Тройной флип + тройной конфликт

Влада смотрела на тренера так пристально, будто пыталась прожечь взглядом дыру в воздухе, через которую хотелось провалиться и исчезнуть, лишь бы не слышать то, что уже прозвучало. Она стояла почти неподвижно, только грудная клетка едва заметно подрагивала от слишком тяжёлых вздохов. — Что? — спросила она тихо. В её голосе не было ни крика, ни дрожи, только тягучая, давящая тишина, в которой угадывалась ярость куда страшнее любой вспышки. Взгляд Влады, обычно спокойный, иногда отстранённо-мягкий из-за тёплого янтарного оттенка радужки, теперь был острым, как бритва. И даже этот приятный, словно осенний оттенок, больше не казался солнечным. Зрачки сузились, скулы стали резче, уголки губ будто сжались в линию. Вероника Анатольевна стояла перед ней, и всё её лицо, от едва заметно дрогнувших ресниц до напряжённой линии губ, говорило о том, что она понимает её злость. Наоборот, она бы не поняла, если бы её ученица не злилась. Влада не была из тех, кто кричит. Она не закатывала сцен, не ломала лёд, не хлопала дверьми. Когда ей было плохо, её голос становился только тише. — «Девочка моя, лучше бы ты кричала…» И в этот момент дверь арены открылась. Вошёл Гуменник. Его взгляд упал на Владу, и он замедлил шаг, настолько резко, что это выглядело почти неестественно. К хмурой Владе он привык: её отстраненное или недовольное лицо было для него привычней дождей в Питере. Но такую Владу он видел… пару раз в жизни? Он подошёл ближе, пытаясь понять, что происходит, и негромко поздоровался: — Доброе утро. Дайнеко поздоровалась с ним в ответ, с какой-то странной усталостью, словно всё это время, проведённое с Владой, высосало из неё больше сил, чем работа. А Влада… Она даже не кивнула головой. Даже не повернулась к нему. Она продолжала сверлить взглядом лёд – вернее, стоящую на нём Вику Лабушеву, которая неподвижно ждала дальнейших указаний. Он сглотнул, чувствуя, как в животе неприятно сжалось что-то тревожное, хотя он ещё не знал, что именно произошло. Но по глазам Влады и Вероники Анатольевны было ясно: случилось что-то серьёзное. Стоило ему проследить по прямой линии её взгляда к центру катка, где Николай Юрьевич, увлечённо жестикулируя, показывал Лабушевой очередное движение под знакомые первые ноты ”Dancing Queen", что-то щелкнуло в голове. Он, почти не думая, выдал первые слова, что пришли, не понимая всей серьёзности проблемы. — Два спортсмена из одного штаба под ABBA? В один сезон? Влада не повернула головы, не подарила ему даже доли секунды взгляда, она произнесла ответ так, будто каждое слово она произносила через сомкнутые зубы, с усилием, сдержанным напряжением, с отчётливым привкусом боли: — Один. И коротким, резким движением, мотнула подбородком в сторону Вики. Знак был очевиден: она будет катать. В следующую секунду в его голосе прозвучало искреннее изумление, смешанное с недоверием: — Ты отдала свою показалку?! Но Влада не издала ни звука. Она стояла так же неподвижно, сжав губы в бледную линию, будто заморозив себя, чтобы не сорваться. Её грудь поднималась медленно, почти болезненно, словно каждая попытка вдохнуть сталкивалась с тяжелым, давящим комом в горле. Её взгляд продолжал следить за Лабушевой, ровно, холодно и пристально, как человек, пытающийся заставить себя убедить, что это происходит не с ней, с кем-то другим. И вообще, может, ей послышалась ABBA и она катает другую программу, а весь этот диалог с тренером её слуховая галлюцинация?.. Дайнеко сделала шаг ближе, и по тому, как она выдохнула, было понятно, что этот разговор и эта ситуация ей даётся не легче, чем той, что стоит перед ней. — Мы с Морошкиным отдали, — произнесла она негромко с виноватым голосом. Петя обернулся на тренера так резко, что волосы чуть взметнулись: — «Как отдали? Почему? Зачем?» Кинув взгляд на Владу, он ожидал, что она что-то скажет, чтобы прояснить эту ситуацию. Но Влада… Она просто стояла. Такое ощущение, что она даже не вслушивалась в эти голоса вокруг нее. Но сдвиги в её поведении всё таки появились. Она