Тройной флип + тройной конфликт

Пётр, вернувшись домой, бросил спортивную сумку прямо у двери и даже не стал включать свет в коридоре. Пройдя на кухню, взял кружку, заварил чай, сел и уставился в пустоту. Сил почти не оставалось, но сон не шёл. Тело гудело после второго льда, отработанных прыжков и дорожек, а в голове всё время крутились одни и те же лица. Вернее, одно лицо. — «Сука, почему её стало так много в моей жизни?..» Он облокотился локтями на стол и потер лицо ладонями. Раньше всё было просто: Влада существовала где-то параллельно. Да, иногда перекидывались парой ядовитых фраз, но большую часть времени просто игнорировали друг друга. И это было удобно, спокойно. Она шла своей дорогой, он – своей. А теперь? Сначала общаются на льду, потом на разминках, потом опять на льду, хореография, ОФП, СФП. Она мелькает в поле зрения, бросает свои язвительные взгляды, отвечает колко, не даёт ни секунды тишины. И почему-то всё чаще именно он оказывается втянут в её окружение.  Теперь его раздражало уже не то, что Влада постоянно рядом, а то, что он вообще об этом думает. Каждый её прыжок он оценивает. Каждый её взгляд цепляет. — «Мы же с юниоров почти не разговаривали. Жили спокойно. А теперь… Общаемся. Постоянно. Помогаем друг другу, ругаемся, но всё равно – общаемся. Зачем? Зачем мне это?» Он сделал глоток чая, но вкус не чувствовался. В голове мелькали сцены одна за другой: как он нёс её до скамьи после падения, как она схватила его за локоть, не давая сорваться на Лабушеву, как они оба ржали, гоняясь друг за другом по катку, а Морошкин снимал их на камеру. Эти моменты – слишком живые. Слишком настоящие. И именно поэтому они раздражали его ещё сильнее. — «Я же не обязан её спасать. Не обязан следить за её настроением. Но почему-то делаю это. Блять… Может, это из-за того, что на катке у меня друзей особо нет?..» Он откинулся на спинку стула, глядя в темноту кухни. Чувство было странное: смесь усталости, злости и какого-то непрошенного тепла, которое он гнал прочь, как назойливого комара. — «Да пошла она. Завтра всё будет по-старому. Опять сцепимся. Опять она выведет меня. И будет проще. Только бы не думать о ней…» Но даже произнося это про себя, он прекрасно понимал: завтра он снова будет думать. И снова ловить себя на том, что Влады в его жизни стало слишком много. Укладываясь на диван, чтобы просто посидеть в телефоне, он не заметил, как сон накрыл его мгновенно. Гуменник оказался у себя же дома, но каким-то странным образом всё выглядело мягче, уютнее, чем в реальности. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, ложился на стол яркими полосами, и в воздухе витал запах чая. Жасмина.  И вот – на кухне сидит она. Влада. В домашней одежде, простой, какой-то слишком обыденной для её ледяного, всегда собранного образа. Тёплый свитер, распущенные волосы, она держала кружку обеими руками, наклоняясь чуть ближе к столу. И – смеялась. Тихо, свободно, так, будто ни вчерашних тренировок, ни конфликтов, ни постоянной язвительности между ними никогда не было. Она смотрела прямо на него, как будто это было самым естественным в мире: пить вместе чай у него на кухне и улыбаться так, что весь сон казался почти нереально ярким. Петя ощутил, как что-то сдавило грудь. Это не было похоже на облегчение или радость. Скорее – тревога. Слишком неправдоподобно. Слишком тепло.  Он вцепился в край стола, будто проверяя, что сон имеет вес, и в голове пронеслось: — «Нет, это чушь. Такого быть не может. Она никогда не будет сидеть тут. Никогда не будет улыбаться мне». И чем больше он это повторял, тем сильнее Влада в его сне смеялась, словно насмешка над его мыслями. …и от этого солнечного смеха ему вдруг стало холодно. Она откусила печенье и сказала так просто, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся: — Может, летом поедем куда-нибудь? Море, горы… я давно хотела на скалы подняться. Петя чуть не поперхнулся чаем. — Мы?.. Вместе?.. — переспросил он, как идиот, хотя казалось, что в этой странной реальности они обсуждали такое не впервые. — Ну да, а с кем же ещё? — улыбнулась она, будто вопрос и правда был глупым. — Представь: утро, мы где-нибудь в Сочи или в Австрии, я беру фотоаппарат, снимаю закаты. Петя уставился на неё, и откуда-то из глубины поднималась тревога. Слишком светло. Слишком… домашне. — Ага… а потом? — выдавил он, пытаясь удержаться в этом странном уюте. Влада фыркнула, поставила кружку на стол: — А потом – ужин на веранде. Я готовлю пасту, ты наливаешь вино. Как тебе? Её улыбка была такой живой, что Пете стало тяжело дышать. В его голове вспыхнула мысль: «Когда она вообще так на меня смотрела? Когда такое могло быть?» Но губы сами собой произнесли: — Нормально… даже слишком. Она засмеялась и пододвинула свою кружку ближе к нему, словно предлагая тост: — Ну, решено. Летом – совместный отдых.  Петя смотрел на неё, и сердце стучало так громко, будто пыталось пробить стенку груди. Всё выглядело слишком реально. И от этого было невыносимо страшно.  