Тройной флип + тройной конфликт

Влада пришла на каток раньше обычного, слишком рано. Даже Босс, которого она вчера забрала, явно не ожидал такого подъёма. Сегодня у большинства был выходной. Стандартная практика: если кому-то ставят программу, многие отдыхают, чтобы не мешались под ногами и не отвлекали тренеров. Но три человека всё же должны были быть – сама Влада, Петя и Вика. Ну прям подарочный набор лабубу, не иначе. Лишь бы не попиздиться. Ну и Коля, который должен был прийти, но, как всегда, написал в общий чат, что он чуть-чуть опаздывает. С его языка это означает, что он сильно опоздает. Хаас сидела в раздевалке, попивая воду, уже переодетая. И вертела телефон в руках, думая над сообщением, которое хотела написать. Пете. Внутренний голос в этот момент зашипел: "Не смей! Он не ребёнок, он не пропадёт!" Но пальцы уже набрали: — Ты хоть проснулся? И сразу же выключила телефон, это было невыносимо… Она даже успела пожалеть о сообщении, когда телефон резко завибрировал. Девушка мгновенно открыла его, будто только и ждала его сообщения. Но за эту мимолетную мысль она себя корила. В их личном чате появилась фотография от Петра: тот сделал фотографию из машины, где он держит руль рукой. Влада выдохнула: он будет на тренировке. Она в реакциях поставила ему палец вверх. Пожалуй, это единственная реакция, способная замаскировать её истинные эмоции. Ответ пришёл мгновенно — Ты переписываешься как бабка Мозг стал генерировать быстрый ответ, такой, чтобы он демонстрировал интеллектуальное превосходство Влады над Петей. Пальцы быстро набрали: — Иди нахуй. И только после отправки поняла, что впервые за утро улыбнулась. Хаас бегала вокруг катка, разминаясь. Наушники сели, поэтому Влада сконцентрировалась на своих мыслях. Она старалась думать о предстоящей постановке показательной программы, как надо будет терпеть Лабушеву, как Коля будет оправдываться перед тренерами. Но не получалось. Всё её внимание возвращалось к ещё не пришедшему Пете. — «Опять он в голове…» — раздражённо отметила она, но остановить поток оказалось невозможно. Сначала вспыхнули его глаза. Влада вспомнила тот вечер, когда они нашли его в доме, с красными глазами, с этим вымотанным, потерянным взглядом, который она не забудет ещё долго. И как больно было физически смотреть на это. Влада ускорилась, переходя на быстрый бег. Но мысли не отставали. — «Чёртов забор…» Она до сих пор не знала, что на неё тогда нашло. Вспоминая, как цеплялась пальцами за эти чертовы перекладины, как Влад Дикиджи подталкивал её снизу, она поморщилась. Это было нелепо, глупо и опасно, и абсолютно не похоже на неё. И всё же она полезла. Из-за него. А потом – кухня. Эта идиотская мука, перепутанные меры, их растерянность, когда тесто вышло слишком жидким. Смех его тогда был живым. И Влада не будет отрицать того, что, когда он смеётся или улыбается, она считает его красивым. И как странно осознавать, что когда они стояли вместе так близко, что задевали друг друга локтями, ей это не мешало. — «Хотя должно было. Должно!» Предыдущий опыт совместной готовки девушку почти не радовал. Матиас постоянно её отчитывал за отсутствие кулинарных способностей, поэтому когда они готовили вместе, Владе хотелось как можно скорее уйти с кухни. "Руки у тебя кривые, так не режут", "Ты снова недосолила, у тебя с головой всё в порядке?", "вот не понимаю, в детстве тебя не роняли, случайно? Ты же женщина, ты должна уметь готовить". Слышать такое от своего молодого человека не всегда хотелось, ещё и учитывая, что она предупреждала, что готовить не умеет и ей легче заказывать готовые салаты, супы и прочую домашнюю кухню. Разве что с Аней было приятно готовить. Выходила такая же отвратительная на запах и вкус еда, как и с Кирхом, но хотя бы процесс приготовления не напоминал полный прессинг. Чаще всего они смеялись с непонятной консистенции блюда и выбрасывали его, заказывая что-то новое. Хотя один раз они решили не выбрасывать неполучившийся мясной рулет и скормили Матиасу, которому потом ещё целый день было плохо. С Петей же она ощутила что-то похожее, он сразу принял её слабость в этом деле, готовилось с ним легко. А в конце, когда понял, что они обосрались, ещё и посмеялся с этого, вместо того, чтобы отчитать. А ведь она опасалась, что он скажет что-то в духе "я мужык мае дело убивать мамантов маманты вымерли ты телка твае дело гатовить гатовка не вымерла" Но тут же всплыл в голове другой момент – куда опаснее. Как он в считанные секунды заснул на её плече, как ребёнок. Его тёплое дыхание на щеке она до сих пор помнит. — «Такая редкая для него расслабленность…» Но больше её поразило, что она позволила, не шевелилась и не отстранилась от него. Сидела, как идиотка, боясь дёрнуться, чтобы не разбудить. В тот момент она действительно волновалась о его состоянии, что вряд ли он, высыпаясь все эти дни, решил отдохнуть прямо на её плече. Поэтому и не решалась вставать, чтобы не разбудить его. Она помнила этот день слишком отчётливо. Даже не зная почему, она два дня постоянно прокручивала его фразу: "может, останешься?". То, с какой грустью и надеждой было это произнесено, выбивало из колеи. — «Почему, почему он сказал это так? Хотел сказать что-то важное? Боялся сойти с ума один? Или…» Влада сбавила скорость, перешла на шаг, когда поняла, что слишком сильно разогналась от потери концентрации и дыхание сбилось. — «Почему