Тройной флип + тройной конфликт

Босс, свернувшийся у ног Влады, сонно приоткрыл глаз, а заметив, что хозяйка пошевелилась от будильника, спрыгнул с кровати и, задрав хвост, понёсся на кухню, громко топая лапами по паркету. Тренировки тренировками, но завтрак должен быть у него по расписанию.  Влада молча пошла за ним, насыпав в миску сухого корма. Девушка тоже позавтракала, хоть и не с таким аппетитом, с которым ел Босс.  Пока она собиралась, кот так и не отходил от неё. Следовал по пятам, наблюдал пристально, как будто проверял, не забыла ли хозяйка чего-то важного. Влада усмехнулась краем губ.  Перед выходом, как всегда, наклонилась и провела ладонью по его шерсти. Босс коротко фыркнул и вильнул хвостом.  На улице пахло сырой землёй и майским воздухом. Наконец то можно было оставить в шкафу тяжёлое пальто и накинуть лёгкую ветровку. Солнце било в глаза, асфальт ещё не успел нагреться, но в воздухе уже витало ощущение, что лето близко. Нога больше не побаливала, что вызывало радость. Значит, действительно всего лишь растяжение, не катастрофа. Влада привычно прошла в раздевалку, поздоровалась кивком с парой девочек и быстро переоделась в тренировочную форму. На катке было тихо, что казалось почти непривычным: всего несколько фигуристов отрабатывали элементы по углам, у остальных были выходные. Она сделала пару кругов, проверяя скольжение, затем пробный тройной флип. Приземлилась чуть клюнув корпусом, и недовольно поморщилась.  Николай Юрьевич, наблюдавший с бортика, поднялся с кресла и направился ближе к бортикам: — Влада, давай-ка попробуем перестроить начало произволки. У тебя вся первая половина сыровата, заходы не рабочие, слишком много теряешь энергии и времени.  Девушка кивнула, ведь это действительно было так. Морошкин объяснил: — Тупишь на заходах, поэтому будем делать по другому.  Гуменник, разминающийся у бортика, не удержался от едкого комментария: — Тупит она всегда, не только во время программы.  Тренер попытался сдержать улыбку, а девушка желание ударить парня. Иногда эти спортсмены напоминали самых настоящих детей. Николай Юрьевич сказал: — Но в данном случае виновата постановка. Давай переделаем, чтобы тебе было удобнее. И они начали работать над программой: он показывал направление, куда лучше ставить четверной риттбергер в каскаде, где убирать лишний шаг, чтобы выйти на второй квад. Влада пыталась прокатать куски, и получалось неровно: где-то на автомате, где-то со срывами, но постепенно рисунок начал складываться. Каждый новый заход на прыжок вызывал напряжение. Четверные будто нарочно срывались. Приземления выходили смазанными. Но несмотря на это, с каждой попыткой программа вырисовывалась чётче. На льду становилось меньше хаоса, больше структуры. Старая идея "Парфюмер", которую Влада катала ещё в 2025-м, казалась тренерам надёжной. Но Хаас такой уклад не понравился: век фигуристов слишком кроток, чтобы катать одни и те же программы. Поэтому каждый сезон ей хотелось катать что-то новое, хоть и каждую программу она любила. Парфюмер был её любимой программой со взрослой арены, который не раз мелькал в шоу. Но пора двигаться дальше.  — Я не хочу повторяться, — сказала она ещё месяц назад, сидя напротив Дайнеко и Морошкина в тренерской.  Вероника Анатольевна переглянулась с Николаем Юрьевичем: в их взгляде проскользнуло сомнение, но Влада не дала им вставить слово. — Дайте мне неделю, — продолжила она, уверенно, — я подумаю над музыкой.  Неделя превратилась в одержимость: вечерами, вместо привычного сна или отдыха, Влада листала бесконечные плейлисты, пересматривала фильмы, ловила себя на том, что музыка звучит в голове даже во сне. Слушала саундтреки, словно выискивала ту единственную ноту, от которой пробежит холод по коже. И однажды она наткнулась на "Реквием по мечте". Впервые она посмотрела его ещё в школьные годы. Наверное, для пятнадцатилетнего подростка такой фильм был тяжелым и ей после просмотра хотелось помыться, желательно изнутри. Сейчас же она больше обратила внимание на музыкальное сопровождение. Саундтрек мгновенно засел в голове: резкий, гнетущий, пронзительный. В этом было всё – напряжение, безысходность, тревожность. Отчаяние.  Она сразу же скинула музыку тренерам. Ответ Дайнеко был коротким: "Это сильно" А Морошкин написал: "Будет тяжело катать. Но если готова – тогда да" Так её новая произвольная в олимпийском сезоне родилась из фильма про наркотики. Теперь, стоя на льду и отрабатывая перестроенные заходы, Влада уже чувствовала, как эта музыка тянет её внутрь. Каждый прыжок, даже сорванный, будто обретал другой вес, другой смысл. — Начнём с дорожки шагов, — сказал он, не поднимая глаз, — у тебя здесь слишком длинный разгон, зря тратишь энергию. Попробуем убрать одно звено.  