Петя задумчиво посмотрел в кружку, прокручивая её слова о море. Вроде бы смешно, несерьёзная фантазия, но в этом утреннем свете, в этой кухне с запахом чая и печенья оно казалось жутким.  Он чуть улыбнулся и сказал, как будто оправдываясь: — Только у меня сборы будут… предолимпийские. Если, конечно, мою кандидатуру одобрят. Да и у тебя сборы тоже. Мы же не сможем просто так сорваться и уехать. Он ожидал, что Влада нахмурится или закатит глаза. Но вместо этого она вдруг рассмеялась – легко, звонко, и Петя замер. Он впервые услышал у неё такой смех: бархатный, тёплый, почти музыкальный. Он пробирал до костей. — Что? — спросил он осторожно, сам невольно улыбаясь её настроению. Она, всё ещё улыбаясь, посмотрела прямо ему в глаза и произнесла, будто играючи, но слова её прозвучали как приговор: — Ты не достоин Олимпиады. Смех тут же оборвался. В кухне стало слишком тихо. Даже солнечный свет, казалось, потускнел, потерял золотой оттенок. Петя замер, не сразу поняв, что произошло. Его сердце ухнуло куда-то вниз. — Что?.. — он всматривался в её лицо, но оно уже менялось. Улыбка исчезла, в уголках губ появилась холодная насмешка, глаза потемнели. Влада наклонилась ближе, её голос стал тягучим, жестким, режущим по ушам: — С таким уровнем, как у тебя, тебе нечего делать на международной арене. Забудь. Она произнесла это спокойно, без злобы, но именно поэтому слова ударили сильнее. Как будто это была не издёвка, а аксиома. Петя всё ещё сидел на кухне, вцепившись пальцами в кружку, будто в спасательный круг. Но всё вокруг будто начало дрожать, свет из окна стал не тёплым, а резким, как от прожектора. Влада напротив перестала быть той домашней и спокойной, какой он её только что видел. Она смотрела прямо в него, губы изогнулись в кривую усмешку. — Почему Влад в запасе? — её голос зазвенел, словно металл по стеклу. — Он должен быть в основе. Она сделала паузу, наклонилась чуть ближе, и слова хлестнули, как пощёчина: — А в запасе Семененко. Ты – позор России!  Петя вздрогнул, словно от удара током. Он хотел что-то сказать в ответ, оправдаться, крикнуть, что всё не так, что он работает, старается, что пашет по полной. Но губы не слушались, будто срослись, и он лишь хрипел.  Кухня вокруг него искажалась: стул под Владой расплылся, она сама стала выше, словно вытянулась тенью, глаза горели тёмным светом. А её голос звучал всё громче, будто говорил не один человек, а десятки сразу, эхом повторяя одно и то же: — Позор России… позор России… позор… В этот момент кружка в руках Пети треснула, обжигая пальцы жаром. Он вскочил, но пол под ногами превратился в гладкий лёд. Он скользил, падал на колени, а Влада смотрела сверху вниз, как судья, а не как человек. — Ты никогда не был достоин, — прошептала она, и от этого шёпота у Пети сжалось сердце. Петя резко подался вперёд, будто вынырнул из глубины. Горло было сухое, футболка прилипла к спине от пота. Лампа на столе всё так же горела мягким тёплым светом, но после сна он казался почти ослепительным. Он вытер ладонью лицо, глубоко вздохнул и мельком глянул на часы. — «Поспал часок…» — с какой-то горечью отметил про себя. Но покоя это не принесло. В голове всё ещё звучали её слова. Жесткие, обжигающие, такие, будто она только что сидела напротив и говорила всё это вслух. “Позор России… ты не достоин…” Он сжал кулаки на коленях. — «А может, она права?» — мысль вспыхнула неожиданно и больно, почти физически. — «Сколько раз я лажал на стартах? Сколько раз падал? А если и правда… если я просто держусь на плаву за счёт этого финала гран-при? Если Олимпиада – не для меня?..» В висках застучало. Петя резко встал, будто пытаясь уйти от себя, но тело было ватным, ноги подгибались, и он снова сел обратно, уткнувшись локтями в колени.  Тишина квартиры давила сильнее, чем любой крик. **** Влада шла по коридору своей квартиры в сторону кухни, босиком, с собранными кое-как волосами, и взгляд вдруг зацепился за полку. Там, за книгами, аккуратно стояла рамка с фотографией. Мемориал Дениса Тена. Влада поставила эту фотографию только ради Дайнеко, а не ради себя и уж точно не ради Пети. Но сейчас, глядя на рамку, она вдруг почувствовала странный укол в груди. Слишком много его вокруг. Слишком часто он мелькает. На катке каждую минуту. В разговорах через слово. Даже здесь, в её квартире, на её полке, на этой фотографии он тоже есть. Она нахмурилась, подошла ближе, провела пальцами по стеклу. — Господи, — пробормотала себе под нос, чуть усмехнувшись без радости. — Сколько можно? И всё же стоять и смотреть на снимок оказалось трудно. Влада тряхнула головой, будто пыталась отогнать нелепые мысли. Но они липли, не отпускали. Она пошла дальше на кухню, но рамка всё равно осталась позади, на полке. Словно маленький якорь, который не даёт ей до конца вырваться из этого странного, непонятного переплетения, в которое они с Гуменником вляпались. — «Ты меня заебал», — мрачно отметила про себя Влада, подходя к полке. Пальцы привычно нащупали одноразовую тряпку, и она аккуратно накинула её на фотографию, ровно так, чтобы скрыть именно ту часть, где стоял Гуменник. Лицо