я вообще думаю об этом? Зачем? Это же просто… Очень странное стечение обстоятельств. Я же Владу помогала в первую очередь,» — эта мысль мгновенно принесла облегчения, — «Всё верно, да, я это делала ради Дикиджи, потому что он хороший и добрый парень, переживает о своём непутёвом друге». Она резко и сердито встряхнула головой. Нельзя. Нельзя позволять себе это. Но стоило ей остановиться и сесть на лавку, чтобы переобуться в коньки, как на неё накатила другая, тихая, почти неслышная мысль, самая опасная из всех: — «А вдруг ему действительно было… больно, когда я уехала?» Она сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. — «Нет. Хватит. Работай. Выкинь это из головы. Сейчас – тренировка». Влада видела Веронику Анатольевну вдали, нервозно поправляющую куртку. Уже начхав на свои принципы, она к ней пошла прямо в чехлах. Она почувствовала, как неохотно слова буквально поднимаются в горле – обычно немка никогда не лезла в подобное, не говорила за других, не вмешивалась в чужие разговоры, особенно между тренером и учеником. Но сейчас всё было иначе. Она остановилась рядом, скручивая себе пальцы, будто боялась, что если даст себе слишком много свободы, то вообще передумает говорить. — Доброе утро, Вероника Анатольевна. — О, здравствуй, девочка моя, — тренер тепло улыбнулась, глядя на свою ученицу. — Сегодня Петя придёт, — Хаас начала чуть издалека. Взгляд Вероники Анатольевны чуть напрягся. Она знала, что сегодня он будет, Гуменник ей написал. — Да… — Пожалуйста… Будьте помягче с ним сегодня. Не давите. Он и так… — она поискала нужное слово, отвела взгляд в сторону, будто ей впервые в жизни стыдно за собственную искренность, — Натерпелся. Вероника Анатольевна удивлённо и оценивающе вскинула бровь. Посмотрела на Владу чуть дольше, чем требовалось, будто пытаясь понять, что именно стоит за этой просьбой и почему Хаас, которая обычно держится в стороне от любых разговоров и событий, вдруг заступается за кого-то. — Хорошо, — тихо кивнула она, чуть наклонив голову. — Я постараюсь. Спасибо, что сказала. Она ничего не стала уточнять: если Влада просит, значит, это необходимо. — И прошу… не говорите ему, что я это сказала. Ему стыдно. Очень. Ещё больше будет, если узнает. Тренер вновь кивает и отправляет девушку на лёд на раскатку. Но стоило ей набрать скорость, как открылась дверь на арену. Пётр. Немного спутанные волосы, бледное лицо, взгляд всё ещё уставший, и, что самое важное, он шёл именно к Веронике Анатольевне. Влада резко сбросила темп, будто подрезала сама себя, и оказалась у борта быстрее, чем планировала. Она машинально якобы стала поправлять шнурки, кофту, штаны… Она смотрела за ним так сосредоточенно, будто от этого зависело не только качество тренировки, но и половина её душевного состояния на весь оставшийся день. Петя заметил её, конечно заметил. Они встретились глазами через весь каток. Он чуть кивнул ей в знак приветствия. И Влада ответила ему таким же коротким, почти незаметным движением подбородка, не позволяя себе ни улыбки, ни эмоции – но внутри, где-то под ребрами, что-то едва слышно щёлкнуло, как будто от облегчения. Петя пришел. Она вернулась к раскатке. Но каждый раз, когда слышала голос Вероники Анатольевны, каждый раз, когда замечала, как Гуменник неловко кивал, как он поджимает плечи, как стоит перед ней, покорно и устало, Влада замедлялась, будто вся её концентрация смещалась к борту. Она следила за ними коршуном, без стыда, без попыток скрыть интерес, с какой-то внутренней потребностью убедиться, что всё проходит спокойно, правильно и ровно. Чтобы он не дрогнул, чтобы на него не давили слишком сильно. И чем дольше она наблюдала, тем сильнее понимала: ей действительно важно, как пройдёт этот разговор. В какой-то момент глаза Петра округлились и он бросил взгляд на Владу. Девушка его поймала и мгновенно хотела отвести его, но этим бы она показала неуверенность и внутреннюю тревогу, поэтому она спокойно выдержала его. Приподняла бровь, чтобы тот либо жестами разъяснил ей свои действия, либо вернулся к своим делам. — «Меня что ли, сплетники, обсуждают?!» Гуменник продолжил разговаривать с Дайнеко и в конце они крепко обнялись, что заставило даже Владу на пол секунды улыбнуться: не зря тогда лезла через забор и окно. Петя, как и велела Вероника Анатольевна, честно ушёл на бег. Но, кажется, бегал он не столько ради разминки, сколько ради возможности незаметно следить за Владой. Сама же она чувствовала эти взгляды буквально физически. Петя вновь пробегал мимо, когда девушка была рядом с бортом, и Влада, будто по какому-то условному рефлексу, подняла глаза, и поймала его взгляд. Он перевёл дыхание, замедлил шаг, как будто хотел сказать что-то глазами. Она резко отвернулась. — «Чё он пялит?!» Она уже почти убедила себя, что у неё паранойя, когда над самым ухом громыхнул голос Николая Юрьевича: — Влада! Она дёрнулась так резко, словно над ухом прозвучал выстрел. Разворачивается, а Морошкин стоит, опершись ладонями на борт, и лыбится так, что щёки вот-вот лопнут, во все тридцать два зуба. — Владусь, — протягивает он сладко, почти издевательски, — ты сейчас прожжёшь дыру в Петиной дырявой бошке. Может, к тренировке вернёшься? Или тебя научить с мальчиками общаться? Девушка чуть сужает глаза и отвечает ему взглядом, который значит: "вообще не смешно" Морошкин, конечно, только веселится сильнее, будто