонь. — А куда твоя молчаливость девается? — бросил он тоном, будто в лоб кинул. — Со всеми молчишь, а на меня всё говно выливаешь. Я на тебя как-то особо влияю? Он подкатился ближе, конёк заскрежетал по льду, взгляд в упор, почти вызывающий. — И за своими прыжками я слежу, — добавил он жёстко, с нажимом, — не переживай. Между ними повисло тяжёлое молчание. Влада смотрела на него так, будто готова была снова ударить – и в этот раз уже намеренно.  — Ты думаешь, я не вижу, как ты на мои ультра-си пялишься? Каждое падение – праздник для тебя. — Да не пялюсь я, — фыркнул Петя. — Ты сама всё время нарываешься. Как будто я тебя убить хочу, честно слово.  — Как раз таки ебаного маньяка ты и напоминаешь, — отрезала она.  Петя усмехнулся, но улыбка получилась злой: — Ты заметила, что разговариваешь со мной так, будто я твой соперник? Хотя мы, блять, в разных категориях!  — Это спорт, тут всё серьёзно! — сорвалась она. — По другому не бывает.  — Фигурное катание – это сила на льду, — резко бросил он. — А не выгрызание глоток тем, кто рядом. Она сузила глаза и, сделав паузу, выдала с холодной усмешкой: — У меня хотя бы серьёзные титулы на международной арене есть!  У Пети сразу исчезла ухмылка. Он моргнул, будто от удара, и на секунду лицо стало совсем другим – жёстким, но усталым. — Я тебя понял, — тихо сказал он. И, не дожидаясь ответа, оттолкнулся коньками и отъехал прочь. Влада осталась стоять посреди льда, сжимая кулаки в перчатках. Она знала, куда попала. Любому русскому спортсмену сейчас больно говорить о международных стартах. Для них потолок – это чемпионат страны, и даже победа там не значит ничего в глазах мира. А она ездила, каталась, брала медали Европы и Мира. И именно поэтому её слова звучали так, словно она ударила ниже пояса. И впервые за долгое время Владе стало неуютно не из-за своих ошибок на льду, а из-за того, что она сказала вне своей тренировки.  Влада резко развернулась и поехала к бортику. Коньки скрежетали громче обычного, будто даже лёд чувствовал её злость. Лицо было каменным, но плечи выдавали: они подрагивали от напряжения. Дайнеко ждала у борта с привычным спокойным выражением, но стоило Владе приблизиться, она уловила, что в девушке что-то не так. Взгляд потухший, губы сжаты до белизны, движения резкие, словно каждое слово, прозвучавшее раньше, до сих пор било её изнутри. Вероника Анатольевна выждала паузу, но тишина давила, и она не удержалась: — А чё там у вас с Петей случилось? Влада не сразу ответила. Подкатившись ближе, опустила глаза, будто рассматривала носки коньков, и выдала ровно, без эмоций: — Поздоровались. Дайнеко тихо хмыкнула и покачала головой, чуть прищурив глаза, словно видела её насквозь: — Угу. Так я тебе и поверила. Влада никак не отреагировала, только опёрлась руками о бортик, будто ища хоть какой-то опоры, и отвернулась в сторону льда. А Вероника Анатольевна ещё долго смотрела на неё – с тем особым выражением, которое бывает у тренеров: смесью заботы, строгости и лёгкой усталости от того, что их ученики умудряются ломать себе жизнь быстрее, чем прыжки. Проинструктировав её, она дала возможность заново откатать программу.  **** Влада потянула на себя дверь раздевалки, но едва ручка дрогнула, изнутри донёсся чей-то девчачий голос, слишком звонкий, слишком отчётливый: — Я думала, что это лишь стереотип, что немцы грубые… Слова ударили сильнее, чем она ожидала. Рука её замерла, пальцы стиснули металл так, что костяшки побелели. — «Эх, Вика, это правда…» — с досадой иронией подумала Влада, чуть покачав головой. Она отпустила ручку и отошла на несколько шагов. Раздевалка оставалась за спиной, гулкая и враждебная, а она медленно опустилась на скамейку у бортика. Потом переоденется.  