Вероники Анатольевны осталось, её собственное – тоже. Всё остальное будто перестало существовать. — «Так-то лучше», — холодно заключила девушка и уже собиралась пройти мимо. Но кого-то в квартире такой расклад событий не устраивал. Босс, до этого тихо лежавший на стуле, внезапно вскочил, тяжело приземлился на полку и, словно по заказу судьбы, одним ленивым движением лапы сдёрнул тряпку вниз. Влада склонила голову, вновь повесила ткань на рамку. Кот – снова лапой. Она, чуть сильнее прижав тряпку, повторила. Он – снова. В этот раз решительней, с коротким рывком, и ткань шлёпнулась на пол. Хаас метнула в кота долгий строгий взгляд. Но Босс не отступил. Он смотрел прямо ей в глаза своими янтарными глазами, будто проверял, кто сильнее. Она вновь накинула тряпку. Кот на этот раз не стал мелочиться. Подобрав ткань зубами, он рывком сорвал её и демонстративно бросил на стул, будто закрывал спор раз и навсегда. — Ты меня тоже заебал, — тихо сказала Влада, склонившись и подхватив тряпку, положила на мордочку кота.  — Вот и ходи так, — пробормотала она, глядя, как Босс с невозмутимым видом стряхивает тряпку и гордо уходит прочь, оставив хозяйку наедине с фотографией, где снова сияла троица – она, Вероника Анатольевна и Петя. Влада осталась стоять перед фотографией, сцепив руки на груди. Теперь тряпки нигде не было, и Петя снова смотрел с рамки – та же самая юношеская улыбка, уверенная, будто слегка нахальная. Рядом сияла Вероника Анатольевна, чуть сдержаннее, но с той же теплотой в глазах.  — «Что за бред…» — устало подумала она и провела ладонью по лицу. Но неприятное чувство уже закралось. Не от самой фотографии – от того, как нелепо выглядела её попытка скрыть одно лицо. Тряпка на рамке, не больше, чем детская игра. Жалкая. Ничтожная. И, что хуже всего, кот оказался прав. Босс не терпел фальши. Он сорвал этот нелепый камуфляж, словно показывал: "Смотри правде в глаза. Ты можешь злиться, можешь ненавидеть, но вычеркнуть его из своей жизни у тебя не выйдет". Влада нахмурилась, стиснув зубы, и отвернулась. Но взгляд предательски вернулся к фотографии. — Слишком много тебя в моей жизни, Гуменник, — тихо, почти шепотом сказала она вслух, хотя в пустой квартире её никто не мог услышать. Вдалеке цокнули когти по паркету, Босс удалялся в спальню, не дождавшись продолжения спектакля. А Влада осталась в коридоре одна, с фотографией, которая вдруг начала казаться тяжелее любого кирпича.  В тот момент, когда взгляд Влады вновь упал на фотографию, где снова отчётливо виднелся Петя, она поймала себя на странном ощущении – будто её собственная квартира решила бороться против неё. Будто стены, полка, и даже этот чёртов кот с заговорщицким упрямством не давали ей укрыться от того, чего она видеть не хотела. Пока Босс был в другой комнате, она решила в тайне от него хотя бы закрыть пустой коробкой от духов Петю. Улыбнувшись, как нашкодивший школьник, она пошла на кухню.  **** Влада медленно завязывала шнурки на кроссовках, собираясь в штаб. Пребывая утром в сонном состоянии, она не заметила, что на полу валяется та самая белая коробка. Немка приподняла глаза и скосила взгляд на открытую фотографию, которую ничто не закрывало!  — «Неугомонный шотландец…» Словно в ответ на её мысли, из спальни вышел Босс и смотрел на неё так, как обычно выражал своё превосходство. Девушка криво улыбнулась, качнула головой и взяла сумку с тренировочной формой. Выходя за дверь, она поймала себя на том, что эта борьба с фотографией, с коробками и тряпками – нелепа. Господи, ей 20 лет, а занимается такой ерундой.  Влада дошла до катка быстрее обычного, хотя шла тем же привычным маршрутом. Нога сама ускоряла шаги, будто ей хотелось как можно скорее оказаться там, где мысли занимало только тело и лёд. Но раздражение от утра не отпускало. Девушка быстро скользила по свежезалитому льду, наслаждаясь, пока он еще такой гладкий. А Петя в какой-то момент обернулся и бросил ей взгляд – вроде бы случайный, но слишком долгий. Владе показалось, что он сейчас вот-вот что-то скажет. И от этой мысли внутри стало ещё хуже. — «Только попробуй, Гуменник. Только рот открой – я тебя прибью», — раздражённо мелькнуло в голове. Спортсмены по порядку катали программы, пока остальные тренировали скольжение. Когда очередь дошла до Влады, Гуменник сразу же, по какой-то неведомой ему причине, переключил своё внимание на нее. Программы пока поставили немногим, кто-то оставил старые, а что касается Петра, то все ждали ответа ISU: лишь от них зависит, что именно поставят ему.  Лёд звенел под коньками, музыка "Реквиема по мечте" заполняла каток гулкой тревогой.  Петя смотрел на неё, почти не отрываясь и думал: — «Почему я смотрю на неё? Программа же ещё сырая, вряд ли я сейчас оцениваю её эстетически…» Гуменник своё влечение списал на интерес к музыке.  Настала вторая половина программы и Влада стала заходить на тройной лутц. Программа была яркой, активной и заход на лутц происходил тоже на огромной скорости.  