питается её реакциями. — Не отвлекайся, хорошенько разомнись, — говорит он, уже более тренерским тоном, но улыбка никуда не уходит. — Настала и твоя очередь ставить показательную программу. **** Вероника Анатольевна не стала тянуть. Она дождалась, пока Петя подойдёт ближе, пока он неловко переступит с ноги на ногу, и жестом показала – в сторону, к борту, подальше от остальных. Гуменник послушно прошёл, опустив голову чуть ниже обычного. Он выглядел уставшим, хоть и был, выспавшимся, чистым, собранным, но всё равно оставалось ощущение внутреннего дисбаланса. — Ну здравствуй, — тихо сказала Дайнеко, и в голосе было больше тепла, чем строгости. Петя поднял на неё неуверенно глаза. — Здравствуйте. Вероника Анатольевна сложила руки, но не строго – так, как матери складывают руки, готовясь выслушать. — Я волновалась. Все волновались. Ты исчез… Это не было похоже на тебя. У тренера не было уже сил ругаться. Если бы он пришел до выходного, то тогда бы она ему такую взбучку устроила!.. Но сейчас она уже морально подготовилась к этой встрече, так же сильно, как и истощилась, ещё и Влада заступилась за него. Явно же не просто так. Петя глубоко вдохнул, будто готовясь к удару. — Я… — он сглотнул. — Перегорел. Совсем. Не видел смысла ни в чём. И… — он отвёл взгляд, — решил пропасть со всех радаров... Хотя бы ненадолго. Она смотрела на него не как тренер. Как человек, который очень хорошо знает, что такое усталость до опустошения. — Петя, — мягко произнесла она, — Если тебе трудно – не молчи. Ты не один, мы поможем. Вот так пропадать – это неадекватно. Он кивнул, но слишком быстро, будто боялся, что если задержится, то растрогается. — Знаю. Просто… — он выдохнул, — мне было очень стыдно возвращаться. Я думал… что вы разозлитесь. Что скажете, что я подвёл. Что… — он снова сглотнул, — что я не справляюсь. Вероника Анатольевна шагнула ближе и осторожно положила руку ему на плечо – как ставят руку на хрупкую вещь, чтобы она не треснула. — Петь… — голос её стал тише, — ты мне как родной, ты это знаешь. Если тебе плохо – ты приходишь. Если ты устал – ты тоже приходишь. Я никогда не буду злиться на тебя за то, что ты человек. Ну или хотя бы смс кинь, что с тобой всё хорошо. Петя резко моргнул. Глаза блестнули – не от слёз, но от того, как он пытался их удержать. — Всё равно… — хрипло сказал он. — Я понимаю, что это выглядело ужасно. Простите меня. — Главное, что ты сейчас здесь. Всё остальное – переживём. Ещё несколько секунд стояла тишина. Со стороны казалось, будто они говорили телепатически, без слов. Петя выдохнул, впервые за всю утреннюю сцену полноценно. — Спасибо, — тихо произнёс он. — Правда. — Вот и хорошо, — она крепко обняла его, — теперь иди катайся. Разомнись. Не думай о глупостях. Петя попытался сохранить легкомысленный тон, но чувствовалось – он едва держится: — Я думал, вы меня убьёте, — выдавил он, пряча тревогу за неловкой усмешкой. Вероника Анатольевна скрестила руки, но выражение у неё было суровым, как у матери, которая три дня подряд переживала за своего упрямого, любимого идиота. Она тихо хмыкнула: — Я тоже, — сказала она почти задумчиво, — но Влада замолвила за тебя словечко. Петя замер. Этого он не ожидал. Помолчав несколько секунд, он пытался осмыслить фразу. Может, не Влада, а Влад? Он мог ослышаться? — Что?! — голос сорвался выше обычного: он стоял, как ударенный под дых. Щёки у него вспыхнули, взгляд метнулся к борту, где Влада невозмутимо делала вид, что её тут никогда не было и она вообще случайно материализовалась. А Вероника Анатольевна, наконец осознав, что только что выдала секрет, резко хлопнула ладонью по губам, жест вышел таким резким и нелепым, что это выглядело почти комично. — Так! — мгновенно перешла она в режим тренера, — Всё, дуй на разминку! Быстро! Ты итак пропустил много. И не смей потом выкручивать Владе мозги, ясно? Петя обречённо кивнул. Он послушно поехал от тренера, но всё равно каждые пару секунд оборачивался в сторону немки, будто проверяя, правда ли это произошло. **** Влада почти всегда спокойно и без сопротивления принимала решения тренерского штаба по поводу программ. Не потому, что была безынициативной, нет, она просто понимала, что они видят лёд лучше, чем она сама, могут лучше просчитать реакцию судей, риски, техничность, акценты и настроение публики. Но иногда у неё что-то вспыхивало, внутреннее "я" и она делилась этим с наставниками. Так было с её последней произвольной: ей хотелось чего-то своего в олимпийский сезон. И чего-то нового. Так и родилась идея реквиема. Главное, что тренеры одобрили идею. И вот сейчас – снова. В жизни Влада оставалась сдержанной, тихой, порой колючей – слишком привыкла к внутренней осторожности, чтобы вдруг от неё отказаться. Но лёд… лёд всегда был другим миром. Там она могла позволить себе быть кем угодно: весёлой, грустной, романтичной, дерзкой, смешной, трагичной, яркой – любой. На льду она существовала шире, чем давала себе в обычной жизни. И каждый раз, выбирая образ, она будто позволяла себе на миг прожить чужую жизнь, примерить новые ощущения, новые движения души. Месяц назад она вдруг внезапно подсела на ABBA. Переслушивала их по кругу – в раздевалке, в магазине, дома, по дороге на тренировку. И однажды, вертя на телефоне плейлист, поймала себя на том, что улыбается. Она редко улыбалась вот так – без повода и одна. Она пришла к тренерам и прямо