Согнулась, упёрла локти в колени, спрятала ладони в волосы. Чуть дёрнула резинку, и хвост рассыпался, отдельные пряди упали на лицо, прилипли к вспотевшей щеке. Она глубже спрятала лицо, будто хотела исчезнуть. В этот момент мимо проходил Коля Угожаев. Он заметил её сразу: странная поза, всклокоченные волосы, взгляд в пол. За годы он привык к тому, что Влада могла сидеть вот так, тенью, сжавшись в себе. Такое часто бывало после не самых удачных тренировок. Особенно в олимпийский сезон 2022 такое наблюдалось слишком часто.  Он не стал задавать вопросов, не полез с утешениями. Просто сел рядом, тихо, как будто так и должно быть. Несколько секунд они молчали. Лёд скрипел под коньками других, вдалеке слышался голос Дайнеко. Коля бросил короткий взгляд на неё, и тут же отвёл глаза. Он знал: сейчас она ему ничего не расскажет. И если спросить – лишь замкнётся ещё сильнее.  Из раздевалки в это время выскользнула Вика, окружённая двумя девочками, смеявшимися над чем-то своим. Влада резко опустила голову, чтобы не ловить их взгляды, и встала. Шаги её были быстрыми, почти торопливыми – будто ей важно было проскочить в дверь, пока никто не сказал ничего лишнего. Уже дотянувшись до ручки, она услышала за спиной голос Коли: — Петя в комнате отдыха. Она остановилась. Всё внутри напряглось. — Он это сказал, чтобы я туда не пошла и мы снова не пособачились… или наоборот, чтобы пошла?.. Мысли зашумели, загремели в голове.  Немка медленно кивнула, не поворачиваясь, и всё же шагнула в раздевалку. Она переоделась в лёгкую форму для СФП и села на скамью, но покой не пришёл. Наоборот: тело было в движении, а мозг застрял в том самом "Петя в комнате отдыха".  Немка всю жизнь была за чистый спорт. Чтобы он был вне политики, чтобы все уважали друг друга не в зависимости от национальности или каких-либо возможностей или титулов. А тут она сама сказала то, за что бы она очень сильно осуждала других людей.  — «Я тренируюсь в России, живу в России, она мне стала домом, и я так говорю?..» Влада резко поднялась с деревянной скамьи, будто кто-то дёрнул её за невидимую ниточку. Долго думать стало невозможно – нужно было либо идти, либо снова задыхаться от собственного "пусть всё катится к черту".  Коридор казался длиннее обычного. Её шаги отдавались в ушах, хотя на самом деле она ступала почти неслышно. Рука сама легла на ручку двери комнаты отдыха, и она, не давая себе передумать, толкнула её. За столиком у окна сидел Петя. Кружка чая дымилась в его руках, но он будто не замечал этого. Сгорбленный, мрачный, взгляд куда-то в чашку, будто там можно было разглядеть ответы. Он услышал скрип двери и поднял глаза, равнодушно, почти лениво. Но, увидев, кто стоит в проёме, изменился. Зрачки сузились, черты лица будто заострились, и равнодушие сменилось холодной настороженностью. Гуменник молча встал, взял кружку и собирался уйти, но Влада шагнула внутрь и закрыла дверь за собой. Щёлкнул замок, отрезав их от остального катка. Она преградила ему путь, не прикосновением, но самой позой, решимостью не дать ему пройти.  Они оказались почти вплотную друг к другу. Он смотрел сверху вниз, сдержанный, жёсткий. Она, стиснула губы, плечи напряжены, пальцы невольно сцепились за спиной. Влада открыла рот, но слова застряли. Внутри будто клубок: признать? оправдаться? объяснить? Всё казалось неуместным. Пауза становилась всё мучительнее, и Петя не выдержал. Его голос прозвучал с той язвительной интонацией, что у него всегда рвалась наружу, когда эмоции переполняли: — О, Вы снизошли до простых смертных! Как мило. И почему это я имею право стоять рядом с величайшей чемпионкой Европы? Слова брызгали ядом, за каждым чувствовалось: он готов