больше не сверлила злостным взглядом Вику и лёд, на котором вырисовывались движения, которые ещё вчера принадлежали ей. И рождались тоже благодаря ей. Теперь же взгляд потерял тот самый лёд и тихую ярость. Вместо этого появилась пустота. Она смотрела куда-то сквозь борт. И именно этот пустой взгляд ударил Петю неожиданно сильно, почти физически. Он почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Слишком больно. Он сам не понял, что именно в нём вспыхнуло. Злость? Возмущение? Обида за неё?.. — «Почему она так стоит? Почему молчит? Почему ей вообще приходится так стоять?! Почему они позволили забрать программу?» Он знал Владу как человека, который, несмотря на свою немногословность, всегда стоял на своём. Могла и послать человека. Сейчас, видя её такой тихой, почти беззащитно спокойной, он ощутил ярость, которую не мог объяснить. Его будто зацепило что-то слишком личное. Это слишком неправильно, слишком несправедливо. — «Да что за хрень вообще происходит?.. Это была идея, которой она так горела… В её глазах в последний раз было такое счастье, когда я уезжал в отпуск и она понимала, что минимум 2 недели меня не будет на льду». Ему казалось, что под грудной клеткой всё кипит, и чем дальше он смотрел на неподвижную Владу, тем сильнее этот кипящий ком рос. Видя абсолютное бездействие со стороны Влады, Петя больше не мог себя сдерживать. Не скажет она – скажет он. Он открыл рот и проговорил не то, что собирался, и не так тихо, как хотел, а так, словно выдохнул весь накопившийся за последние минуты гнев: — Серьёзно, отдали программу? Дайнеко подняла на него глаза, не ожидая заступничества со стороны Пети. Он продолжил: — А чё не "Реквием" сразу? Вика у нас настолько гениальная – тройной риттбергер не прыгает, зато четверной как ебанёт!.. Вероника Анатольевна взвизгнула его имя так, будто он только что провёл прямую линию через все спортивные и человеческие границы. — Петя! — Что Петя?! — он встал так, чтобы своим телом прикрыть обзор на Владу, — отдавать программу, особенно если это идея спортсмена – это ненормально. Программу действительно должен катать только один человек, и это Влада. Но девушка даже не повернулась. Петя же смотрел только на Владу, ожидая хоть чего-то! — «Скажи что-нибудь. Ну хоть что-нибудь. Разозлись. Пошли всех к чёрту. Не стой так…» Но Влада лишь хмыкнула на реплику, зло и печально. И именно в этот момент Петя поймал себя на мысли, в которой даже себе вслух не признался бы: — «Я Вике, блять, на её ебаных коньках все винты откручу перед стартами». Гуменник мгновенно себя одёрнул за это: — «Почему я так разозлился? Это же не у меня программу украли… Поступок максимально неспортивный, ужасный, но меня злит именно это или то, что это произошло именно с Владой? Это действительно несправедливо, она не добродетель, но и зла на льду никому не желала. Только мне» Дайнеко выдохнула, уже не собираясь утаивать всю историю произошедшего: — Вчера мне позвонил отец Вики… **** Вероника Анатольевна сидела у себя на кухне, наконец позволив себе спокойный ужин после рабочего дня. Часы показывали ровно девять, когда телефон, лежащий на столе, внезапно зазвенел. На дисплее крупно горело: Дмитрий Лабушев — «Блять, только не ты» — первое, что пришло ей в голову, еще до того, как она коснулась экрана. Дайнеко всё же взяла трубку, постаравшись придать голосу ровность и вежливость, будто она рада его звонку. — Здравствуйте, Вероника Анатольевна. Голос Лабушева был слишком бодрым, слишком уверенным, таким бывают люди, которые уже продумали весь план диалога. — Добрый вечер, — ответила она, удерживая тщательно дружелюбие в тоне. Разговор завязался обычный, внешне вежливый, пустяковый, как это бывает в начале неприятных бесед. Он заговорил о Викиных успехах, о тренировках, о вчерашнем дне. Сказал, что они смотрели видео, как немке поставили “очень хорошую программу”, что Морошкин "умеет создавать красоту из того, чего вообще нереально что-то слепить". — «Вот почему Вика запросила видео тренировок с камер», — подумала Дайнеко. Но