сказала: — Я хочу показательную под ABBA. Морошкин и Дайнеко улыбнулись на эту идею. С песнями ABBA невозможно промахнуться, народ её обожает. И они очень быстро пришли к решению, что идея удачная. А дальше Влада долго выбирала, пыталась представить, как будет двигаться под те или иные переходы, как будут работать руки, как можно сделать связки. Несколько вечеров подряд она сидела на полу у кровати, перебирала музыку в наушниках, пока её не окутало то самое чувство "вот оно". В итоге она выбрала две песни – "Dancing Queen" и "Gimme! Gimme! Gimme!" – решив, что их нужно обрезать и слить в единый, живой, искрящийся поток. Что-то между радостью, свободой и лёгкой дерзостью. Программа должна была быть не просто весёлой – она должна была стать тем состоянием, в которое она сама хотела бы сбежать: где всё светится, где шаги становятся мягче, а мир кажется чуть ярче. И когда она стояла сейчас на льду, а тренеры уже готовились начать работу, она чувствовала внутри детский энтузиазм. Ей не терпелось уже поставить эту программу. Наверное, поэтому она пришла раньше. Морошкин начал постановку без лишней суеты, но с тем особенным воодушевлением, которое в нём просыпалось редко – только когда материал действительно его цеплял. Он вышел на лёд уверенной походкой, словно уже слышал соединённый трек в голове, уже видел, как программа выглядеть в лице Влады. — Значит так, — сказал он, потирая ладони, как человек, которому не терпится приступить к работе. — "Dancing Queen" у тебя должна идти как вступление в образ. Ты в этой программе не просто танцуешь, ты входишь в комнату, где музыка была включена задолго до тебя. Но как только ты заходишь, ты становишься искрой, которая подхватывает ритм. Начальную позу придумали быстро: Влада якобы замерла во время танца. Правую руку она заводит назад, ладонью прикасаясь к затылку, голова чуть смотрит влево, другая рука опущена вдоль тела, а корпус на самую малость отведён вбок. Он сделал пару шагов вперёд, показывая начальные движения: лёгкая постановка корпуса, мягкое движение плеч, чуть приподнятый подбородок, будто она – не просто часть праздника, а его центр. Влада внимательно смотрела, почти не мигая. — Попробуй, — сказал он. Она шагнула в ту же дугу, что и он, повторяя движение. После начальной позы она должна была пуститься в легкий пляс, оживая. Первое движение вышло чуть скованным: спина слишком прямая, руки напряжены. Морошкин покачал головой: — Мягче… ты хочешь танцевать, тебе 17. Попробуй слушать музыку. Он легко, почти незаметно тронул её запястье, корректируя линию руки. Влада вдохнула поглубже, кивнула, и попробовала ещё раз. На второй попытке её движение стало живее, мягче, ближе к тому, что он хотел увидеть. Не идеально, но для начала неплохо. Морошкин расплылся в довольной улыбке: — Вот! Уже теплее. Помни, ты не ледяная королева в этой программе. Ты молодая девчонка, которая хочет оторваться и знает, что она тут самая крутая и все смотрят на неё. Следующие связки ложились на Владу не самым лучшим образом. Технически она всё верно делала и повторяла за тренером, но движения были слишком правильными. Не хватало лёгкой распущенности и живости. — Вла-а-а-ада,— обреченно протянул тренер, — у тебя праздник. Давай с улыбочкой. Девушка повторила ещё раз, на что Николай Юрьевич тяжело вздохнул. — Девочка моя, праздник, а не похороны, — чуть подумав, он добавил, — но если похороны Матиаса или кого-то ещё для тебя праздник, хорошо, представь их. Дайнеко и Хаас покачали головой с легкой улыбкой на губах. Влада сделала длинное, плавное скольжение назад – чувственное, тянущееся, в котором спина чуть изогнулась, а руки раскрылись, словно она распахивала двери в эту вымышленную танцплощадку. Морошкин резко поднял руку: — Отлично! Теперь дай немного дерзости. Он снова показал на себе, бедро чуть подано в сторону, руки в движении от плеча, будто ловят воздух. Тренер шагнул, сделал короткий поворот и резво выпустил руку вперёд. Влада повторила. Получилось неуверенно, но движение отозвалось в ней каким-то новым теплом, которое не было характерно для её обычного стиля. В её руках появилась гибкость. — Попробуй этот элемент, — сказал Морошкин, показывая новое. Он встал рядом с ней, соединил руки перед грудью, как будто собирал свет между ладонями, а затем резко развёл их в разные стороны, — Это – вспышка. Ты врываешься в музыку. Только не делай это движение лирическим. Улыбайся, словно видишь хорошо отплюсованную дорожку четвертого уровня в протоколе. Влада повторила, чуть замедлив. Морошкин качнул головой: — Смелее. Вообще не делай настолько точные и правильные движения, это показалка, будь яркой и наслаждайся. Если поднимешь руку на 3 градуса ниже, чем я изначально показывал, я тебя не ударю, поняла? Влада хмыкнула. Она обожала работать с Николем Юрьевичем. На следующей попытке она сделала движение почти так же резко, как он. — Вот здесь сделай тройку и сразу – подача корпуса вперёд, будто ты играешь взглядом с кем-то в толпе. Не кокетливо, а… властно. Ты королева, помни. Хоть и подросток. Влада попробовала. Первая попытка вышла слишком жесткой, она споткнулась на зубце и движения потеряли лёгкость. Вторая – лучше. На третьей её шаг стал мягче, а плечи – свободнее. Она ощущала, как меняется выражение лица. Как исчезает холодная сосредоточенность и появляется… что-то живое. Улыбка в какой-то момент стала