Сзади же, по другой дуге, ехала Вика Лабушева. Она, как обычно, потерялась в пространстве катка: одной рукой пыталась поправить рукав кофты, другой неуклюже удерживала равновесие. Девушка не смотрела ни по сторонам, ни вперёд – и именно в этот момент её траектория пересекалась с траекторией Влады. Петя ехал чуть сбоку и уловил это.  — «Блять… она же прыгает спиной… не видит!.. А если коньком зарядит?!» Мышцы будто сами сработали быстрее мысли. Он сделал два широких, почти звериных шага по льду, и в последнюю секунду успел врезаться в Владу сбоку. Схватив крепко её за бёдра, Гуменник хотел ее отбросить в сторону, чтобы её тело не встретилось с фигуристкой и льдом так жестко. Но Влада, блять, не парница, она бы к такому выбросу точно не была готова, учитывая, что она ехала на огромной скорости.  — «Я еблан. Либо я её отталкиваю и она себе что-то расшибает, либо падаем вместе…» На долю мгновения он ощутил в пальцах твёрдую линию мышц, напряжённых перед прыжком. Он прижал её к себе, разворачивая спиной к своей груди, и с силой повалил вниз, намеренно подставляя под удар свой корпус. Влада не успела даже звука издать – только выдохнула удивлённо, когда её плечи врезались в его грудь. Она ощутила, как его руки сомкнулись сильнее, цепко, не оставляя шанса вырваться. Его ладони вцепились в её талию и бедро так, словно он боялся отпустить хоть на миг. Лёд больно ударил Петра в спину, но он продолжал держать. Их дыхания переплелись, вздохи были резкие, рваные, слишком близкие. Лицо Влады оказалось буквально в паре сантиметров от его шеи, и она почувствовала запах льда и какого-то терпкого парфюма.  Музыка всё ещё играла на катке, но в их собственном пространстве она будто заглохла.  Несколько секунд они так и оставались на льду. Влада не шевелилась, будто парализованная от неожиданности, её глаза смотрели куда-то в сторону, но тело ощущало каждое движение Пети: его неровное дыхание, жар его груди, стук сердца, который буквально пробивался сквозь плотную одежду.  Петя тоже не двигался. Его руки по-прежнему крепко обхватывали её, словно инстинкт не позволял отпустить.  Лёд под ними холодил спину, но между ними было жарко. Слишком жарко. Влада моргнула, наконец вернув дыхание, а Петя продолжал дышать слишком шумно и отрывисто. И именно это ощущение заставило её резко очнуться. Она подорвалась, как будто Гуменник состоял из огня и только что обжег её. Оттолкнулась от его плеча, вскакивая на ноги, и только тогда посмотрела вниз. Пётр по-прежнему лежал на спине, тяжело дыша, и всё ещё не до конца веря, что сделал. Его лицо было напряжённым, но в глазах мелькнуло что-то почти растерянное. — Ты цел? — вырвалось у неё, неожиданно мягко и с оттенком беспокойства, которое она сама не узнала в своём голосе. Гуменник качнул головой, пока не вставая, стараясь прийти в себя. В голосе прозвенела сухая ирония, как защита от любого намёка на уязвимость: — Конечно. Тут или привыкаешь падать, или домой идёшь. Парень посмотрел в след другим спортсменам, вылавливая Вику взглядом.  — Одни у нас, видимо, всё ещё не научились смотреть по сторонам. В его голосе, впервые за долгое время, не было злости к Владе, она была направлена на совершенно другого человека. Петя, всё ещё сидя на льду, потряс руками, будто стряхивал остатки удара, и фыркнул сквозь зубы, больше в усталой насмешке: — Да нормально, живой я… лёд хуже пострадал. Он хотел подняться сам, но Влада неожиданно протянула ему руку. И Гуменнику оставалось только ухмыльнуться и принять её помощь: он встал, отряхиваясь, а она тут же резко отстранилась, будто между ними ничего и не было. Но вместо того, чтобы вернуться к тренировке, Хаас обвела каток взглядом, прищурилась, заметив Вику. Та ехала, как ни в чём не бывало.  Влада быстро подкатила к ней коньках, и резко схватила её за руку: — А ну иди сюда. Вика вздрогнула, испуганно обернувшись. Но Влада уже тянула её к бортику, туда, куда подъезжал и Петя. Он остановился рядом, скрестив руки на груди. Голос его звучал твёрдо, без лишних шуток: — Ты вообще понимаешь, что могла её снести? Ты даже не смотришь, куда едешь. Вика заморгала, пытаясь что-то возразить: — Я… я не заметила… — Тут нет "не заметила", — Влада смотрела на неё так же холодно, как на свои ошибки в протоколах.  Петя кивнул, добавив жёстче: — И если бы я не успел… ты бы сейчас отвечала за чужую травму. Вика растерянно поёжилась, посмотрела на них обоих, два старших, куда более опытных фигуриста, стоящих рядом и одинаково жёстко глядящих на неё. Лёд вокруг будто застыл, что-то на фоне кричала Дайнеко, но спортсмены не обращали внимание.  Вика стояла, опустив голову, но Петя не дал ей времени съехать в сторону или спрятаться за оправдания. Он шагнул ближе, и голос его стал резким, чётким, как выстрел: — Тут многие прыгают четверные. Тут призёры крупных российских и международных стартов. Ты понимаешь уровень спортсменов, с которыми тренируешься? Это не общественный каток. Здесь цена ошибки – травма. Не только твоя, но и чужая. Ты должна быть постоянно начеку. Вика замерла, рот приоткрыт, но слов не находилось. Влада холодно добила его мысль, глядя прямо в глаза девчонке: — Безрассудство, — она сделала паузу, чуть наклонила голову, словно прицениваясь, насколько сильно можно ударить словами, — ты некомпетентна.  