главного она всё равно не понимала, — «Зачем он это рассказывает мне? Кого они хотят этим похвалить? Морошкина?» Ответ прозвучал неожиданно быстро, будто Лабушев решил больше не тратить времени на вступления: — Я хочу, чтобы моя дочь катала под ABBA. Вероника Анатольевна едва заметно нахмурилась, благо, он этого не видел. — «Что? Серьёзно? Это будет странно… Два спортсмена из одного штаба, и оба под одну и ту же группу» Но в трубку она произнесла мягко: — Хорошо. Какие конкретно хотите песни? Молчание на том конце длилось меньше секунды, но показалось ей ледяным. — Вы не поняли. Голос Лабушева стал тверже и глубже, в нём появилась та деловая нота, после которой у тренеров обычно начинается мигрень. — Мы хотим конкретно программу вашей немецкой одиночницы. И тишина, что повисла после этой фразы, была такой тяжёлой. Вероника Анатольевна глубоко вдохнула, стараясь подобрать слова, но голос всё равно вышел чуть напряжённым: — Но, Дмитрий Александрович… это будет странно, если они обе будут катать одну и ту же программу. — А они и не будут, — холодно отрезал он. — Отдайте эту программу Вике, а немке поставьте что-нибудь другое. У Дайнеко внутри что-то болезненно ёкнуло. Она даже побледнела, почувствовала, как по коже прошёл ледяной разряд. Ещё вчера она видела Владу на льду: сосредоточенную, горящую, настолько увлеченную процессом, что та аж улыбалась. И улыбалась не в рамках образа, а потому что ей реально этого хотелось. Какой же она была счастливой, когда она пропускала эти яркие движения через своё тело! Когда в конце был прогон, хоть и пока сырой программы, Морошкин с Дайнеко обратили внимание, что Влада даже подпевала, несмотря на свой скудный словарный запас английского языка. — «Если сейчас у Влады забрать ABBA, она же никогда больше не придёт ко мне со своими идеями. Не хочу этому снобу отдавать программу!» — внутри кипело недовольство. Тренер всё-таки возразила: — Дмитрий Александрович, это задумка Владиславы. Музыка, идея, концепция – всё принесла она. На том конце послышался короткий смешок. Такой, от которого кровь стынет в жилах. — Ну так пусть что-то другое придумает. Или… старую оставит, какая разница. — Разница есть, — уже с заметной дрожью сказала она. — Вы сейчас хотите обокрасть Владиславу. Она отлично понимала, что ходит по тончайшему льду. Что каждое её слово несёт за собой риск. Но оставить это как есть она не могла. Через её руки хотят обокрасть спортсменку, тренирующуюся здесь уже почти 8 лет. Ответ пришёл жёсткий, как пощёчина: — Я правильно понимаю, — медленно произнёс он, — что вы, живя в России, встали на сторону иностранки, которая для нашей страны ничего не сделала? Ни медалей, ни репутации, ни помощи? — он выдержал короткую паузу, — Если вас так волнует иностранщина, может, вам будут безразличны и оценки ваших российских спортсменов на национальных стартах? У Вероники Анатольевны внутри всё обледенело. Это даже не угроза – это ультиматум. Она почувствовала, как опускается куда-то в темноту всё её сопротивление. Отдать программу Влады?.. Горящие глаза Хаас мелькали сейчас в воспоминаниях Дайнеко. Это было невыносимо. Всё равно что у голодного котёнка забрать последнюю еду. И теперь это отдать? Просто потому что отец другой спортсменки решил, что его дочь должна получить лучшее? Но выбор поставили предельно ясно: или нормальные оценки и стабильные места её российским фигуристам, но украденная программа у Влады, или Влада покажет на международной арене эту программу, подняв весь зал, но российские спортсмены на национальных стартах будут с компонентами под 60 в произвольной программе и дорожками, дай бог, хотя бы второго уровня в протоколах. Вероника Анатольевна долго молчала. Естественно, она знала, что именно она выберет, но от этого выбор легче не становился. — Хорошо. Вика катает под ABBA. **** После истории Влада просто кивнула и сказала: — Я на разминку. И продолжила бег вокруг катка, от которого она отвлеклась минут 15 назад, услышав знакомые мотивы из магнитофона Николая Юрьевича. Петя машинально