не частью образа, а её личной искренней эмоцией. Николай Юрьевич раз за разом хлопал ладонью по воздуху, показывая, где ей добавить хлёсткости, дерзости, той самой подростковой наглости, без которой ABBA превращалась просто в миленькую ретро-постановку, а не в живой и заводной номер. — Владусь, — протянул он, отходя назад и став напротив неё, будто оценивая что-то невидимое вокруг, — хорошо получается. Уловила суть? Часть программы под dancing queen на этой ноте и катай. Он резко, почти театрально, обернулся к борту: — Вон, Коля пришёл! Угожаев действительно только-только вышел на лёд: волосы растрёпаны, видимо, действительно торопился. Коля застыл на месте, будто животное в свете фар, и только тихо пискнул, потеряв надежду проскочить на лёд незамеченным: — Чего?.. Морошкин, конечно, не дал ему опомниться: — Актёрская задача, Вла: соблазни Колю на танец. Да так, чтобы он подхватил твоё веселье и поехал за тобой, как щенок за хозяйкой. Давай, Коль, ты её публика. Вероника Анатольевна притворно фыркнула, спрятав улыбку за рукой. А Угожаев стоял всё там же, не шевелясь, будто его ноги примерзли к льду. Влада только моргнула, после чего уже последовал кивок. Тем не менее, сейчас она не планировала отыгрывать роль на оценку Коли. Прокатилась к центру, вставая в начальную позу, хищно сощурив глаза, ожидая музыку из магнитофона в руках Морошкина. ABBA зазвучала и она ловко сделала скольжение вбок, будто нарезая круг вокруг воображаемого партнёра; потом – шаг, резкий выпад бёдром, кокетливый наклон плеча, движение ладонью, словно сдувает кого-то лишнего со сцены; ещё шаг… Влада запуталась в своих ногах и полетела вниз, прямо плашмя на лёд. — Бля… — лишь прозвучало снизу. Дайнеко развела руками, а вот Морошкина чуть ли не вывернуло от смеха. Угожаев, выйдя из ступора, улыбнулся как полный идиот, поднял руку и торжественно объявил: — Ужин в кровати, дети в духовке, я на столе. Влада, это слишком соблазнительно! — затем указал куда-то за её плечо, — У Пети вообще встал. Где-то на другом конце льда Гуменник поперхнулся воздухом так громко, что даже Вероника Анатольевна вскинула голову. Девушка ещё раз прогнала этот момент, пока не дождалась одобрительной реакции тренера. — Супер, теперь дальше. Смотри. Ты скользишь вдоль толпы, якобы шагая, гарцуешь, от каждого шага люди ещё сильнее хотят к тебе подойти. А ты этого не хочешь. Николай Юрьевич сам делает это движение, показывая, что он хочет от Хаас. От мужчины это выглядит слишком комично и Влада широко улыбается, закусывая губу, чтобы сдержать смех. — Эх, как над своим тренером угарать, так пожалуйста, а как в программе, то идите нахер, Николай Юрьевич, всё верно, Вла? Девушка закатывает глаза на эту реплику тренера, а затем, когда тот приглашающим движением показал, чтобы она повторила эту дорожку, она подъехала к нему. Влада уходит в широкую дугу, пока Морошкин старается повторить бит песни. На каждом втором шаге она делает моухок, смотрит на пустые трибуны, заискивающе улыбаясь с воображаемой толпой. Волна проходит от плеч к талии, но не танцевальная, а спортивно-изящная, ледовая, с чуть поднимающейся рукой. Затем она переходит на шаг, цокает зубцами по льду четыре коротких шага, словно делает энергичный «стук на каблуках», а затем чуть брезгливо машет ладонью, показывая своё пренебрежение к некоторым воображаемым персонам. В этот момент Влада прикусывает губу в полуулыбке, ровно настолько, чтобы было эффектно, но не перегружено. Они вдвоём ещё пару раз прогнали сырую часть программы, после чего Николай Юрьевич объявил: — Ну что ж, переходим ко второй части. “Gimme! Gimme! Gimme!”. Влада подъехала к нему ближе, готовясь повторять и слушать. — Начало чуть тяжёлое в песне, понимаешь? Не яркое, не солнечное, как в “Dancing Queen”. Тут ты должна сделать переход так, будто музыка проходит через тебя. Он серьезно посмотрел в янтарные глаза девушки: — Либо идеально и все визжат, снимают на телефоны и потом месяц тебе посвящают все рилсы и эдиты, либо… — он вздохнул так, будто хоронит чью-то карьеру, — ты портишь впечатление от культовой песни, и нам остаётся только плакать в раздевалке. Хаас кивнула, тяжело дыша, но с тем спокойным холодным лицом, которое всегда появлялось у неё, когда речь шла о чём-то сложном, важном, требующем контроля. Морошкин включил начало “Gimme! Gimme! Gimme!”, где вступление сначала темное, почти металлическое, словно приглушённые удары сердца, а уже потом разбегается знакомой диско-струёй. — Ты едешь назад, — продолжал он, уже отходя и показывая, — стоишь на левой, правая нога тянется свободно; корпус чуть подаёшь вперёд, но не сутулишься, — он ткнул пальцем в воздух, словно рисовал силовую линию, — и противоположной рукой от ноги – делаешь такой… подчёркивающий взмах, как будто рассекаешь воздух, отмахиваешься от тьмы, которая наваливается в начале этой песни. Главное набирай скорость, сделай переход без шероховатостей. Этот элемент хорошо подчеркнет твое скольжение. И так – четыре выпада. Влада повторила. Едет назад, лёд тихо скрипит под лезвием. Чутка наклоняется вперёд. Правая рука уходит в сторону, пересекая диагональ её корпуса. И так 4 раза, каждый раз меняя ногу и руку. Переход вышел хорошим, будто в неё действительно входит ритм этой тяжёлой вступительной части. — Вот! Вот да! — Он хлопнул в ладони, — Именно это! Вот так мы убьём всех в зале! Влада