Влада кивнула. Кто-то из тренерской бригады снимал их, намереваясь потом сделать ролик о постановке программы. Николай Юрьевич встал на лёд в своих старых коньках, но двигающийся с таким мастерством, будто сам ещё спортсмен.  — Дальше твоя фишка – резкий сброс, — произнёс он, делая движение корпусом и будто бросая руки вниз. — Показывай боль по максимуму.  Влада повторила за ним. Первый раз слишком угловато, механически. Она скривилась и мотнула головой.  — Ещё раз, — спокойно сказал он. — Смотри, не ломай себя. Должно быть ощущение, будто тебя срывают с места. Она снова попробовала: шаг, чоктау, сброс. На этот раз движение вышло чище. Морошкин кивнул. — Уже ближе. Запомни: музыка у тебя бьёт прямо здесь, — он ткнул пальцем себе в грудь, — И ты должна этот удар вынести наружу. Они двигались вдвоём, как в зеркале: он показывал, она копировала. Иногда он вставал сбоку, беря её за плечи и чуть разворачивая корпус. Иногда –придерживал за локоть, чтобы её линия не заваливалась. — Замри, — сказал он однажды, когда Влада остановилась в позиции после вращения. Он отошёл на несколько шагов, прищурился, критично осмотрел позу. — Ты красиво встаёшь, но слишком… академично. Нам нужно грязнее. Чтобы в этом было отчаяние.  Она встала в ту же точку: руки – не идеально вытянутые, а чуть дрожащие, плечо намеренно опущено ниже, спина напряжена. — Вот! — оживился он. — Вот именно это! Запомни. У тебя же музыка не про красоту, а про ломку, наркотики, отчаяние.  Влада молча кивнула. Лёд под её коньками скрипел, когда она вновь пошла по заданной траектории. Следующие полчаса они скрупулёзно строили связки: короткие ритмичные шаги на середине льда, затем переход в глубокую дугу и акцентированное поднятие руки. Николай Юрьевич постоянно поправлял мелочи: — Ногу выше. — Смотри не вниз, а вперёд. — Стоп, вот здесь сделай паузу, дай музыке прожечь момент. Постепенно из обрывков намечалась структура. Влада чувствовала, как усталость вбивается в мышцы, но и азарт тоже нарастал: программа становилась более цельной. Уже не было похоже на случайно подобранные движения на тревожную музыку.  — Сейчас ты пока повторяешь, — сказал он, когда они сделали очередной круг. — А потом начнёшь катать более осмысленно.  Она тяжело выдохнула, проводя ладонью по лицу. Щёки горели от мороза и напряжения, волосы выбивались из хвоста. Но глаза блестели. И снова музыка зазвучала в её голове – тяжёлая, тянущая вниз. Она пошла в дорожку, резала лёд острыми шагами, и на миг показалось, что выбрать эту идею для программы было не ошибкой.  Ей соединили дорожку шагов с переходом в слайд. Всё шло более-менее чисто, пока взгляд не зацепил тёмную фигуру на другом конце катка. Она не успела рассчитать траекторию и вместо того, чтобы плавно уйти в сторону, проскользила прямо к ногам Гуменника на коленях.  Они просто остановились друг перед другом, никто не продолжал свои дорожки.  — Это ты мне так оригинально предложение делаешь? — с самым серьёзным видом спросил он, заглянув сверху вниз. Влада закатила глаза. Не спеша, театрально, поднялась на одно колено и будто достала из воздуха невидимую коробочку. "Крышечка" открылась, и вместо кольца она показала ему средний палец. Со стороны борта раздался смех. Дайнеко прикрыла лицо ладонью, но улыбку скрыть не удалось, а Морошкин прямо сказал: — Оставляем это в нарезку. Первая половина программы у Влады наконец-то задышала. Музыка ложилась на девушку хорошо, постановка выходила мрачной, давящей, но завораживающей.  Новые заходы на прыжки казались куда удобнее: тело само подхватывало ритм, и, хоть ошибки всё равно случались, теперь в них не было той обречённости, что раньше. С трибун раздавались спокойные комментарии тренеров, Морошкин делал пометки в планшете. Но в какой-то момент он закрыл его и, прищурившись, сказал Веронике Анатольевне: — В соцсетях у нас последние пару недель скучно. Может, зальём что-нибудь живее? Дайнеко вскинула бровь, её губы тут же изогнулись в полупритворной усмешке: — Я вообще предлагаю, чтобы эти хромосомные, — она указала пальцем на Гуменника и Хаас, которые разъезжались на разных концах льда, — прыгнули параллельные прыжки. Морошкин оживился: — Четверные? — Ну типа того, — кивнула она. — Ультра си все любят. Думаю, у них выйдет прекрасно. Оба тренера повернули головы к ученикам ровно в тот момент, когда