Тройной флип + тройной конфликт

Прошло уже две недели. Наступило лето – время, когда у большинства начинается жизнь: шумная, тёплая, с запахом моря и гор, с запахом отдыха. Свобода. Но точно не для профессиональных спортсменов перед началом сезона, тем более олимпийским. Лето для фигуристов – это лёд. И даже приближающаяся сессия не давила так сильно, как новый сезон, маячивший впереди. Один из самых важных сезонов в жизни Петра и Владиславы. Две недели прошли в каком-то напряжении. Казалось бы, с Владой стало проще: теперь они хотя бы кивали друг другу при встрече, иногда обменивались нейтральными "привет" и "пока". Не было ни язв, ни ледяных слов, от которых хотелось свернуть разговор. Всё стало тише. Но за этой тишиной стояло что-то другое – не мир, дружба, жвачка, а усталость. И если у Влады это проявлялось в привычной замкнутости, то у Пети – в раздражении. Тренеры замечали, как Влада тренировалась – с маниакальной сосредоточенностью, будто пыталась вырезать лезвиями по льду собственные страхи. Падала – поднималась. Ошибалась – начинала снова. Без крика, без злости. Только эта жёсткая тишина, похожая на отчаяние. Иногда, когда Пётр стоял в углу катка, она проезжала мимо, и на мгновение их взгляды пересекались. В начале Дайнеко не придавала этому значение. Но потом стала понимать, что значат их взгляды. "Тебе же тоже страшно?" Они будто искали в глазах друг друга то, что не встретили бы в глазах друзей или даже самых близких им людей. Поддержку?.. Ни вражды, ни дружбы – что-то третье, не имеющее названия. Как будто они оба понимали, что находятся по одну сторону от чего-то слишком большого, чтобы это можно было озвучить. У Пети всё валилось из рук. Лёд будто стал чужим – предательски скользким, неустойчивым. Тело работало, но не слушалось, всё время будто чуть не дотягивал, чуть не успевал. И каждый раз, когда он срывался с оси или делал ошибку в прокате, ему казалось, что со стороны на него смотрит весь мир – и ждёт, когда он наконец упадёт. Хотя чего ему кажется, таки есть, судьи на отборе только и будут ждать его помарок. Он чувствовал взгляды – и Морошкина, и Вероники Анатольевны, и тех, кто стоял у бортика. Но особенно – Влады. Холодный, оценивающий, почти безразличный взгляд. Только в этом безразличии иногда проступало нечто другое – что-то похожее на понимание. Как будто она знала, что с ним сейчас происходит. **** Она лениво листала ленту у себя дома, как это бывает, когда делать ничего не нужно. Сначала – привычные спортивные посты: новые программы, интервью, кто-то из юниоров прыгнул четверной. Но больше всего её ленту заполонили новости о допуске Петросян с Горбачевой и Гуменника с Дикиджи к Олимпийскому отбору. Она перевела взгляд на фотографию Пети в статье – его стандартная сдержанная улыбка на пресс-конференции. И, не совсем понимая зачем, Влада прокрутила вниз. — «Наверное, их фанаты ими гордятся, я хз», — машинально подумала она, пролистывая текст. Но уже через несколько секунд слова на экране начали жечь глаза. Сколько ещё Сих будет тянуть Гуменника? Дикиджи бы сто раз лучше откатал, у него хотя бы стабильность есть! Семененко выкинули, зато Гуменнику дали место, кому он там занёс? Позор. Даже в резерве ему не место, пусть сидит дома Лента текла вниз, а с каждым новым комментарием внутри разгорался пожар от шока. Она не была его фанаткой, не собиралась защищать, не была той, кто кидается в интернет-битвы. Но читать всё это было неприятно. Даже ей. Слишком… несправедливо. Особенно учитывая, что она видит как он тренируется. С каким упорством и силой каждую тренировку впечатывает четверные в лёд, как отрабатывает дорожки и вращения, чтобы ни один судья не поставил даже третий уровень. Она вспомнила, как он стоял у бортика пару дней назад – молча, без привычных колкостей, просто дышал, будто после забега. У него тогда тряслись пальцы, но он этого не показывал. Она положила телефон на колени и долго смотрела на экран, где медленно обновлялись новые комментарии. Один грубее другого. Где-то глубоко внутри кольнуло – будто бы это писали и про неё. Про любого, кто хоть раз ошибался на глазах у публики. Влада знала, что это за чувство – когда тебе не дают права на слабость. Когда твою жизнь сводят к паре неудачных прокатов и делают из тебя мем. И именно поэтому слова про Петю резали её сильнее, чем она ожидала. — «А вы сами хотя бы одинарный скрутите… Зачем топить своих же?» Девушка искренне не понимала российских фанатов. Федерация их страны так боролась за олимпийские квоты, чтобы спортсменов, чья главная цель в жизни была выступить на олимпийских играх, могли допустить невзирая на паспорт. А фанаты