сдержанно выдохнула – и наконец позволила себе маленькое движение уголком губ, которое она мгновенно подавила. Но Морошкин заметил. После четырёх "выпадов" Хаас проехала на одной ноге назад, высоко, в шпагатном движении, задрав ногу, придерживая рукой. Затем резко прыгнула двойной аксель. Чтобы зал точно визжал, его нужно было добить. А тут идеально подойдёт прыжок, который нужно сделать в момент перехода с тяжелой части песни на более энергичную. Николай Юрьевич объясняет ей ещё пару хореографических связок. — … и там после этого взмаха рукой сделай колесо, прямо сразу после фразы "half past twelve" Она выполняет это, затем выходит в кораблик, повторяя за тренером, после чего поднимается, перекрещивает ноги, а рукой делает широкий, почти рубящий жест, будто прорезает себе пространство в густом клубном воздухе. Морошкин кивает, азартно подталкивает: — Да, но сделай жест рукой резче. Влада делает, и движение становится уже не её попыткой повторить тренера, а чем-то собственным и живым. Ритм ускоряется, и Морошкин указывает на борт. Она подлетает к нему и начинает быстро, почти подпрыгивающе шагать ехать вдоль. Дальше – резкий полуоборот, ноги снова перекрещиваются, бедро уходит в сторону, корпус следует за ним, и она останавливается так резко, будто её кто-то поймал за ворот. Волосы взлетают и падают, как световой след. Надо было покрепче завязать их. — Так, тут идеально подойдет бильман, когда выйдешь из него, положи левую руку на правое колено, сама чуть нагнись вперёд. Далее он объяснил движение, которое она должна будет выполнить после вращения. Влада выскальзывает в центр льда и уходит в высокое, дерзкое вращение. Корпус вытягивается, нога поднимается в бильман. Пальцы рук собирают воздух, мышцы спины горят мягким огнём, но она продолжает. Выходит из бильмана, повторяет ту самую позу, а затем, как и объяснял тренер, прямо в ритм, под припев, она качает правым бедром. Правая рука проходит длинной дугой: от левого плеча, по диагонали, вниз, к тому самому бедру, словно прорезает воздух, собирая свет, и ладонь делает призывный, почти командующий жест. Движение выходит ярким, резким, почти безумно живым, таким, что даже тренер аплодирует. А Влада улыбается, широкой, дерзкой, белоснежной и редкой улыбкой. Вероника Анатольевна сама почувствовала, что тоже хочет сейчас танцевать под эту культовую песню. Она будто перестаёт быть холодной, отстранённой Владиславой Хаас. На льду – кто-то другой. Гораздо более яркий. Гораздо более свободный. Петя, который вроде бы просто проезжал мимо борта, отрабатывая упражнения на скольжение. Но наблюдая за Владой, останавливается как вкопанный. Хватает воздух чуть шире, чем нужно. Ладони непроизвольно напрягаются, пальцы сжимаются. Она качает бедром в ритм, и Петя сглатывает, не понимая, почему его тело реагирует быстрее, чем мозг. Она улыбается – и у него в груди будто что-то проваливается. Ей катастрофически идут такие живые программы. И Петя Гуменник не может оторвать глаз. Как будто боится: стоит моргнуть – и потеряет эту версию Влады навсегда. Пытаясь вернуться к тренировке, он не может отделаться от мысли, что ему бы хотелось, чтобы она почаще предлагала свои идеи для программ. **** Фигуристы по одному съезжают к выходу: наконец-то настал долгожданный перерыв. Влада катится последней – выдыхающая, но довольная, в её движениях ещё ощущается ритм ABBA, будто тело не успело переключиться обратно на спокойствие. Она садится на скамью и начинает переобуваться. Петя сидит не так далеко и он, наклоняясь, чтобы развязать плотный узел на шнурках, краем глаза наблюдает за Владой. Она сидит метрах в четырёх от него, упершись локтями в колени, аккуратно снимая коньки, доставая кроссовки. Гуменник же пристально за ней следит и, возможно, не будь та на кураже от настолько долгожданной постановки программы, она бы заметила это. — «Словечко за меня замолвила? И на дачу приехала с Владом…» Он опускает взгляд в пол, будто прячется от собственных мыслей. Но когда снова поднимает глаза, ловит её профиль – спокойный, чуть отрешённый, как у человека, который умеет уходить в себя. Убирая коньки в мешок, Влада встала, хватая бутылку воды и собралась куда-то уходить. — «Противная, самая настоящая стерва. Но она… хороший человек?.. По крайней мере не злой. Возможно, мы действительно не с того начали». Он втягивает воздух. Как-то слишком громко, как ему кажется, и резко поднимается, так быстро, что у самого чуть потемнело перед глазами. Он уверенно и почти резко подходит сбоку, к девушке, не давая ей уйти. И, прежде чем она успевает повернуться, легко и неожиданно закидывает руку ей на плечо. Он абсолютно буднично, как будто это случается каждый день и вообще они лучшие друзья, говорит: — Здорова. Влада отвечает коротко, почти рассеянно, словно всё ещё не осознала, что происходит: — Здорова. Она даже не пытается скрыть удивление, взгляд скользит на его руку, всё ещё лежащую у неё на плече, затем возвращается к его глазам, настороженным и каким-то слишком внимательным. Петя чувствует, как к горлу подступает напряжение, но берёт себя в руки: он хорошо знает, что она терпеть не может витиеватые подводки и пустые вступления. Поэтому говорит сразу, без лишних прелюдий: — Поговорим? — О чём? Он сглатывает, но удерживает прямой контакт глазами: — Хочу кое-что важное сказать. Она не торопится соглашаться: видно, как внутри