судьба решила пошутить. Петя разогнался и ушёл в прыжок. Приземление сорвалось в жёсткий степ-аут, после которого его сразу скрутило в падении на бок. Не успел он подняться, как в противоположном углу Влада уже заходила на риттбергер. Прыжок был высокий, вращение мощное, и тем болезненнее выглядел степ на приземлении. Она оттолкнулась, пытаясь выровнять ось, но конёк соскользнул, и девушка грохнулась на лёд почти синхронно с Петиным падением. В зале повисла тишина на пару секунд, потом раздалось сухое: — Ой блять… — пробурчала Дайнеко, прижимая пальцы к переносице. А Морошкин только рассмеялся, покачав головой: — Ну, синхрон точно есть. — Ребята, — голос Вероники Анатольевны разрезал каток, — соцсети пустуют. А ну-ка собрались на параллельный квад-сальхов! Да и нужно как-то отвести внимание от того самого инфоповода. Петя после неудавшегося прыжка задумчиво крутил коньком лёд, вздрогнул от этих слов и медленно повернул голову к тренеру. На лице его появилось кислое выражение, губы сжались в тонкую линию. — «Че-то много стало её в моей жизни…» — промелькнуло у него в голове, почти зло. Он украдкой бросил взгляд на Владу. Та стояла чуть в стороне, с привычной холодной маской на лице, но он уловил, как уголок её губ дрогнул, совсем слегка, будто она хотела возразить. И действительно: — Можно ведь отдельно снять, — сухо произнесла Хаас, чуть развела руками. — Ты свой квад, я свой. В её голосе не было ни эмоции, ни давления, но Петя прекрасно знал – это был её способ упрямо настоять на своём. — Нет, — Дайнеко была непоколебима. — Весь смысл в том, чтобы вы сделали это вместе. Одновременно. Люди должны увидеть, что после этого, — женщина покрутила вокруг глаза, намекая на Гуменника, — вы не прекратили общение и ваш дружок наврал.  Морошкин добавил:  — Да-да, синхрон у вас уже есть. Осталось, чтобы он был на ногах, а не на задницах. Петя фыркнул, качнув головой. — Великолепно. Именно то, чего я ждал всю жизнь.  Влада ничего не ответила. Она молча поехала в центр катка, ожидая Петра. Лёд скрипнул под её движением и в этом скрипе слышалось больше раздражения, чем в любых словах. — Ладно, — Гуменник вздохнул и прокатился к линии старта рядом с ней. — Давай попробуем. Только потом не говори, что я хуёво прыгаю.  Она медленно повернула голову, посмотрела на него осуждающими глазами.   Тренеры переглянулись: напряжение между ними почти трещало в воздухе. Но всё равно никто не остановил – напротив, камеры телефонов уже были направлены на лёд. Они стали ехать в середине катка, почти плечо к плечу, хотя держали дистанцию, каждый будто охранял своё личное пространство. Они посматривали друг на друга, пытаясь подстроиться. В момент отталкивания оба разом вошли в воздух. Четыре оборота и два идеальных выезда из сальхова.  Лезвия коньков скрежетнули о лёд почти одновременно. Синхрон получился точным.  Они молча приехали к бортику, ожидая слов тренера.  Морошкин, сияя, встретил их: — Круто! Но вы можете хотя бы видимость дружбы создать? — он развёл руками, будто это было очевидно. — Зайдите сейчас на триксель, а потом дайте друг другу пять. Влада закатила глаза так демонстративно, что даже лед будто отразил её раздражение. Ответа не понадобилось: Вероника Анатольевна уже метнула на неё прищуренный взгляд, мол, не выёбывайся. Немка лишь лениво показала палец вверх, не имея ни малейшего желания спорить с тренером.  Гуменник тихо вздохнул, словно подписывал себе смертный приговор, и обречённо кивнул. — Ладно. Они развернулись и, не обмениваясь словами, покатили в середину катка, где им предстояло изобразить "идеальную команду".  Заход на тройной аксель всегда требовал предельной собранности. Влада сделала несколько резких перекатов, толкнулась и ушла в воздух. В её полёте чувствовалась мощь, но, собрав обороты, она чуть нарушила ось, приземление получилось грубым. Степ-аут был настолько жёстким, что конёк громко царапнул лёд и ей пришлось руками удерживать равновесие. Даже пару небольших кусочков льда отлетело от лезвий.  У Гуменника же приземление вышло чистым, даже идеальным. Ну тут точно +5goe Он краем глаза заметил её ошибку, но ничего не сказал. Вместо этого посмотрел в сторону бортика. Вероника Анатольевна и Морошкин уже ждали реакции. И Дайнеко, будто режиссёр за камерой, активно жестикулировала, мол, давайте-давайте, изображайте дружбу. Влада закатила глаза, отчётливо раздражённо, но поехала навстречу Гуменнику. Она протянула ладонь, быстрая, уверенная, готовая к обязательному "пять". Петя же приблизился медленнее, глядя на неё с каким-то хищным прищуром. В последний момент он не хлопнул по ладони. Его ладонь едва-едва скользнула к её щеке и мягко стукнула по ней, словно дразня. На катке этот жест был известен с подросткового возраста: "ну ты и лох". Влада застыла на секунду, её глаза округлились. Это последнее, чего она ожидала. — Ты охерел?! — её голос разнёсся по катку громче, чем планировалось. Петя уже расплылся в улыбке, довольный своей выходкой. И, не дав ей времени на ответ, резко развернулся и, встав на зубцы коньков, побежал по льду.  