проводил её взглядом, но даже он сразу почувствовал: воздух вокруг неё будто стал холоднее. Влада всегда была спокойной и меланхоличной. Но сейчас она вернулась в какое-то состояние ледяной собранности. Такую концентрацию он у неё видел на соревнованиях, когда они ещё вместе ездили. Тогда она контролировала каждое своё движение на льду, чтобы занять призовое место, и вне льда, чтобы пресса ни за что не зацепилась. Она двигалась почти механически, будто заставляя себя не думать, не чувствовать, не реагировать. Влада ушла в себя. И когда она вышла на лёд, было ясно: она снова надела броню. Обычно стоило ей ступить на ледяную поверхность, как что-то в ней слегка оттаивало. Плечи расслаблялись, движения становились свободнее. Но сегодня – ничего подобного. Каждый её шаг по льду был доведён до автоматизма: Не было ни одного лишнего жеста, ни одного естественного вздоха. Петя стоял у бортика, уже в коньках, наблюдая за ней из-под тёмных ресниц. Он медленно провёл рукой по затылку, будто пытаясь усмирить раздражение, вскипавшее снова и снова. Потому что сейчас, глядя на неё, он понимал: он злился не только на ситуацию. Он злился на то, что её обокрали. На то, что кто-то решил, что имеет на это право. На то, как легко ему это сошло с рук. И сильнее всего на то, что она это проглатывает, не кричит, не спорит, только стискивает зубы и продолжает тренировку, как ни в чем не бывало. И впервые он захотел что-то сделать, что-то сказать, как-то вмешаться. Но не знал как, не знал когда, и не знал – позволит ли она ему хотя бы приблизиться. **** На ОФП Петя сначала пытался не вмешиваться. Он сел на тренажёр, сделал пару формальных подходов, потом перешёл на пол, качал пресс, но всё время, буквально каждую секунду, краем глаза следил за ней. На льду был полнейший кошмар для неё, она изнуряла себя этими прыжками, яростно вколачивая их в лёд. В какой-то момент даже Вероника Анатольевна попросила её остановиться. Та слушалась первые 5 минут, а когда Дайнеко вновь переводила внимание на постановку Вики, Влада продолжала штамповать четверные и риттовские каскады. И, самое ужасное, это продолжилось и на ОФП. Влада работала так, будто хотела стереть себя до основания. Будто каждое движение было наказанием. Будто если она остановится – что-то в ней рухнет. Она делала прыжки с таким яростным выдохом, что было слышно через весь зал: затем сразу переходила на планку, потом на пресс, потом на отжимания. Ни секунды паузы. Ни малейшего колебания. Лицо раскраснелось, виски взмокли, дыхание сбилось, но она будто не замечала. — «Вот она, её отдушина», — подумал Петя, наблюдая, как она слишком быстро прыгает через скакалку. Гуменник сразу понял, что она выплескивает так свою злость. Сам был таким, но ещё он знал, что ни к чему хорошему это не приводит. Пока злость играет, она будет пахать как проклятая. Но стоит эмоциям утихнуть, как накатит физическая слабость. Она стояла у стены, вытирая пот со лба, но даже в этот момент не позволяла себе отдышаться, стала отрабатывать прыжки на степе. Перерыв уже настал, но Влада его в упор игнорировала, даже когда все уже стали покидать зал. Гуменник тоже собирался уйти, как заметил, что она не планирует. Он не выдержал. Петя направился в её сторону. И, только оказавшись в двух шагах, он понял, насколько она напряжена: от неё словно шло статическое электричество, воздух звенел. — Ты собираешься себя убить? Влада даже не посмотрела. Она была без наушников и, очевидно, слышала Петю. Когда она приземлилась на пол, он надавил на её плечи, чтобы она не могла прыгнуть вновь и ногой отбросил степ так, чтобы он оказался за его ногами. — Эй! — рыкнула она, пытаясь освободиться из хватки. — Перерыв. — Не мешай, — ровно ответила она. — Перерыв. Ты уже краснее помидора. Хватит строить из себя Терминатора. Она сузила глаза: — Верни. — Нет. — Петя. — Нет. Они стояли так секунд 20. Её дыхание было рваным, на шее пульс бился слишком активно, взгляд прожигал… Но она всё равно не шагнула ближе, не попыталась вернуть степ. Силы были, конечно. Просто… что-то