неё идёт тихий, быстрый расчёт, стоит ли в это ввязываться. Но в итоге она всё же кивает, оценивая его хоть и напряженный, но достаточно дружественный тон. Петя ведёт её по коридору, почти не прикасаясь, но создавая пространство, в котором она идёт рядом, не отстраняясь. Комната отдыха встречает их полутемнотой, мягким запахом чайных пакетиков и пустотой, которая сейчас кажется необходимой. Они садятся на узкий диванчик. Сидят чуть на расстоянии, и в тот момент, когда тишина затягивается, Петю накрывает внезапно и сильно, словно кто-то сорвал стоп-кран и воспоминания хлынули в него целым потоком. Он вспоминает, как в этой же комнате они делали совместное видео-обращение и как Влада ему готовила чай. Как все их нервы были на пределе из-за той выходки Кирха и как он держал её холодную руку под столом, прямо во время записи, чтобы никто не заметил побитых костяшек. Потом – когда на катке она нагрубила ему после неудачных четверных прыжков, говоря про международную арену. А потом,как она пришла к нему сюда и извинялась. Наверное, это было первое её извинение, адресованное ему. Причем, она это делала явно не для галочки, в её глазах тогда была видна искренность и тревога, от того, что она действительно себе позволила такое высказывание. Все эти моменты всплывают сразу, без хронологии, словно кто-то резко открыл шкаф, откуда полились все эти моменты. Щёлк. Щёлк. — Приём! — звонко произносит Влада, щёлкая пальцами прямо перед его лицом. Петя моргает, возвращаясь в настоящее, и выдыхает, собираясь с духом. Не для ностальгии он сюда её привёл. Гуменник поднимает на неё глаза и, помедлив лишь на долю секунды, тихо произносит: — Извини меня за всё. Точнее… за тот случай в юниорские годы. И тишина после его фразы звучит будто громче разговоров за дверью. Влада растерянно моргнула. Расчеты её явно подвели, она от него ожидала небольшую шуточную претензию за грязный подоконник на даче, через который она лезла. За жалобу от соседей, что какая-то тупая блондинка полезла на его участок через забор. Она чуть отстранилась, взгляд стал тяжёлым и настороженным. Отразить удар она не смогла, потому что его даже не последовало. Петя глубоко вдохнул, будто набрал в грудь ледяного воздуха с катка, и продолжил: — Я тогда был полнейшим долбоёбом. По-другому не сказать. Я поступил ужасно, поведясь с той странной компанией, но хуже, что я тебе сказал потом. Будто не турнир тебе сорвал, а ручкой на руке член нарисовал, — он скривился, будто с трудом переваривая собственную память, — это не должно было быть сказано. Ни в каком виде. Он посмотрел на неё в ожидании вердикта. Влада же смотрела на него так, будто пыталась понять – зачем он это говорит сейчас. И почему именно так. Она чуть смягчила плечи, но голос сохранил свою сухую, привычную ровность: — Что тебя вдруг пробило? Семь лет спустя. — Просто… после того дня на даче… — он замолчал, будто не хотел лишнего, — я понял, что ты мне… не враг. И никогда им не была. Я сам себе придумал весь этот цирк. Мы начали наше общение совершенно не с той ноты. Может, мы и не стали бы в любом случае друзьями, но конфликтующими сторонами тоже не хочется быть. Он снова посмотрел ей в глаза. — И я правда… жалею. О том моменте, о своих словах, о своем поведении. Особенно меня беспокоит, что тогда тебе было 13, а мне 16. Это сейчас разница вообще не чувствуется, тогда же я конфликтовал с ребенком, можно сказать. Будучи подростком. — 13 – это тоже подросток. — Ты меня поняла. Влада откинулась на спинку дивана, взгляд её стал чуть мягче, почти человеческий. Она на секунду опустила глаза, губы дрогнули, как будто внутри что-то шевельнулось: воспоминание, обида, или наоборот, избавление от неё. Хотя… не сказать, что Петя её бесил из-за того юниорского гран-при, а скорее из-за последствий этого старта. — Ладно, — сказала она наконец. — Всё хорошо. Я и сама была грубиянкой с тобой. Получается, квиты. — Спасибо, — сказал он спокойно. Но глаза выдавали облегчение настолько явное, что Влада отвела взгляд, будто это было слишком… личное. Она собиралась подняться, но Петя вдруг добавил: — Я правда ценю, что ты тогда… приехала. И – вот это вот… — он делает неопределённый жест рукой, будто обводя вокруг них ночные разговоры, оладьи, сон на плече, — всё это. Влада протягивает руку, словно ставя точку в многолетнем напряжении: Петя чуть улыбается уголком губ, берёт её ладонь, как всегда холодную, и рукопожатие получается крепче, чем они оба ожидали. И может, оно бы и осталось просто рукопожатием, если бы он чуть сильнее не подтянул её к себе, а она – не придвинулась к нему, принимая этот импульс так свободно, будто так должно было быть. В итоге это перерастает в объятие, не неловкое и не близкое, а то самое чисто человеческое и спортивное, когда плечи встречаются, руки хлопают друг друга по спине. Чаще всего потом ещё следует фраза: "классно откатали, отпразднуем пивом?" Они как раз собираются отпустить друг друга, когда дверь с лёгким скрипом отворяется, и в комнату входит Саша Галлямов, за ним Настя Мишина. Он останавливается в дверях, театрально поднимает брови и протягивает: — Опа-а-а… Ну а я думаю, куда это вы оба пропали. Вы тут уединиться решили. Петя, а ты чего не делишься новостями из жизни, а? Влада и Петя одновременно отшатываются друг от друга, слишком резко, почти синхронно, будто их поймали за чем-то предосудительным. Влада