Вика пролепетала, запинаясь: — Я… я стараюсь… — Стараешься? — перебил Гуменник, голос его был ровным, в нём не дрогнула ни одна нота. — Нет, ты не смотришь по сторонам. Ты катаешься так, будто одна на катке. Это не массовый каток, где дети выезжают под ноги. Это место, где каждый прыжок может стоить месяца восстановления. Вика сжала губы, но ничего не сказала, только неуверенно переступила с ноги на ногу, будто хотела выдернуть руку из хватки Влады, но не осмелилась. Немка не отпускала. Её пальцы вцепились в запястье девчонки так, что та непроизвольно вздрогнула. Хаас смотрела прямо, глаза у неё были сухие и тяжёлые, как куски льда: — Ты мешаешься.  Петя стоял рядом, чуть наклонив голову, наблюдал, как Вика бледнеет. Его голос прозвучал не грозно, будто он намеренно добивал её последние остатки самоуверенности: — Лучше научись смотреть по сторонам. Тут никто не обязан прыгать медленнее ради тебя. Влада резко отпустила руку Вики, но та неожиданно вскинула голову. В глазах девчонки мелькнуло что-то дерзкое, злое, и, видимо, страх в ней обернулся в агрессию. — Да кто вы вообще такие, чтобы мне указывать?! — выпалила она, делая шаг вперёд, почти бросая вызов. — Вы думаете, если вы тут "авторитетные" – то все остальные должны перед вами на коленях ползать? Хаас прищурилась, холод в её взгляде стал почти осязаемым. Но Вика, похоже, уже не могла остановиться. Голос сорвался на нервный смешок: — А ты… Тебе вообще какое дело? Может, у вас там в Германии нормально других людей давить и унижать, Хаас? Не удивлюсь, если фашистские замашки в крови остались! Вали обратно в свою Европу!  От такой фразы у Влады глаза на лоб готовы были полезть. Давно не намекали на её нацию в таком ключе… — Ты сейчас серьёзно? — голос Гуменника был глухим и сдавленным, но оттого звучал ещё страшнее. — Российская федерация борется, чтобы нас пустили на международные соревнования, несмотря на паспорт, а ты такие высказывания себе позволяешь?!  Он сделал шаг к Вике, и она невольно попятилась. Влада не шевелилась. Только чуть опустила голову, как будто не знала, что страшнее, сама фраза Вики или то, что Гуменник вот так резко её прикрывает. — Здесь каток, — продолжил Петя, — и тут решает только одно: твои прыжки, твои шаги, твои прокаты. Он замолчал, глядя на неё сверху вниз. Вика под этим взглядом съёжилась, но всё же буркнула, упрямо сжав губы: — Я слышала, как ты сам её Гитлером называл… — Я это делал в шутку и Германию я уважаю, как и она Россию, — оборвал её Петя, и ледяной тон в его голосе ясно дал понять: отмазки не пройдут. Тишина повисла ещё на несколько секунд. Потом Вика резко развернулась и уехала к другому борту, оставив их вдвоём. Влада всё это время молчала. Только, когда Вика отдалилась, она коротко сказала: — Спасибо. И посмотрела на него так, будто сама не верила, что это вырвалось вслух. Он за неё заступился… Девушке действительно было иногда некомфортно на катке, что она пользуется благами России, но спокойно, в отличии от остальных, выступает на международной арене.  **** ОФП шло своим чередом: бег, отжимания, пресс… Зал был наполнен тяжёлым дыханием, ударами кроссовок о пол, гулким эхом матов от усталости. Но поверх этого привычного шума Влада краем уха уловила чужой голос. — Эта немка постоянно только лёд своей жопой полирует, — произнесла Вика, обращаясь к Алесе так, чтобы её слышала только подруга. — С кем она спит, что её так тащат?.. Последнее предложение ощущалось как пощечина. Постоянно стёртые в мясо ноги, травмы, синяки, падения… Это всё обесценила такая тупая и простая фраза.  Влада будто споткнулась на ровном месте, не физически, а где-то внутри. Она медленно повернула голову, прищурившись. Её взгляд упал на Вику: та смеялась чему-то вместе с Алесей, но уголок губ выдавал, сказанное не было просто шуткой. Хаас глубоко вдохнула, даже не зная, как реагировать.  — «Игнорировать? Послать нахуй? Колко ответить? Втащить?» В голове всплыл недавний тикток, который Аня скинула: "а есть четвертый вариант… он интересный, он самый интересный" Удивительно, но именно эта фраза её успокоила и заставила её мыслить трезвее и не бросаться в омут с головой, ведя себя как истеричный ребенок.  Но взгляд выдавал её больше, чем слова. Вика почувствовала, что её услышали, и нарочито медленно повернулась к Владе. Их глаза встретились. Воздух между ними стал густым, как перед грозой. Влада сделала то, что умела с самого детства: быть или казаться равнодушной.  Влада встретила взгляд Вики и с каменным лицом сказала, пожимая плечами: — Немка зато не крыса.  Зал будто на секунду замолчал, хотя на деле все продолжали делать упражнения. Просто напряжение между двумя фигуристками стало слишком ощутимым. Вика, не ожидавшая, что Влада ответит вслух, даже прикусила губу. Лицо у неё побледнело, потом налилось краской, то ли от злости, то ли от стыда. Алеся резко перестала делать упражнения и испуганно посмотрела то на подругу, то на Владу. — Ты… — Вика дернула плечом, — да ты пустышка просто! Кроме фигурного катания у тебя ничего нет! Корона не давит на голову?  