сорваться, готов кричать, лишь бы скрыть ту боль, которую она ему нанесла. Влада подняла взгляд. Янтарные глаза, обычно отстранённые, в этот момент были другими. В них мелькнула неуверенность и еле уловимая досада. И она сказала то, чего он меньше всего ожидал: — Прости меня. Голос её был ровным, но тихим, будто признание вытолкнуло из груди всё оставшееся дыхание. Петя замер. На миг ему показалось, что он ослышался. Его пальцы всё ещё сжимали чашку, но руки не слушались. Он привык к её колкостям, к резкости, к тому, что каждый их разговор рано или поздно превращался в дуэль. Но чтобы Владислава Хаас сказала "прости" – это было чем-то из другой реальности. Он моргнул, будто хотел убедиться, что это не сон или дурная шутка. — Я не должна была такое говорить, — продолжила она, чуть отвернувшись, словно ей было трудно смотреть ему прямо в глаза. Голос был тихим, но в нём слышалась твёрдость. — Затрагивать такую тему очень низко. Её руки, спрятанные за спину, сжались в кулаки. Это было похоже на прыжок вслепую – шаг туда, где она никогда не позволяла себе быть уязвимой. Петя смотрел на неё, не мигая. В груди что-то неприятно кольнуло: смесь удивления и облегчения. Он не знал, что сильнее – обида от её слов на льду или удар неожиданного признания сейчас. — Ты серьёзно? — наконец выдохнул он, и голос его прозвучал глухо, срываясь. Она кивнула. — Я… Погорячилась. — Она смолкла на секунду, словно сама поражалась собственным словам. — Но это не оправдание. Он отвёл взгляд, опустил кружку обратно на стол, будто только так смог заставить руки перестать дрожать. Наконец заговорил – медленно, почти выдавливая: — Знаешь… — он сделал паузу, подбирая слова, и это само по себе было редкостью, — я иногда думаю, что если бы ты тратила хотя бы половину своей энергии не на то, чтобы грызть меня, а на то, чтобы… ну, просто быть нормальной… тебе бы цены не было. Влада прищурилась. — А я иногда думаю, что если бы ты молчал в два раза чаще, мир стал бы  лучше. Он усмехнулся краем губ. — Значит, мы оба живём в несбыточных фантазиях. Она тоже позволила себе слабую улыбку, короткую и нервную. Не похоже было, что кто-то из них хотел разжечь ссору заново. Наоборот, в этом обмене уколами пряталась странная близость, которую оба боялись признать. Петя вздохнул, сделал шаг ближе и, вместо привычной язвительности, просто похлопал её по плечу и признал: — Нормальный у тебя риттбергер, не дрейфь.  Девушка пошла к двери, и, пока он шёл за ней, в её движениях уже не было той тяжёлой мрачности, с которой она сидела у бортика десять минут назад. СФП для Влады обычно был маленьким облегчением: всё же не холодный каток, а тёплый зал, деревянный пол, знакомый запах резиновых ковриков и лёгкая усталость после ледовой тренировки. Техника, дисциплина, скорость, координация.  Сегодня она, как обычно, выбрала место у окна и стала для начала прыгать туры.  Влада, как всегда, собирала секвенции: триксель – дупель, и снова аксель, движение за движением, отточенно, почти механически. Казалось, мышцы сами знали, что делать. Но неосторожность чужих всегда ломала её траекторию.  Рядом с ней, слишком близко, оказалась Вика. Вместо того чтобы выждать или прыгать в другой стороне, как делают все, она начала напрыгивать параллельно, да ещё и с сильного размаху. Подняв ногу для дупеля, Лабушева с силой задела Владу. Удар вышел таким резким, что Влада не успела даже сгруппироваться. Вика врезалась в неё всем весом, и они обе рухнули на жёсткий деревянный пол. Воздух вышибло из груди, а в левой ноге прострелило неприятной, но пока ещё тупой болью. Влада скривилась, стараясь не застонать вслух. Она чувствовала, как в ребра впивается косточка чужого плеча, как колено