поправляет свою кофту, а Петя делает вид, что просто встал поудобнее, но оба выглядят одинаково смущённо. Галлямов хохочет так, что эхо ударяется в стены: — Ну вы дали, конечно. Обжимаетесь за закрытой дверью… Да вы хотя бы табличку "занято" повесьте в следующий раз! Петя скривился: — Саша, иди в зал. — Ага, щас! — Галлямов изображает, что снимает на воображаемый телефон. — "Редкое видео: Гуменник и Хаас вместе в одном помещении и в руках нет ножей" Влада закатывает глаза: — Нахер иди, а. — Да, отстань от них. Саш, ты че, их идиллии завидуешь? — уже вклинивается Настя. — Так у меня тоже всё спокойно. Влада фыркает и не удерживается от шутки: — Да-а-а? Не помню, чтобы Хендрикс тебя освободила от френдзоны. — Эхх… — театрально тяжело вздыхает Саша, — когда-нибудь эта горячая бельгийка обратит на меня внимание… И только после этого, продолжая улыбаться, он выходит, оставляя после себя шлейф ехидства. Мишина им кивает и уходит, захватив с собой сок из холодильника. **** На следующий день Влада шла в академию совершенно по другому. Шаг был лёгкий, плечи расправлены. Вчерашний день оставил приятное послевкусие. Она не могла назвать это успехом, но что-то похожее на тихую, осторожную радость всё же сидело внутри, согревая изнутри. Она вспоминала, как после тренировки пахло холодным льдом, как приятно дрожали мышцы, как она сама удивлялась собственным движениям, тем, что Морошкин заставил из неё вытянуть; как впервые за долгое время ей казалось, что программа не просто "ставится", а рождается. Она думала о том, как здорово будет через неделю или две снова выйти на лёд, включить "Dancing Queen", почувствовать первые ноты и продолжить строить этот маленький праздник. До ужаса хотелось и публике показать программу. И, конечно, всё время, хоть она и старалась себе не признавать, мысли упорно возвращались к вчерашнему примирению с Петей. К тому странному и до смешного приятному моменту объятий. Тому, как он смотрел, когда говорил "извини". Как его ладонь крепко сжала её руку. Как они оба шарахнулись от Галлямова, будто подростки, застуканные в школьной кладовке. От этих воспоминаний её губы сами собой тронула слабая, непрошеная улыбка, но Влада тут же одёрнула себя, чуть тряхнув головой, разгоняя излишние мысли: — «Господи, Хаас, хватит. Один раз нормально поговорили, и уже как дура ведёшь себя». Но настроение всё равно оставалось странно светлым. На входе в Академию она поймала своё отражение в стеклянной двери. — «Ну да… ещё скажи спасибо, что не сияешь как новогодняя ёлка». Она зашла внутрь, переобулась, привычно закинула сумку на плечо и пошла к раздевалкам, чувствуя, как внутри поднимается лёгкий, настойчивый азарт: сегодняшний день тоже был постановочным, но для кого-то другого. Влада как раз будет оттачивать сегодня прыжки, пока тренеры будут больше внимания концентрировать на программе. И ей вдруг не терпелось увидеть лёд. И, она себе в этом не признавалась, увидеть тех, кто был вчера рядом. Может быть, даже его. Влада пришла на арену, и лёгкость, с которой она вчера уходила отсюда, будто ещё не выветрилась. Она переобулась в кроссовки, завязала шнурки так плотно, что чувствовала, как ткань ложится на подъём, и привычно вышла на разминку на полу. Первые круги она делала почти по инерции, просто чтобы разогнать кровь и почувствовать работу мышц. Зал гулко отдавал её шаги, резина пола была упругая, и всё в этом утре казалось ей правильным, упорядоченным, спокойным. Она заметила движение на катке и остановилась, чтобы вытереть лоб рукавом худи. Она бросила взгляд через стекло, и увидела в центре катка знакомую тройку: Николай Юрьевич, Вероника Анатольевна и Вика Лабушева, которая уже стояла в коньках. Влада мельком подумала: — «А, точно… Наверное, сегодня ей ставят показательную». И хотела было продолжить разминку, но тут Морошкин нажал на кнопку магнитофона, и ледяную тишину разорвался первыми аккордами ABBA. Dancing Queen. Влада замерла, словно гололёд проступил под ногами даже здесь, на тёплом коридорном полу. Она хмыкнула про себя: — «Она тоже под эту песню выступит? Ну… ладно, бывает. Песня популярная». Но уже на второй секунде что-то внутри у неё резко, больно и холодно сместилось. Она видела, абсолютно отчётливо, движения, которые демонстрировал Морошкин. Те самые. Те, что они ставили только вчера. Те, что рождались буквально в её руках, в её корпусе. Те, от которых у неё тряслись мышцы от удовольствия, потому что впервые за долгое время программа была её. И вдруг это "её" распалось. — «Что?..» Её пальцы побелели, когда она сжала рукав кофты. Музыка била по ушам не радостью, как вчера, а унижением. — «Это не просто ABBA… Не просто Dancing Queen… Это моя программа». Она продолжила разминку, не желая сейчас выяснять отношения. Потом выловит кого-то из них. Тем не не менее, её заметила Вероника Анатольевна. Дайнеко проскользила в её сторону и в её глазах было то выражение, которое Влада ненавидела в людях: обречённое, заранее просящее прощения, тяжёлое, как груз, который никто не хочет нести. Морошкин тоже кинул ей похожий взгляд, чуть отвлекаясь от постановки и беззвучно произнёс, чтобы Хаас прочитала по губам: прости Влада не поздоровалась, а сразу спросила у Дайнеко: — Мне показалось?.. Дайнеко выдохнула, будто ей пришлось признаться в преступлении: — Нет… не показалось. Твою показательную программу мы отдали Вике.