Влада рванула за ним. Смех тренеров перекрывал её возмущённые возгласы. — Какой триксель, такая и пятюня! — крикнул Гуменник, удирая от неё, всё ещё улыбаясь во весь рот. Морошкин, уже не пряча улыбки, поднял телефон повыше, чтобы всё хорошо попало в кадр. — Господи, ну дети… — пробормотал он, но палец не убрал с кнопки записи. Петя, всё ещё уезжая от Влады, хохотал в голос – звонко, без сдержанности, так, как редко кто его слышал. Словно мальчишка, которому удалось подшутить над строгой учительницей и остаться безнаказанным. Он то уходил на большой круг, то резко менял траекторию, скользя на ребрах лезвий. Но Влада не собиралась отставать. Она резко срезала, укоротив путь, и уже через пару секунд была совсем рядом. Петя только успел обернуться, и понял, что пойман. Не сбавляя скорости, едва-едва, почти в шутку, она дважды шлёпнула его по щеке, зеркально повторив его же жест. Петя от неожиданности чуть не потерял равновесие, но тут же рассмеялся ещё громче, катясь спиной вперёд.  Влада остановилась, тяжело дыша, щёки горели от напряжения. Между постановкой программы и параллельными прыжками не было перерывов и после этих догонялок она чуть выдохлась.  У бортика Дайнеко качала головой, пытаясь изобразить строгость, но глаза смеялись. Морошкин же не выдержал и сказал: — Нет, ну это золото.  — Так, а ну заново прыгайте триксель! — голос Дайнеко прозвучал так резко и властно, что оба фигуриста автоматически выпрямились, словно школьники на уроке. Петя и Влада синхронно переглянулись: ничего не поделаешь, приказ есть приказ. Вероника Анатольевна жестом даёт знак, что уже идёт запись.  Оба махнули правой ногой и взлетели. Три с половиной оборота были сделаны шикарно, как и приземление. Они встретились в центре, и Петя, не мудрствуя, первым протянул ладонь. Влада чуть прищурилась, ожидая очередного подвоха, но на этот раз он честно хлопнул её по руке. Подъезжая к тренерам, они оба тяжело дышали, в висках стучала кровь, не только от усилия, но и от напряжения. Морошкин с довольной улыбкой сразу сунул телефон под нос, показывая отснятый материал. — Ну, что я говорил! — радостно заявил он. — Синхрон хороший. Публикуем. Видео с параллельным сальховым, чистыми акселем залили в социальные сети через полчаса. Комментарии полились мгновенно: от восторгов про "настоящую командную работу", до шуточек про то, что Влада и Петя хорошо смотрятся вместе. После короткой передышки работа продолжилась. Петя ушёл на дальнюю половину катка, там он отрабатывал вращения и шаги. В его движениях всегда чувствовалась отточенность и чистота линий: он буквально резал лёд коньками, плавно скользил, будто танцевал один в пустом пространстве. Гуменник не отвлекался на девушку глазами, но вот ушами – ещё как. Музыка новой произвольной программы играла на всю арену. Эти тревожные ноты, тяжёлый ритм, нервная скрипка – они пробирали. — «Кататься под саундтрек из фильма про наркотики…» — мелькнула у него мысль. — «Необычный выбор. Даже рискованный». Он продолжал свою дорожку, отрабатывал вращение с красивым выездом. Всё было в порядке, пока он не поймал себя на том, что думает уже не о собственных шагах, а о том, как эта музыка звучит вместе с её движениями. И насколько странно ей это подходит. — «Музыка сильная. Она может вытянуть. Но… это же олимпийский сезон. Опасно брать такое. Будут придираться». И тут, его голову пронзила мысль, которую он вообще не ожидал: — «Надеюсь, именно к ней не будут придираться». Это заставила его не просто сбиться с тренировки, а буквально споткнуться на льду.  Он поймал себя на том, что отдаленно хочет, чтобы у неё получилось. Чтобы её программа выстрелила, чтобы её не разорвали на куски в медиа и судьи. И это ощущение было мерзким. Он раздражённо втянул носом воздух, сжал зубы, разгоняясь вновь.  — «Да что за хрень? Я же не должен… Не хочу… Она никогда не пожелала бы мне удачи. Наоборот – добила бы, если б увидела трещину. А я что? Надеюсь за неё?» Петя резко сбил шаг, поставил конёк с хрустом на лёд и тихо процедил себе под нос: — Пиздец, Гуменник, совсем крыша поехала с этой Олимпиадой… От этой мысли стало тошно. Петя резко выдал вращение, как будто хотел закрутиться до головокружения и вытрясти бред из головы. Но остановившись, увидел боковым зрением, как Влада пробует новый кусок дорожки. Получалось хорошо, тело явно чувствовало музыку на все сто процентов.  Он ухмыльнулся. Саркастично, зло, с желанием уколоть её хоть словом, вернуть привычную дистанцию. — Молодец, Хаас, — бросил он, выезжая мимо неё, чуть повернув голову, чтобы она точно услышала. — Катай так дальше и зрители забудут, что прыжки ты всё равно валишь.  Он будто выплюнул эти слова, с облегчением. Внутри что-то стало на место. Снова привычно. Сарказм был его оружием, его бронёй против неё. Если в груди и было это мерзкое "надеюсь", он его тут же утопил в яде. Но… ничего не произошло. Влада не ускорилась, не развернулась за ним с колким прищуром, не выплюнула язвительный комментарий в его спину. Она продолжала катать. Чуть глубже вдавила конёк в лёд, чуть резче повела руку, но взгляд оставался прямым. Будто его слов просто не существовало. Только в конце дорожки, резко остановившись на резком акценте музыки, она повернула голову в его сторону. В её лице не было ни злости, ни уязвлённости, ни привычного презрения. Просто спокойствие. Настолько холодное и отрешённое, что от этого по спине у Пети пробежал неприятный мороз. Она посмотрела прямо в глаза и тихо произнесла: — Знаю. И снова развернулась к своим тренерам, будто он вообще не стоил ей ни секунды лишнего внимания. Гуменник замер на краю льда, чувствуя, как внутри что-то ломается. Он-то ждал огня, ссоры, привычной словесной дуэли, где можно выплеснуть всё наружу, где она обязательно колко ответит. А вместо этого… И это "знаю" прозвучало не как обычное равнодушие, которое он привык слышать от неё. В нём едва-едва проскользнула хрупкая, почти неуловимая печаль. Крохотная трещинка в её холодной броне, но Петя её уловил.  Он замер, не успев подготовить другой подъеб. Внутри неприятно кольнуло. — «Блять… Она же ебать как трясётся в последнее время над своими прыжками. Для неё это не просто работа, это… всё. А тут я, долбоёб, своими словами только сильнее давлю. Ещё и радуюсь, что задеваю её. Класс, Гуменник» Он провёл рукой по затылку, разгоняя липкую вину, но мысли продолжали накатывать. — «Зачем я вообще обращаю на это внимание? С чего вдруг мне важно, что она там почувствовала? Да я сам себе враг, если загоняюсь о её настроении. Но, чёрт, я реально услышал… чуть-чуть печали. Не раздражение даже.» Он снова посмотрел на Владу, которая уже спокойно ехала дальше, будто его слова её не задели. Но Петя чувствовал – задели. И именно поэтому внутри становилось неуютно. — «Чёрт… так даже хуже», — мелькнуло в голове. Петя раздражённо взъерошил волосы, чертыхнулся про себя и сделал ещё один заход на вращение, но ноги предательски дрожали. Чёрт бы её побрал. И это спокойствие и печаль Влады было в тысячу раз больнее, чем любая её язвительная фраза. **** После льда расписание шло привычным чередом: час ОФП, от которого у всех ноги тянуло свинцом; СФП; затем хореография в маленьком, но светлом зале с зеркалами, где раз за разом приходилось прогонять движения корпуса. Влада работала сдержанно, лишь иногда переглядываясь с хореографом или поправляя собственную осанку, когда видела её в отражении. Ничего особенного, просто рабочий день. Спокойный. До второго льда. Вика Лабушева вместе с Алесей каталась неподалёку, пытаясь прогнать каскады. И всё бы прошло без происшествий, если бы в один момент Вика не решила немного ускориться и, выскочив на дорожку шагов Пети, преградила ему заход. Она буквально срезала ему траекторию и он едва не впечатался в бортик.  Гуменник резко остановился, подняв голову, глаза опасно прищурились. Он хотел было выдать что-то резкое, колкое, привычное, так, чтобы Лабушева запомнила. Но Влада успела раньше. Она заметила всю сцену и мгновенно поняла, чем это может закончиться. — «Если он ей нагрубит, Вероника Анатольевна его убьёт», — мелькнуло в голове. Она без колебаний подъехала ближе, поймала Петю за локоть и рывком оттащила в сторону, не дав ему даже открыть рот. Лёд скрипел под их коньками, а хватка Влады на его руке была неожиданно сильной. Влада всё ещё крепко держала его за руку, не позволяя дёрнуться к Лабушевой. Она прекрасно знала: сейчас в нём всё кипит. Накопленная усталость, предстоящий ответ от ISU, который решит – будет ли он вообще иметь шанс на Олимпиаду, и тут ещё эта нелепая подрезка. В такие моменты Петя всегда срывался. Он резко обернулся к ней, глаза горели: — Ну ты видела?! Его голос был не громкий, но злой, который свидетельствовал, что ещё мгновение – и слова польются, как ножи. Влада выдержала взгляд, не опуская своих янтарных глаз. Она чуть сильнее сжала его локоть, будто была для него якорем.  — Видела, — коротко ответила она. — И именно поэтому держу тебя. Он дёрнул рукой, но не слишком сильно – скорее для вида. — Она могла что себе травму нанести, что мне, понимаешь? — прошипел Петя.  Влада склонила голову, стиснув губы в привычной насмешке: — Понимаю. Петя прикусил язык, скривился, хотел что-то сказать едкое, и вдруг заметил, что её пальцы всё ещё мертвой хваткой держат его руку. Это бесило и одновременно… немного успокаивало. — Отпусти, — бросил он глухо. — Только если обещаешь не устраивать сцену, — сказала Влада. Они смотрели друг на друга несколько секунд, он с яростью и сарказмом на кончике языка, она с сухим, почти презрительным спокойствием. И первым сдался он. Усмехнулся, коротко, криво: — Знаешь, ты хуже моей мамы. Влада приподняла бровь: — Эээ… Хорошо.  Петя всё ещё кипел внутри. Стоя рядом с Владой, он сделал резкий разворот на коньках, чтобы успеть посмотреть в спину Лабушевой, будто взглядом хотел прожечь в ней дыры. Но Влада перехватила этот импульс, обеими руками резко схватила его за плечи и развернула обратно к себе. Он оказался вплотную напротив неё, дыхание на дыхании, глаза в глаза. — Ты что творишь? — зло бросил он, пытаясь вывернуться. — Не даю тебе утонуть в собственной истерике, — холодно парировала Влада, не отпуская. — Она даже не поняла, что сделала. — Да ну?! — он скривился, голос дрогнул от сдержанного крика. — А если бы она мне что-то сломала? — Тогда сломай язык, — отрезала она. — Он у тебя точно лишний. Несколько секунд они стояли так, сцепившись взглядами. Он весь напряжённый, будто готовый в любой момент рвануть. Она – стальная, упрямая. И чем дольше он смотрел в её глаза, тем яснее понимал: если сейчас сорвётся, то сорвётся не один, она ответит вдвое больнее, но при этом не позволит ему потерять лицо перед тренерами. В груди Пети что-то дёрнулось, и он зло и почти беззвучно рассмеялся.  — Господи… ты реально меня держишь, как какого-то дебила на поводке. Влада чуть склонила голову и сжала его плечи сильнее: — Потому что ты и есть дебил. На секунду ему даже показалось, что она его встряхнёт, но в этот момент он заметил боковым зрением, как издалека смотрит Дайнеко, явно что-то подозревая. Петя сжал губы, резко выдохнул и наконец позволил Владе разжать хватку. Петя остыл. В груди ещё оставалась тёплая тень раздражения, но она уже не рвалась наружу – всё-таки тренировка кончилась, и мысли о возможных последствиях схватили его крепко: «Если бы сорвался — Вероника Анатольевна меня бы прибила». Этого он и правда боялся больше, чем удара или позора. Её никогда разочаровывать не хотелось.  Дальше всё шло по обычной рутине. Они с Владой заходили на прыжки с разных концов катка, дистанция была выверена как по линейке, каждый избегал лишнего контакта с новенькой. Никакой демонстративной вражды, просто профессиональная осторожность: кто-то работает, кто-то мешает.  Тренировка закончилась. Ребята подтянулись к бортику, что-то перешептывались, собирали сумки. Влада вышла с льда чуть раньше остальных и, не снимая перчаток, уселась за бортик, рядом с тренерскими креслами, слегка согнувшись вперёд. Её взгляд, привычно твёрдый и расчётливый, остановился на Вике: та заходила на прыжки, пробовала дорожки, связки, ещё неуверенно, но с настойчивостью новичка. Хаас следила за каждым движением: как Вика ставит стопу перед прыжком, как расставлены плечи, как широко махает рукой. Она не моргала, будто фиксировала кадры в своей памяти, и от этого взгляд становился почти болезненным, не злобным, скорее внимательным и беспощадно точным. Петя вышел с катка, потянулся, прошёлся по полу в кроссовках и подошёл сзади. Он видел её профиль, видел, как сжимается челюсть. Подойдя вплотную, он резко схватил её за плечи – не сильно, но быстро, чтобы она вздрогнула, и заставил повернуться. Она дернулась, глаза мгновенно стали острее: и прежде чем успела что-то сказать, услышала его голос: — Ты сейчас в ней дыру своим взглядом прожжешь. Это не было упрёком. Это было предупреждение, мол, сейчас это заметят и остальные. Петя смотрел прямо в её глаза, и в этом взгляде читалось какое-то непонимание.  