Продолжая сохранять лицо, Влада едва заметно подняла руку и, с самым невозмутимым выражением лица, легко коснулась макушки, словно поправляя невидимую диадему. Её пальцы задержались на секунду, жест получился настолько натуральным, будто она действительно ощутила на голове тяжёлое золото и сверкающие камни. Ребята рядом прыснули, не выдержав, и это только добавило сцене перчинки. Вика, скрестив руки на груди, уставилась на Владу, приподняв подбородок: — Ты же понимаешь, что твой максимум – только кататься где-то в Европе? Здесь, в России, у тебя ничего бы не вышло. Хаас медленно повернула голову, встретившись с ней ледяным взглядом. Голос звучал спокойно, но каждое слово било, как нож: — Прям как у тебя?  На лице Вики мелькнула вспышка ярости. Она шагнула ближе, голос зазвенел: — Ты думаешь, я сама не могу? Думаешь, я не заслуживаю здесь быть? Влада, не шелохнувшись, чуть склонила голову набок. — Догадливая.  Вика дернулась, будто хотела что-то выпалить, но слова застряли в горле. Несколько ребят бросили взгляды в их сторону, но вмешиваться не стали. Воздух будто дрожал от напряжения. Вика уже готова была сорваться на крик, но в этот момент Ира, фигуристка, которая тут тренируется несколько месяцев, не выдержала. Она не могла смотреть на то, как Влада топит новенькую.  — Хватит, — резко сказала Ира останавливаясь рядом. Голос был сдержанным, но в нём звучала угроза. — Влада, ты перегибаешь. Хаас скосила на нее глаза и пожала плечами, лишь комментируя:  — Ок.  Вика на секунду замерла, не ожидая, что её  так поддержит, но тут же выпрямилась, вскинув голову. — Видишь? — с торжеством сказала она Владе. — Не всем ты приятна.  И тут вмешалась Алеся, стоявшая чуть в стороне, но внимательно следившая за перепалкой. Она резко шагнула вперёд, встав между девушками. — Вика права, — сказала она твёрдо, глядя на Владу. — Ты не имеешь права вот так людей унижать и вести себя так высокомерно. Мы все тренируемся, все стараемся. И если кто-то слабее тебя, это не повод его топить. Влада молчала, глядя на Алесю с таким скучающим лицом, будто сейчас зевнет. Алеся выпрямилась, словно щит встала перед подругой, её голос звучал горячо, резал воздух: — Вика старается не меньше тебя! Она бьётся, она приходит на все тренировки, выкладывается на льду! А ты… ты просто решила, что можешь унижать её, потому что сама в сборной своей мега слабой федерации.  Вика чуть спряталась за плечо Алеси, но в её взгляде уже мелькала наглая искорка, как будто ей нравилось, что кто-то наконец за неё встал. Влада молча смотрела на обеих, глаза её оставались холодными, почти прозрачными, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни жалости.  — Хаас, скажи хоть что-нибудь, — дерзнула Вика, чувствуя за спиной подруги защиту. Влада приподняла бровь, медленно повернула голову в сторону новенькой и произнесла ровно, без малейшего колебания: — Блат за тебя не прыгнет.  Тишина обрушилась мгновенно. Слова повисли между ними тяжёлым грузом, будто удар в солнечное сплетение. Алеся побледнела, Вика дёрнулась, но не нашла, чем ответить. Влада лишь чуть заметно скривила губы в усмешке и отошла в сторону, оставляя после себя тянущееся атмосферу.  Вика осталась стоять, открыв рот, но слова не находились. В этот момент со стороны тренажёров подошёл Петя. Он уже успел услышать последние слова Хаас, а напряжение в воздухе можно было потрогать руками. Он задержал взгляд на Вике, потом перевёл его на Алесю, и неожиданно для всех спокойно произнёс.  — Предлагаю забыть это. Влада может быть… Резкой. И ты тоже.  С тем, что говорила Влада, он был полностью согласен, но еще он помнил, что они ходят по тонкому льду из-за её папаши. И если на первом льду их обоих накрыл гнев из-за опасной ситуации, то сейчас Гуменник старался оставаться в трезвом уме.  Вика резко дёрнулась: — Да она комок пассивной агрессии и злобы!  — «А ты дура ебаная и неуклюжая» Естественно, вслух он это не сказал, хотя очень хотелось, вместо этого он произнёс: — Вы обе наговорили лишнего. Давайте замнём эту тему?  Вика вспыхнула, щеки налились красным, но слов не нашлось. Алеся дернула её за локоть, шепнула что-то, явно, чтобы та не продолжала. Влада всё это время молчала, лишь скрестила руки на груди и смотрела на Петю. В её взгляде читалось лёгкое удивление.  — «Опять… Опять он меня не топит, а старается дипломатично выйти из ситуации. Подменили что ли?» Она едва заметно качнула головой, будто не веря, что это именно Гуменник. — «А я бы что сделала на его месте? Стала бы защищать его?.. Точно нет, нет. Я бы хуй забила. Тут что-то не то…» В зале ещё звенела натянутая тишина после перепалки: Вика так и стояла, готовая что-то резко бросить Владе, губы подрагивали, но слова никак не складывались. Алеся неловко отводила взгляд, пытаясь удержать подругу за руку. И вдруг дверь в зал распахнулась с грохотом. На пороге появилась Вероника Анатольевна. Лицо её было мокрым, глаза блестели, дыхание сбивчивым. Она почти бежала, хватая воздух. Влада мгновенно напряглась, первой мыслью было, что новенькая уже связалась со своим отцом и завтра Хаас отсюда выгонят. Хотя чего Веронике Анатольевне из-за этого грустить? Седеть без Влады она точно медленнее начнёт.  — Петя! — голос сорвался на крик, и в нём было столько дрожи, что даже Вика и Алеся вздрогнули. — «Петра выгонят?..» Гуменник резко поднял голову от коврика, где выполнял упражнение на пресс. Не успев ничего спросить, он вскочил и бросился навстречу. Внутри всё сжалось от страха и от незнания. Так кричат, когда случается беда. — Что?.. — выдохнул он, но договорить не успел. Вероника Анатольевна почти вбила телефон ему в руки. Пальцы у неё дрожали, дыхание сбивалось, и по лицу продолжали катиться слёзы. Не от горя, от чего-то иного, но Петя ещё не понял. Он опустил взгляд на экран. Несколько строк, печатные буквы на английском, официальный заголовок ISU. Секунда, и его руки словно похолодели. Он судорожно втянул воздух и на мгновение потерял равновесие, хватаясь за стену ладонью. Все вокруг замерли. Спортсмены бросали друг на друга вопросительные взгляды, кто-то в полголоса шепнул: "Что там?..". Но ответа никто не дал. И только голос Вероники Анатольевны прорезал небольшой гуд. Она уже не пыталась скрывать слёзы, плакала открыто, как будто всё напряжение последних месяцев прорвалось: — Петя едет на олимпийский отбор… — слова сорвались почти шёпотом, но потом стали громче, твёрже. — Его допустили! И зал ожил. Воздух наполнился гулом: кто-то ахнул, кто-то улыбнулся, кто-то сразу зааплодировал. Вика с Алесей переглянулись, ошарашенные. Даже Морошкин, который стоял в стороне, невольно вскинул руки вверх, как после удачного проката. Петя всё ещё держал телефон, смотрел на сухие строки, но видел в них не текст, а свою жизнь, свою борьбу, бессонные ночи, унижения, проверки. Всё это вдруг обернулось в один короткий абзац. Вероника Анатольевна обняла его так крепко, что он едва не выронил телефон. Она прижимала его к себе, шепча что-то вроде "молодец" и "я знала", а он просто стоял, всё ещё не веря в это.  Влада, стоявшая чуть поодаль, смотрела на это и вдруг поймала себя на странном ощущении. Негативных эмоций от того, что если он пройдет отбор и будет с ним пересекаться в Милане, она не испытала.  Зал гремел аплодисментами, и в этот момент уже никто не думал о ссорах, о колкостях: все понимали масштаб случившегося. Даже Вика с Алесей хлопали, пусть и с каменными лицами. Атмосфера напоминала взрыв радости, как после победного проката. Влада стояла чуть в стороне, не слишком активно, но всё же подняла ладони и сделала несколько неторопливых хлопков. В её глазах скользнуло что-то похожее на признание: она могла не любить Петю, могла язвить и злиться, но в глубине души уважала то, через что он прошёл. Дайнеко тут же выхватила этот взгляд, словно специально искала, и мягко, но настойчиво поманила девушку рукой: — Иди сюда, не прячься. Влада нехотя, но всё же подошла, когда уже её в спину подтолкнул улыбающийся Коля. И не успела ничего сказать, как Вероника Анатольевна обняла их обоих. Левой рукой она прижала к себе Хаас, правой крепко обняла Петю, и, отступив на шаг, посмотрела на них обоих сразу – с усталостью, с гордостью и с какой-то материнской нежностью. — Два моих спортсмена… — голос чуть дрогнул, но она справилась, — две мои причины, из-за которых я пью постоянно валокордин. Кто-то тихо засмеялся, зал отозвался лёгким шорохом улыбок, но Дайнеко продолжила твёрже: — И теперь они имеют шанс блистать на олимпийском льду!  Влада почувствовала, как плечо Вероники Анатольевны теплее, чем надо, и как Петя, стоящий рядом, тоже дышит неровно – слишком близко, слишком громко. Гуменник выдохнул, будто ещё мысли его были в хаосе и он пытался из этого хаоса выбраться.  А Дайнеко, всё ещё крепко держа их при себе, смотрела с такой гордостью, словно уже видела Олимпиаду, триумф и слёзы счастья, не только свои, но и их. А Влада осталась стоять на месте. Потом глубоко вдохнула, будто собираясь с духом, и подошла к Петру. Он всё ещё не до конца верил в происходящее: взгляд блуждал, губы сжаты в тонкую линию.  Хаас остановилась рядом, выждала момент и сказала тихо, так, чтобы слышал только он: — Тактика работает. Поздравляю.  