внутри удержало. Он убрал руки с её плеч, понимая, что та чуть успокоилась. — Хватит, — мягче повторил он. — Ты так себя угробишь. Завтра утром будешь мертвая. Влада отвела взгляд на мгновение, но этого хватило, чтобы увидеть: злость уходит вглубь, превращается не в огонь, а во что-то вязкое и неприятное. Печаль. — Тебя никто не заставляет, чтобы ты так пахала, — сказал он ещё мягче. Она стиснула зубы. — Мне нужно работать. — Тебе нужно дышать. Влада снова предприняла попытку продолжить тренировку, поэтому постаралась зайти за Петю и вернуть степ. Петя негромко, почти лениво, бросил: — Потолок подтекает? Она на автомате подняла голову: её взгляд метнулся вверх, в ту самую белёсую плитку потолка, где, конечно же, ничего не текло. В этот короткий миг, воспользовавшись моментом, Петя действовал так быстро, будто всё это давно просчитал. Он шагнул ближе, обхватил её под колени и за спину, одним рывком поднимая на руки, но не оставляя времени даже возмутиться. Влада оказалась перекинута через его плечо. — Еблан! — возмутилась Влада, но голос вышел скорее ошарашенным, чем сердитым: мышцы, забитые после безумных кругов ОФП, даже не позволили ей толком вырваться. Он же, будто не слыша её протеста, уверенно удерживал её одной рукой, другой придерживая за бедро, чтобы она не соскользнула. Его шаг был ровным, каким бывает у человека, привыкшего таскать тяжести и при этом не терять равновесие. Она ударила его кулаком в плечо, совершенно не сильно, просто чтобы обозначить протест. Но даже этот жест вышел мягким, как будто силы окончательно оставили её. — Отпусти! — Ща, — совершенно без спешки ответил он, — Когда донесу. Он уверенно пересёк зал, направляясь в дальний угол, где стояли лавки и стоял большой кулер с водой. Каждый его шаг отдавался у неё в груди вибрацией, а сама ситуация казалась такой абсурдной, что она даже перестала ругаться, просто лежала на его плече, слыша, как ровно и спокойно он дышит. — «Я тебе не мешок с картошкой!» И только когда они оказались вдали от железа и тяжёлых блинов, Петя аккуратно опустил её на ноги. Но руки убрал не сразу, убедившись, что она стоит уверенно и не собирается заваливаться. Ну или хотя бы будет заваливаться в сторону лавки. — Жива? — спросил он, глядя прямо в глаза. И только тогда до неё дошло, насколько она действительно вымотана. Влада рухнула на скамью. Усталость дала о себе знать, когда негативные эмоции на Вику ушли. Колени дрожали от уровня интенсивности тренировок, который она сама себе задала. Сидя на скамье, Влада только сейчас по-настоящему ощутила своё тело, будто до этого она жила в каком-то яростном, механическом трансе, который держал её в движении, пока злость гнала вперёд. Стоило остановиться, хотя бы на секунду, и всё накрыло разом. В этот момент она впервые посмотрела прямо ему в глаза. И на долю секунды Петя увидел под её маской, которую она надевала в попытки скрыть эмоции, боль. Такую, в которой она бы не созналась даже под пытками. — Не смей меня жалеть. Петя медленно кивнул и сел рядом с ней, положив ей на плечи руки. Дрожащими руками она постаралась скинуть его ладони, но вышло паршиво: собственные руки не слушались, в прочем, как и всё тело. Гуменник не удержался от привычной колкости: — Вот скажи, ты с Аней также общаешься? — Нет. — А почему тогда со мной так общаешься? — Аня моя подруга, а ты… — и тут Хаас зависла. Кто он ей? Явно не друг, но уже не враг. Коллега по льду? Гуменник хоть и понимал примерную направленность её ответа, тем не менее, хотел услышать его. — И кто я тебе? — Не друг. А что ты хотел услышать? — Любовник. Влада поперхнулась воздухом от такого ответа, а Петя широко заулыбался, довольный своей попыткой чуть расшатать девушку. Та возмутилась: — Ты адекватный?! — А ты? По-твоему, это нормально выкладываться настолько сильно на тренировках? Он протянул ей бутылку воды, которая здесь была оставлена, вроде, Угожаевым. Она была полностью наполнена и Пете было интересно, насколько легко у неё будет в руке лежать эта полутора литровая бутылка. Как