Влада на секунду застыла. Её глаза, которые только что были ледяны и расчётливы, на мгновение стали мягче, но моментально накрылись опять тонкой плёнкой безразличия. Она глубоко вдохнула, словно собирая слова, а потом спокойно ответила: — Я не прожигаю. Я смотрю. Разница есть. В голосе было минимум эмоций, но в тоне слышалось: «Не лезь со своими переживаниями ко мне». Петя чуть улыбнулся уголком губ – эта улыбка была смесью усталости и той самой иронии, который теперь работал у него как защитный механизм: — Ты смотришь так, словно хочешь впиться ей в глотку.  — Единственный, кому я хочу впиться в глотку – это ты, — парировала девушка, закатывая глаза.  Гуменник поиграл бровями, прежде чем ответить: — Прости, я не самый большой любитель БДСМ.  Хаас перевела красноречивый взгляд на Петра, как бы вопрошая, зачем ты вообще свернул на эту тему, кретин. Тот лишь пожал плечами.  Влада молчала ещё секунду, будто проверяя себя на сдержанность, но затем всё-таки выдала то, что вертелось у неё на языке: — Прыжки плохие. Скольжения нет. Почему её взяли? Слова прозвучали сухо, без лишних эмоций, но внутри них был приговор. Она даже не посмотрела на Петю – взгляд всё так же был прикован к Вике. Гуменник тоже перевёл взгляд на Лабушеву. Та в этот момент заходила на тройной тулуп, слишком резко размахнула рукой, полетела вверх, но приземлилась жёстко, на прямую ногу, с небольшой потерей равновесия. Не упала, но выглядело так, словно она тратит столько же сил, сколько и Дикиджи на четверной аксель. Хотя чего греха таить, кваксель Влада выглядел легче этого еле тройного тулупа, который еще и был минимум в галку недокручен.  Петя смотрел на неё дольше, чем хотел. Видел и ошибки, и зажатость, и то, что Влада не зря сказала про отсутствие скольжения. Видел, как девчонка старается компенсировать это техникой, но и та хромала.  Он тихо хмыкнул: — Может, перспективу увидели. Или характер. Влада скептически выгнула бровь, всё ещё не отрывая взгляда от льда. — Перспективу падать? Или характер – мешать другим? Он продолжал рассматривать Лабушеву –теперь уже не столько глазами спортсмена, сколько глазами человека, который понял, что Вероника Анатольевна видит в этой девчонке что-то, чего не видят они. — Не знаю, — наконец сказал он и повёл плечом, словно сбрасывая с себя это размышление. — Но раз взяли, значит, придётся терпеть. Влада прищурилась. В её взгляде всё ещё было больше холодного анализа, чем злости. Но Петя вдруг поймал себя на мысли, что она смотрит на Вику так же, как он иногда смотрит на свои недокрученные риттбергеры – будто на слабое звено, которое в любой момент может подвести. — Я думаю, нам стоит поговорить с тренером, — произнёс Петя, не сводя глаз с Вики. — Если она на каждой тренировке будет так себя вести, это реально собьёт настрой. Влада коротко и очень активно кивнула, как будто подтверждала каждое слово. Тут же поднялась со скамьи и пошла за ним следом. Гуменник первым подошёл к Веронике Анатольевне и без лишних вступлений выдал: — Новенькая нас заебала. Влада вовремя прикусила язык, чтобы не прыснуть со смеху.  — «Дипломатично…» — иронично отметила она про себя. Дайнеко медленно перевела взгляд с Пети на Владу и обратно. Сначала сделала вид, что вообще не понимает, о чём речь, но по мелким деталям, прищуренным чуть смущенным глазам, было ясно: она уловила всё с первого слова. Влада некоторое время молчала, глядя на Веронику Анатольевну так, словно в её взгляде был зашит целый список претензий. Потом всё же не выдержала и твёрдо спросила: — Почему вы её приняли? Гуменнику, похоже, этого вопроса только и не хватало, чтобы распахнуть двери накопленного раздражения. Он тут же подхватил тему, почти перебивая: — Серьёзно, почему? Вика еле-еле тройные крутит. Ну, объективно. Ничего сложнее тройного сальхова я у неё не видел. И ей же не одиннадцать лет, а… Семнадцать? Восемнадцать? А внимательности как у пятилетнего ребенка.  Он говорил резко, но без привычного сарказма, скорее по-деловому, с какой-то сухой прямотой. Влада молчала, но в её голове невольно мелькнула мысль: «Ну, хотя бы не только я вижу эту проблему». И тут Петя вдруг добавил то, от чего она даже на секунду растерялась: — Влада в семнадцать уже прыгала тройной аксель. И четверной риттбергер. И пыталась лутц, да, бывало в борт, но она его тянула!  Эти слова прозвучали неожиданно. Он сравнил её с кем-то другим, и не с целью уколоть, не чтобы язвить, а наоборот, подчеркнув её уровень. Да ещё и вслух, при тренере. У Влады внутри будто что-то дрогнуло. Она не показала этого взглядом, осталась холодной и собранной, но в голове крутилась только одна мысль: «Странно… От него я точно такого не ожидала». Вероника Анатольевна же чуть приподняла брови, бросив на Гуменника быстрый, внимательный взгляд. В её глазах мелькнула тень улыбки, как будто она оценила, что именно он сказал и кому.  