неудачно застряло под углом. Собрав силы, она аккуратно, но жёстко взяла Вику за плечи и оттолкнула от себя. — Осторожнее… — проскрипела она сквозь зубы. К ним тут же подбежала Алеся, с которой Вика последнее время держалась вместе. Голос Алеси дрогнул: — Всё нормально? Хаас медленно перевела дыхание, опершись ладонями о пол. Попыталась подняться сама, осторожно перенося вес. Правая нога подалась, левая же болезненно отозвалась, будто мышцы отказывались держать. Она упёрлась, собираясь подняться хоть на колено. И именно в этот момент – аккуратный и медленный рывок. Чьи-то крепкие руки схватили её подмышки и буквально вытянули вверх. Влада не успела ничего возразить: мир качнулся, и она уже стояла на ногах, чувствуя за спиной чужое дыхание и твёрдую грудь. — «Высокий… Коля Угожаев, вроде». Мысль промелькнула в голове Влады, но она оказалась ошибочной. За спиной раздался знакомый голос, с той самой насмешливой интонацией, которую она узнала бы из тысячи: — Гитлер мой, ты сегодня явно с кровати не с той ноги встала… Хаас стиснула зубы. Стоя на одной ноге, она почувствовала, как крепкие руки Пети надёжно удерживают её, почти полностью принимая её вес. Но в следующий миг, собравшись с силами, она обеими ладонями убрала его руки, резко, будто чужие прикосновения были для неё враждебнее самой боли. — Отпусти. Сама. Попробовала встать без опоры – и тут же пошатнулась, теряя равновесие. Мгновенно Гуменник подхватил её снова, только теперь сбоку, прижимая ладонь к её талии, удерживая от падения. Его хватка была уверенной и сильной, и именно это в бесконечный раз раздражало её. Что ей нужно принять его помощь.  Влада чувствовала, как тянет связку в ноге, неприятная тупая боль отдавалась в колене. — «Блять… не дай бог вывих. Пусть будет хотя бы просто растяжение» Она резко перевела взгляд на Вику. Голос сорвался с ноткой ярости: — Ты что творишь?! Вика вскинула брови, её лицо застыло в маске удивления и лёгкого испуга. — Я… я же не нарочно! Ты просто под руку попалась… Влада по-прежнему стояла, держась больше на поддержке Пети, чем на собственных силах. Она сжала губы в тонкую линию, и взгляд её метался между Петей и Викой, будто решая, в кого вложить всю накопившуюся злость. Гуменник первым вздохнул и чуть смягчил хватку на её талии. Потом, уже повернувшись к Вике, заговорил спокойнее, чем можно было ожидать: — Пойми… — начал он, выделяя паузы, чтобы донести мысль, — в этой ситуации виновата не Влада. Ты когда едешь на льду или готовишься к прыжку на полу – всегда смотри по сторонам. Чтобы рядом никто не прыгал. Сама знаешь, во время прыжка у спортсмена есть слепая зона, и там оказаться – самое опасное. Вика прикусила губу, кивнула, будто соглашаясь, хотя глаза её блеснули чем-то похожим на раздражение. Петя продолжил, чуть приподняв бровь, уже в своём стиле, решившись разрядить напряжение: — Понимаю, непривычно, людей много… тут ещё и быстрая на катке Влада с айкью воробушка… В этот момент локоть Влады резко ткнулся ему в бок. Он усмехнулся лишь краем губ, поймав на себе её колючий взгляд. По выражению лица Гуменник понял: «я тебе ща пизды дам». — В общем, — Петя подытожил, как будто вовсе не заметив её реакции, — смотри пристально по сторонам. И всё будет хорошо. Он сказал это ровно, но Владе показалось, что в его голосе проскользнула стальная нотка: не совет, а предупреждение. Когда напряжение чуть спало, и Петя с Владой отошли вглубь зала, Вика вместе с Алесей отошли к стене, будто прячась от лишних ушей. Лабушева скрестила руки на груди и, прищурившись, смотрела им вслед. — Не понимаю… — сказала она тихо, но с явным раздражением. — Зачем он ей помогает? Защищает ещё. Они же вроде… в конфликте. Алеся бросила взгляд на Вику, потом снова на Петра и Владу, и будто подбирала слова, чтобы объяснить. Она сама знала – объяснять это трудно. — Вика, — вздохнула она, — ты смотришь слишком прямо, а у них всё сложнее. Они оба… очень серьёзно относятся к спорту. Лидеры сборных, как никак.  