фигурного катания вместо того, чтобы поддержать своих спортсменов, которые в будущем столкнутся с колоссальными давлением, еще и сверху наваливают. Как-бы не нравился спортсмен, стоит понимать, что в первую очередь в такой ситуации им нужна поддержка или хотя бы тишина, но точно не сомнение в их кандидатуре. Она отложила телефон, чтобы не порваться написать в комментариях какие все долбоёбы. — «Дураки. Вы же даже не знаете, каково это». Она снова посмотрела на его имя на экране – Гуменник Пётр. И вдруг подумала, что если бы могла, просто стерла бы все эти комментарии. Все до единого. Он всё равно выходит на лёд, катается, работает, делает вид, что не замечает. И ей, как ни странно, хотелось, чтобы он не сдался. Чтобы не позволил им всем быть правыми. Скоро должна была приехать Алёна – Влада мельком глянула на часы и поняла, что времени почти не осталось. Квартира была прибрана, кот дремал на подоконнике, а в холодильнике, как назло, стояли только йогурты и одно яйцо. Решив, что без вина вечер будет каким-то тусклым, она накинула ветровку, сунула телефон в карман и спустилась вниз, в Пятёрочку под домом. Выбирала бутылку вина – не слишком сладкого, не слишком крепкого. Вечер обещал быть лёгким: поболтают с Алёной, обсудят последние новости, та, как всегда, затискает Босса и будет сравнивать его с хозяйкой. И вдруг её взгляд зацепился за знакомую высокую фигуру в черном. Сначала Влада не поверила – будто показалось. Но нет. У полки, где стояли крепкие напитки, стоял Пётр. Ей показалось странным, что он покупает продукты рядом с катком, а не со своим домом. И в его левой руке была бутылку водки, в правой – корзина с овощами. Он долго стоял неподвижно, потом, будто на автомате, взял ещё банку маринованных огурцов и направился к кассе. Влада застыла на месте, держа в руке бутылку вина. Всё это выглядело… странно. Не так, как она привыкла его видеть. Не этот человек, не это выражение лица. Он был слишком мрачным. Даже не злым – пустым. Она не сразу решилась заговорить. Но когда он обернулся, их взгляды встретились. Гуменник тоже остановился. На лице его была тень, уставшая и безжизненная, в глазах ни злости, ни удивления. Только тупое признание факта: "Вот и ты". Он коротко кивнул, будто отметил для себя её присутствие – не больше. Влада перевела взгляд на бутылку в его руке. Между ними повисло тяжелое, неудобное молчание. У девушки вырвалось: — Что это за набор джентльмена? Голос прозвучал мягче, чем она ожидала, без колкости, но всё равно с привычной интонацией – будто пыталась вернуть его обратно в привычную атмосферу подколов. Он моргнул, посмотрел на бутылку, потом на неё. — У самой-то, — тихо ответил он, взглядом кивая на её вино. Голос звучал хрипло и отчужденно, будто за последние часов восемь он впервые хоть с кем-то заговорил. — У меня гости, — ответила она. Слова звучали просто, но за ними было что-то большее – не попытка оправдаться, а пояснение, что у неё совершенно иная ситуация. Что у неё сейчас не попытка забыться. А у него – пол литра водки и, судя по лицу, на одного. Он чуть сжал бутылку в руке, будто обдумывал, что сказать. И ничего не сказал. Только кивнул, почти незаметно. Между ними повис густой воздух, оба даже почувствовали, что его можно было потрогать. Он был наполнен тяжёлым молчанием, в котором было всё: усталость, опустошенность. Петя выглядел так, будто держится из последних сил. И если сейчас она скажет хоть одно неправильное слово – он просто рассыплется. Но если промолчит – он уйдёт с этой бутылкой, и, возможно, ночь для него закончится совсем иначе. — Ты один? — Да. — Будешь снова листать комментарии в социальных сетях? Он поднял на неё взгляд – почти непонимающий, как будто не ожидал, что она это скажет. Его лицо на миг дрогнуло. — С чего ты взяла? — в голосе было что-то настороженное. — У тебя всё на лице написано, — просто сказала она, чуть пожав плечами. Её тон был без привычного льда, без колких оборотов. Просто констатация факта. — Не всё так просто. — Знаю, — отозвалась она, немного отвела взгляд. — Но водка в этом не поможет. Он чуть приподнял бровь, но спорить не стал. Стоял с этой бутылкой в руке, будто сам не понимал, зачем её взял. Чувствуя, что это пик их беседы, она решает завершить это фразой, которая запомнится Пете: — Они все хуйню несут. И ушла. Петя остался стоять посреди алкогольного отдела. Яркий свет ламп отражался в этих, блестящих, аккуратных, обещающих лёгкое спасение бутылок, если верить в самообман. Он смотрел на своё отражение – и видел уставшего человека с тусклыми глазами, которые будто больше не знали, куда смотреть. Слова Влады не отпускали. Водка в этом