Она протянула руку, и в этот момент в её лице не было привычной холодной отстранённости или язвительности. В этот миг она поздравляла не Петра, который умел довести её до белого каления, а Гуменника – того самого спортсмена, который первый пробил 300 баллов на Российской арене, двукратного призёра чемпионата страны, обладателя национального рекорда. Она знала цену этим результатам и уважала его именно за это. Петя поднял глаза и, почти машинально, пожал её руку. Но в следующее мгновение, как будто сам не контролировал собственные движения, ещё не до конца понимая, что с ним происходит, он рывком притянул её к себе и крепко обнял. Сильные руки сомкнулись у неё за спиной, дыхание резануло ухо, и Влада, застыв на миг, ощутила нечто странное: объятие было не про радость, не про привычную спортивную эйфорию. В нём чувствовалась истощённость, почти отчаянная благодарность тренерам и жуткая потребность хоть во что-то уткнуться, чтобы поверить, что это всё не сон. Она чуть напряглась, но не оттолкнула его. А Гуменник, сжимая её так, будто боялся, что реальность сейчас выскользнет сквозь пальцы, закрывал глаза и думал: я еду, я еду, я еду… Его руки сомкнулись вокруг неё крепко, почти не оставляя пространства для дыхания, это было слишком тесно, слишком близко, но не грубо. В этих объятиях не было ни намёка на привычный сарказм, ни агрессии. Там было отчаяние. Петя прижимался к ней так, словно она была последней тёплой точкой в холодном, равнодушном мире. Его пальцы дрожали, вцепившись в спину, грудь тяжело вздымалась, дыхание горячими толчками касалось её шеи. Он не искал в ней именно Владу, он искал опору. Гуменник даже не осознавал, кого именно обнимал. В этот миг для него не существовало лиц, характеров, национальностей и давних обид – хоть Угожаев, хоть Вика Лабушева, хоть Луна Хендрикс оказалась бы рядом, он прижался бы к любому живому телу. Потому что одному пройти через этот момент, одному нести его вес и одновременно эйфорию, и страх, и оглушительное облегчение, было невыносимо. Ему было всё равно, кто окажется рядом, но именно она оказалась. И теперь его тело будто говорило: Не дай мне рухнуть, хоть на секунду Влада стояла, словно окаменев. Она чувствовала эту крепость, эту непрошеную, невыносимо плотную теплоту, и одновременно понимала, что под руками у неё человек, которого тоже хочется крепко обхватить руками, но желательно ладонями за шею. Секунды тянулись слишком долго. Его объятие было не просто благодарностью, не просто радостью. Оно было криком души, застывшим в прикосновении. Ей казалось, что если она сделает лишний вдох, то почувствует, как в нём ломается всё то, что он тщательно прячет за шутками и ухмылками. И всё-таки она оставалась собой. Девушка позволила этому длиться ровно столько, сколько считала необходимым, чтобы он успел выдохнуть и хотя бы на миг поверил в реальность происходящего. Потом её плечи напряглись, давая знак: хватит И тогда, глядя на него холодным, ровным взглядом, она произнесла: — Это лишнее. Её ладонь мягко, но уверенно упёрлась ему в грудь, отталкивая ровно настолько, чтобы вернуть привычную дистанцию. Влада смотрела прямо, без намёка на эмоцию, будто только что не она была в его руках. Петя, наконец осознавший, что держал именно её, и что делал это при всех, резко отпустил и отступил на шаг, возвращаясь к тренировкам.  **** Влада стояла под напором воды, неподвижно, словно стараясь стереть с себя весь день. Струи били по плечам, по шее, по лопаткам, смывали запах льда и напряжения. Но когда она двинулась, чтобы выключить воду, взгляд скользнул вниз – и застыл. На бёдрах расплывались синяки – чуть бледные и расплывчатые, но в ним отчетливо узнавались отпечатки ладоней, крепких пальцев. Её пальцы дрогнули. Мозг мгновенно подкинул воспоминание – неудачный заход на тройной лутц, слепая новенькая и Петя, который схватил её за все возможные части тела и спас от столкновения с Лабушевой.  Влада провела рукой по синяку. Кожа подушечек чуть задела горячую поверхность – не больно, но ощутимо. Переодевшись, Влада натянула на себя свободные шорты и старую серую футболку. Она машинально открыла Телеграм, сфотографировала синяки на бедре, чуть задрав край шорт, чтобы было видно и отправила Ане Фроловой с надписью: смотри че Гуменник сделал Телефон завибрировал, вместо ответа на сообщение она решила позвонить. Влада обречённо прижала телефон к лицу, не горя желанием сейчас что-то произносить вслух, но ради Ани можно и она всё-таки ответила.  — Ты почему мне не сказала?! — О чём? — Влада нахмурилась, садясь на кровати. Да вроде Фролова в курсе про тупую новенькую.  — Подруга, нам надо чаще пересекаться… — протянула Аня с показным вздохом. — Ты явно в отрыв пошла… Это вы так праздновали с Петей, что его на олимпийский отбор допустили? — Что?.. — голос Влады сорвался. — Ты о чём вообще?! — Ты мне сама фотку скинула с синяками от пальцев! Когда ваш конфликт перешел в еблю?! — Это тренировка! — Влада взорвалась. — Он меня схватил и от столкновения спас.  Секунд 5 молчание и дикий хохот. Влада лишь качала головой, поражаясь, как подруга умудрилась вообще подумать об этой теме.  Фролова спустя несколько минут всё таки успокоилась и сказала: — Я не жалею, что мы дружим. Жду, когда пришлешь "синяки" на шее и обвинишь в этом Петю.  — Аня!  — Ладно, ладно. Что у вас хоть случилось?  Влада коротко описала ситуацию и естественно Аня разрослась гневной матерной тирадой.  **** Выполнив свои дела по дому и посмотрев какой-то фильм, который советовала Аня, она вернулась в комнату, легла в постель. Босс привычно прыгнул рядом, свернувшись у ног. Мысли медленно затихали, день заканчивался. —«Странный день…», — успела подумать Влада перед тем, как провалиться в сон.