Она сделала паузу, вскинув плечо, и добавила: — Да, в обычной жизни они собачатся. Иногда даже хуже, чем ты думаешь. Но когда дело касается льда или тренировок… они всегда подстрахуют друг друга. Это спортивное поведение. Они не могут иначе. Вика нахмурилась. — Но ведь он мог просто отойти. Пусть бы сама разбиралась. Алеся покачала головой. — Так не получится. Сколько раз Петя вытаскивал Владу со льда, когда она падала и не могла подняться? — она вскинула брови, и в голосе прозвучало уважение. — А сколько раз она тащила его, когда он сам не мог встать? Я это видела. Сейчас он ей поможет, возможно, позовет врача. Но в мыслях будет у него: "боже, как же она меня достала" Лабушева молчала, явно не желая принимать эту логику. Её глаза по-прежнему светились непониманием, но Алеся лишь вздохнула: — Вот поэтому он и защищает её. Конфликт конфликтом, а уважение на льду никто не отменял. **** Нога гудела, встать на неё не получалось, даже с поддержкой Гуменника. — Обхвати мою шею руками, — сказал Петя, словно знал, что в другой ситуации она бы никогда не согласилась на подобное. Влада нехотя подчинилась: пальцы сомкнулись у него за шеей, и от этого жеста ей стало легче. Петя же подхватил её под колени и за талию, легко приподнял, как будто она весила совсем немного. Влада прижалась ближе, когда он сделал первый шаг: привычка держать равновесие сработала сама собой. Петя чувствовал, как её дыхание сбивчиво касается его шеи, как напряжены её плечи. Он нёс её осторожно, стараясь идти медленно и ровно, чтобы не встряхивать больную ногу. Его пальцы машинально крепче сжимали её талию, словно страховали каждый шаг. — Расслабься, я ж не брошу тебя посреди зала, — тихо сказал он, уловив, как сильно она напряглась. Влада коротко хмыкнула, но руки с его шеи не убрала. В её взгляде, устремлённом куда-то мимо, мелькнула досада: то ли на себя, что допустила падение, то ли на него – за то, что стал тем, кто выручает. Когда они подошли к скамье, он осторожно присел, позволяя ей коснуться пола только здоровой ногой. Аккуратно усадил её, почти так же, как укладывают ребёнка, боясь причинить лишнюю боль. И лишь тогда отпустил её, хотя задержал руки на мгновение дольше, чем требовалось, убедившись, что она сидит устойчиво. — Жива, — выдохнул он, выпрямляясь. — Ну, до бинтов дело не дошло. Влада стиснула зубы, когда Петя усадил её на скамью. Боль отдавала будто иглой, но не так, чтобы она совсем не могла двигать ногой. Она осторожно пошевелила стопой, проверяя реакцию. — Лодыжка, — повторила она, нахмурившись. — Будто растянула немного. Гуменник присел рядом, внимательно следя за каждым её движением. — Это похоже на лёгкое растяжение связок, — сказал он спокойно. — Ничего серьёзного. Но если продолжишь нагружать, может и хуже стать. Влада кивнула, морщась, и уже чуть спокойнее прокрутила стопой. Боль была, но резкой отдачи больше не возникало. — Я сама, — пробормотала она, будто оправдываясь, и опёрлась ладонями о скамью. — Просто подвывернула. — Уверена? — Петя скептически прищурился. — А то я сейчас реально медика позову, и будешь потом неделю ходить в эластичном бинте. Она резко посмотрела на него, почти зло, но во взгляде мелькнула тень благодарности. — Не надо бинтов. — Девушка чуть отвела глаза. — Замотаю сама вечером, если что. Петя закатил глаза так демонстративно, что не заметить было невозможно. — О боже, сколько у этой женщины высших медицинских