А Петя, будто ничего особенного не произошло, скрестил руки на груди и продолжал стоять мрачно, как всегда, даже не догадываясь, что его слова прозвучали в этот момент для Влады почти… странно поддерживающе. Вероника Анатольевна тяжело вздохнула и, прежде чем заговорить, обвела взглядом каток, словно проверяла, не услышит ли кто-то лишний их разговор. Лишь убедившись, что все заняты делом, она чуть наклонилась к ребятам и понизила голос: — У нас не особо был выбор. Петя вскинул бровь, скрестив руки на груди, и с лёгкой настороженностью спросил: — В смысле? Дайнеко посмотрела прямо на него, задержала паузу и произнесла: — Петя, что тебе говорит имя Дмитрий Лабушев? Гуменник на миг застыл. Лицо у него приняло настолько сосредоточенное выражение, что Владе пришлось усилием воли не расхохотаться. Внутри у неё мгновенно всплыла картина: Петя стоит у себя дома, с таким же серьёзным лицом и думает : «А выключил ли я утюг?.. А воробьи точно не дети голубей?..» Она быстро спрятала зарождающуюся улыбку, лишь чуть прикусив щёку изнутри, чтобы не выдать себя. — Ну… — наконец выдал Петя, медленно подбирая слова. — Это… какой-то певец? Влада уже почти не сдерживалась, комично глупое предположение разрезало напряжённость момента, и в груди поднимался смешок. Но Вероника Анатольевна вздохнула так тяжело, что смех сразу застрял у девушки в горле. — Это российский судья по фигурному катанию, — отчеканила она, глядя на Петра как на глупого школьника. У Пети губы чуть дрогнули, то ли от неловкости, то ли он сам понял, что сморозил ерунду. Он кашлянул в кулак и отвёл взгляд, а Влада, хоть и сдержалась, всё равно внутри подумала: «опять о воробьях и утюгах думает» — В общем, — наконец произнесла Вероника Анатольевна, чуть опустив голос, — она его дочь. Если бы наш штаб отказался её брать, то я даже не знаю, как нас бы потом судили в России. Отец… слегка намекнул, что нам будет выгоднее взять его дочь, чем нет. Слова повисли в воздухе, будто холодный туман. Влада и Петя переглянулись. В её взгляде – скорее любопытство, даже лёгкая ирония: «Ну конечно… всё через связи. Вот и ответ на вопрос». А вот в глазах Гуменника мелькнуло что-то совсем другое – настороженность, тревога, как будто до него только что дошёл весь масштаб. Хаас внутренне пожала плечами: ей ничего не грозило. Международная арена – её поле боя, и российские судьи там ни при чём. А вот Петя… да ещё и Угожаев – оба зависят от этих решений. У Петра между лопаток пробежал неприятный холодок. Мысль, что от этой девчонки они теперь избавиться не смогут, показалась не только удручающей, но и пугающей. Он даже почувствовал, как сжал зубы: теперь мало того, что её придётся терпеть на тренировках, так ещё и держать язык за зубами, играть в вежливость. "Чудесно, блять. Её прыжки сыпятся, скольжения нет, а мы теперь обязаны улыбаться и делать вид, что всё нормально… Иначе – привет, протоколы с дорожками второго уровня" мрачно подумал он, опустив глаза к своим конькам. Влада заметила, как он напрягся, и только чуть приподняла бровь. Она, возможно, даже получила странное удовлетворение от того, что на этот раз его мир оказался более уязвим, чем её. Вероника Анатольевна взяла Владу за руки, как будто хотела хоть немного смягчить жёсткость своих слов, и произнесла мягко, почти умоляюще: — Влада, пойми… Тебе ничего не грозит от выкрутасов её отца, а вот нам – ещё как. Пожалуйста, ради нас, не груби ей. Она вряд ли тут задержится. Тут тренировки жёсткие для таких, как она. Выдохнется и свалит. Хаас молча кивнула. Ей самой не составляло труда держать дистанцию и просто не замечать Лабушеву, но в словах тренера звучала искренняя просьба, и Влада решила – хотя бы попробовать. Вероника Анатольевна чуть виновато улыбнулась, словно извинялась за то, что заставляет терпеть чужую бестолковость, а затем перевела взгляд с Влады на Петю. На её лице появилось то самое выражение, которое спортсмены знали с детства: тёплое, но твёрдое, обволакивающее заботой, но при этом не оставляющее вариантов для отказа. — Я на вас обоих надеюсь, — сказала она, глядя им прямо в глаза. — Потерпите её немного.  Петя тяжело выдохнул, будто сглатывая протест, и опустил взгляд, а Влада осталась спокойной, только чуть крепче сжала плечо тренера, давая понять, что услышала и приняла её слова.