Гуменник и ожидал, как только она её попыталась взять, та выскользнула из рук: её тело до сих пор её не слушалось. — О чем я и говорил. Он поднялся и подошел к кулеру, налил стаканчик и поднёс сам к губам Влады. Та взглянула с укором, слишком в унизительном положении она оказалась, но воду приняла. Сделала несколько глотков, после чего мотнула головой. — Благодарю. Пётр кивнул, и следующие несколько минут он слушал её тяжелые вздохи в попытке вернуть дыхание в норму. Когда она пришла в себя, он спросил: — Как ты? Максимально банальный вопрос, но с ним можно было и дальше развить диалог. Это единственное, что можно было сейчас развить, потому что Влада, постоянно держась особняком по неведомым ему причинам, явно отставала в развитии. За эту шутку, возможно, он бы от неё получил в глаз, как тогда, в Москве. Вместо язвительного ответа Влада неопределенно пожала плечами, сама не понимая своё состояние. Не имея цели достучаться до девушки, он просто озвучил свои мысли: — Знаешь, что я думаю? Что если ты будешь себя так выжигать на тренировках, потом от тебя уже ничего не останется. И бороться будет не за что. И ни одна программа тебе не будет нужна. Никакого ответа он от неё не ждал. Тем более устного. Так и вышло, она лишь кивнула на его слова, но Гуменник обратил внимание, что это не был кивок в стиле "я тебя услышала, только отъебись". Хаас действительно обдумывала его слова, и этим наклоном головы он надеялся, что девушка выразила согласие. Петя, наблюдая за тем, как она сидит и взглядом сверлит дыру в стене, вдруг почувствовал, что ей нужен отдых не с видом на спортивный инвентарь. Он просто протянул руку и коснулся её плеча. — Пойдём. Она едва подняла взгляд, и он увидел, что зрачки всё ещё напряжены, будто в них до сих пор отражается тот ледяной ком ярости, который держал её на ногах весь день. Но она не сопротивлялась. Петя осторожно помог ей встать, и только тогда почувствовал, как она слегка качнулась, будто тело не сразу вспомнило, что такое равновесие. Он незаметно подставил ладонь к её спине, удерживая, и сказал почти шёпотом: — Осторожно, не спеши. Влада ничего не ответила, но шагнула рядом с ним. Они прошли через пустой коридор, освещённый холодными лампами. Петя шагал медленно, специально подстраиваясь под неё, будто боялся, что, если ускорится, она сорвётся с места и снова побежит вперёд, прямо в свой привычный, саморазрушительный режим. А она могла. Завтра утром тело бы спасибо не сказало, оно бы послало её нахуй. Он открыл дверь в комнату отдыха, пропустил её внутрь и сразу направил к дивану. — Сядь. Она опустилась на мягкую обивку, словно мышцы в этот момент наконец отключились. Спина утонула в подушке, плечи дрогнули, невольно расслабляясь, а дыхание всё ещё было тяжёлым, но теперь хотя бы не таким рваным. Петя, не теряя ни секунды, подошёл к небольшой кухонной стойке в углу. Он быстро включил чайник, привычным движением взял пакетик greenfield и положил в её кружку. Он знал, что девушка больше предпочитает заварные чаи, а не пакетики, но и у него не отель пять звёзд. Гуменник не знал пропорций её любимого чая и боялся просто напросто приготовить ей чифир. Чайник загудел, и Петя залил ее кружку кипятком, смотря, как вода темнеет, думал: — «Чего-то не хватает…» Петя открыл верхнюю полку, где хранил иногда свои шоколадные батончики. Он поставил перед ней кружку и баунти. Сам же сел рядом, и Влада что-то сказала очень тихо, он, если честно, даже не разобрал. — Пей, — мягче, чем он вообще считал себя способным говорить. Сидел рядом и смотрел в дверь, готовый встать на защиту, если ворвётся кто-то, способный нарушить её покой. Опираясь затылком о мягкую спинку дивана, она, кажется, впервые за всё утро позволила себе просто выдохнуть. Чай грел ладони, будто возвращая в неё хоть немного тепла, которое выжгла тренировка и вся эта токсичная беспомощность. Но мысли. Мысли создавали этот бесконечный, внутренний шум в голове. Петя… Она не хотела думать о нём. Не хотела снова прокручивать то, как он неожиданно заступился