образований… — произнёс он с сарказмом, театрально вскинув голову к потолку. Влада выгнула бровь, глядя на него с смесью любопытства и раздражения. Он перехватил её взгляд и продолжил: — Очень круто, что ты вся такая пиздатая и сильная, но завтра я с тобой тройные под ручку прыгать не буду. В его голосе сквозило одновременно и насмешка, и предупреждение. Но больше было раздражения на ее упрямство. — Пока посиди. Если что – дай знак, я подойду. Или Коля, — сказал он ровно, без излишней заботы в голосе, чтобы не подчеркнуть её уязвимость. Влада кивнула коротко, даже не подняв глаз, и он развернулся, уходя обратно в круг спортсменов. Но уходил как-то неохотно: спина всё время будто тянула оглянуться. И он, скользя по площадке, то и дело бросал быстрые взгляды в её сторону. А Влада… не сидела долго. Сначала тихо проверяла ногу, осторожно переставляя её на полу, потом уже поднялась, стиснув зубы, и спустя каких-то десять минут снова прыгала дупели. В её движениях не было привычной лёгкости, но и напряжения сильного тоже.  Петя, заметив её, едва не закатил глаза. Он остановился на секунду, следя за её прыжком, и только когда убедился, что Влада приземлилась более-менее стабильно, снова вернулся к своим упражнениям, хотя мысль о ней не отпускала. Внутри вспыхнуло: — «Ну конечно. Скажи ей "отдохни", а она назло прыгнет ещё больше. Надеюсь, реально маленькое растяжение и завтра она не будет падать хотя бы с бильмана…» **** Влада сидела на полу в своей квартире, вытянув ногу на ковре. В руках – эластичный бинт, который она методично наматывала на щиколотку, нахмурившись от боли и от собственного упрямства. Она делала всё точно, аккуратно, но движения выдавали, что это не привычное занятие.  — «Замотаю сама…» — мысленно повторила она свою же фразу и вдруг скривилась, потому что слова Гуменника прозвучали вновь слишком отчётливо.  Она глубже втянула воздух, будто хотела вытеснить его голос из головы. Рядом, лениво переставляя лапы, прошёл её кот – Босс. Он обычно держался независимо, не особо нуждаясь в ласке, но сегодня устроился рядом на ковре. Сел, поджал лапы и уставился на Владу, будто оценивая её возню с бинтом. — И ты туда же? — пробормотала она, мельком взглянув на него. — Будешь осуждать? Босс молчал, только кончиком хвоста недовольно дернул, как бы подтверждая: да, именно этим и занят. Влада усмехнулась уголком губ и, закончив мотать, осторожно пошевелила ногой. Боль отозвалась глухо, но терпимо. Она сдвинулась ближе к дивану, облокотилась на него спиной и посмотрела в сторону кота. Тот вдруг встал, неторопливо подошёл и улёгся рядом, почти вплотную, его бок чуть касался её бедра. — «Ты-то хоть без претензий», — подумала она и осторожно провела рукой по его гладкой, плотной, черной шерсти. Вислоухий шотландец прикрыл глаза, издал почти неслышное мурчание.  Влада на секунду задержала ладонь, думая: — «Че то я распизделась в последнее время. На Петра нагнала, новенькую шуганула. А я ведь сама во всём виновата. Слова… Снова разговоры всё портят». Она глубже зарылась пальцами в шерсть Босса, словно через него хотела заглушить неприятные воспоминания. Но получалось плохо: откуда-то изнутри вновь звучал Петин стальной и тяжелый голос: я тебя понял.  Сколько боли и разочарования было в такой короткой фразе, когда Влада упомянула международную арену… Влада резко отдёрнула руку, словно её кольнуло током. Кот недовольно мяукнул, поднял голову, уставившись своими янтарными глазами, но тут же снова улёгся, решив, что хозяйка слишком странная сегодня. А Влада сидела в полумраке комнаты, глядя на ровные линии бинта на своей щиколотке, и впервые за долгое время чувствовала себя… не такой уж сильной, как привыкла казаться.