не поможет. Он задумчиво перевернул бутылку в руке, посмотрел на прозрачную жидкость – и вдруг ощутил, как всё это становится абсурдным. Запой не отменит олимпийский отбор. Не заставит катание стать легче. Он закрыл глаза и тихо выдохнул. Потом, без слов, вернул бутылку на место, на нижнюю полку, туда, где стояли другие такие же полулитровки, ожидающие кого-то послабее. Когда пошёл к кассе, Влады там уже не было. Её силуэт растворился где-то среди людей, и от этого стало странно пусто – будто она, сказав пару фраз, забрала с собой часть тяжести, что давила изнутри. Он выложил на ленту только овощи. **** Утром следующего дня Влада поняла очень хорошо фразу: "имея – не ценим, потерявши – плачем" Потому что она потеряла – не человека, не что-то материальное, а своё хрупкое, выстраданное спокойствие и душевное равновесие, которое возникло, пока не было Вики. После неудачного приземления на двойном лутце Вика Лабушева выбыла почти на три недели. Для всех остальных это стало передышкой, особенно для Влады, уставшей от бесконечной неуклюжести и хаоса, который младшая вносила в тренировочный процесс. Тогда, три недели назад, каток впервые за долгое время стал спокойным. Даже музыка из колонок казалась мягче, лёд – ровнее, а воздух – легче. А самое главное, больше не нужно было постоянно следить за ней, чтобы случайно не напороться и не получить травму. И только сейчас, когда Вика наконец вернулась, Хаас поняла, как ошибалась, не ценя то редкое спокойствие. Вика случайно подрезала Колю Угожаева на ОФП, тот едва не рухнул, выругался сквозь зубы и отмахнулся. Девушка рефлекторно повернулась к Пете, именно ему она всегда бросала короткий, заговорщический, почти незаметный взгляд, когда происходило что-то подобное. Но Пети не было. Влада нахмурилась. Она осмотрела тренажерный зал, но каково было её удивление, когда девушка его не обнаружила. — «Проспал? — мелькнула первая мысль. Она нахмурилась сильнее, вытянула шею, будто могла от этого увидеть дальше, и отметила: его не было и на первом льду, — «Или у него выходной? Странно. Мне казалось, он был в списке…» Влада вернулась к упражнениям, но каждое движение давалось через усилие. Казалось, мышцы слушаются не до конца, внимание всё время ускользает на другие тренажеры – туда, где, по идее, должен был быть он. Влада внутренне дала себе оплеуху, что думает об этом. Нужно сосредоточиться на тренировке. Может, действительно ошиблась, и у него по плану выходной. Да и зачем волноваться – с ним всё должно быть в порядке. На следующий день – снова тишина. Ни на первом льду, ни в зале, ни на перерывах. Влада молчала, но уже ловила взгляды других – у Вероники Анатольевны подёргивалась скула, она то и дело что-то раздражённо уточняла у ассистентов, и даже вечно спокойный Морошкин выглядел обеспокоенным. Петя Гуменник не из тех, кто просто исчезает. Он не расслабляется, не срывает тренировки, не устраивает себе такие "выходные". Его внутренний распорядок достаточно строг. — «Отпуск, что ли?»— подумала она с раздражением. Слишком уж глупо – тревожиться из-за его отсутствия. Они не друзья, не пара, не те, кто делятся, где были и что случилось. Но где-то глубоко, за этой холодной логикой, всё равно зудел вопрос: почему он не здесь? Когда тренировка закончилась, Влада устало вышла со льда, стянув перчатки и направляясь к лавке. И тут к ней почти бегом подошла Вероника Анатольевна, которая словно прибегла к последнему варианту чего бы то ни было. — Влада… — голос был ровный, но в нём уже прорывалась тревога. — Мм? — Ты, случайно, не знаешь, где Петя? Слова застали врасплох. Влада чуть замерла, моргнула, сдерживая порыв поднять брови. — «В смысле? Вероника Анатольевна не в курсе? Реально прогуливает?» Влада медленно покачала головой. Вероника Анатольевна выдохнула, будто надеялась, что Влада скажет хоть что-то конкретное. Надежда потухла прямо на глазах. — Пети нет уже третий день, — сказала она, уже не скрывая тревоги. — На звонки не отвечает. Сообщения тоже. Родители тоже не отвечают. Тренер отошла, продолжая что-то обсуждать с Морошкиным, а Влада осталась стоять у борта. Хаас как раз собиралась уйти в раздевалку, когда краем глаза заметила движение у входа. Дверь распахнулась, и на каток вернулся Коля Угожаев. Она не придала этому значения. Мало ли что – мог забыть телефон, бутылку воды, провод. Но уже через пару секунд за ним в проёме показалась ещё одна фигура, чуть ниже. Влада прищурилась. Сердце будто сделало лёгкий, едва ощутимый толчок. Она ожидала кого угодно, но точно не его. Темноволосый, с непривычно хмурым выражением лица, сжимая ремень рюкзака, словно опору, к ним вошёл Влад Дикиджи.