за неё перед тренером из-за отданной программы. Не хотела вспоминать, как он сверкнул глазами, впервые за 8 лет не на неё, а за неё. Не хотела даже признавать самой себе, что это… задело. Задело её душу. До сих пор в ушах звенело. Петя тогда стоял возле неё, напрягшись всем телом, словно его не просто разозлило решение, а оскорбило. И Влада до сих пор не понимала: почему? Неужели… неужели ему правда плевать было, что Вика катает под ABBA? И зацепило именно то, что эту программу забрали у Влады? — Вла, когда ты до последнего пытаешься сделать вид, что с тобой всё окей. Это… раздражает, — резко подал голос он. Она прищурилась: — Кого? — Да всех. Николая Юрьевича, Веронику Анатольевну, Аню, наверное… — себя он в этот список не записал, не надо лишних вопросов, — Знаешь, смотреть, как спортсмен себя загоняет – удовольствие такое себе. Хаас уловила эту заминку и пыталась понять, он вспоминал ещё людей из её окружения или хотел назвать и себя? Если второй вариант, то почему это его раздражает? Они никто и судьбы друг друга их явно не должны волновать. Но даже если раздражает. — «Почему он вообще переживает?» Мозг не находил ответа. Логика рушилась. Петя, который мог на неё сорваться, мог обозвать долбоёбкой, пришибленной, умственно отсталой, постоянно спорил, вот так просто остался в зале с ней, чтобы она не мучила себя упражнениями, а сейчас приготовил чай и угощает шоколадным батончиком. С чего вдруг? Она поймала себя на том, что держит кружку крепче, чем нужно, будто чай способен удержать её от какого-то внутреннего падения. — Ты тогда… — она замялась, но всё же выдохнула, — зачем сказал про реквием? Петя чуть опустил голову, пальцами потер переносицу, как будто не хотел отвечать слишком быстро или слишком прямолинейно. — Как это "зачем"? — пробормотал он. — Богатенький папочка украл твою программу. И это пиздец. Он говорил это буднично, будто каждый день ради неё высказывает недовольство тренеру. — Ты вообще ненормальный, — тихо пробурчала она, словно пытаясь спрятать растерянность за привычную колкость. — Мне не нужна защита. — Да, не нужна, — легко согласился он, — но если я вижу, что на моих глазах творят дичь, я не буду молчать. У тебя тогда не было права возразить. И да, — он посмотрел прямо, — это касается и тебя тоже. Хочешь ты или нет, но мы вместе в одном штабе, и я не могу молчать, когда моего товарища по льду обворовали. Её дыхание на секунду сбилось. — «Почему он так говорит?.. Почему он так смотрит?..» Петя поднялся, но не отдалился, просто сел чуть иначе, упершись ладонями в колени и наклонившись вперёд. — Ну вот видишь, прервала свою адовую тренировку. Может, признаешь, что это полнейший ужас? Она фыркнула. — Не дождёшься. — Уже дождался. Ты же сидишь тут и пьёшь чай, а не делаешь планку в зале. И Влада вдруг ощутила, как тишина вокруг становится мягкой. Уже не напряженной. Уже не давящей. И как странно, как чертовски странно было чувствовать, что именно он, а точнее его голос, его раздражающая уверенность, его взгляд, не усугубляли боль, а снимали её. Хотя она искренне не могла понять: почему именно он? Петя уловил эту микроскопическую, почти болезненную улыбку, такую хрупкую, будто она могла рассыпаться от любого резкого слова. Она появилась и исчезла за долю секунды, но он успел увидеть её, сохранить внутри, будто маленькую, упрямую искру тепла посреди этого мрака со злоебучими Лабушевыми. Влада снова опустила взгляд, будто испугавшись собственной реакции, но тепло от его слов, и, хуже всего, от его ярости в её защиту, никуда не делось. Оно неуместно тлело где-то в груди, мешая ей дышать ровно. Не имеет он права так влиять… не имеет. Они сидели долго. Чай уже остыл, но кружки остались в руках, словно обеим сторонам было нужно хоть что-то держать, чтобы не сорваться в разговор, который никто из них не был готов начать. Петя иногда украдкой наблюдал за ней, как она сидит, чуть согнувшись, будто защищая сердце плечами, как иногда медленно, почти задумчиво, проводит пальцем по краю кружки, как ресницы дрожат, когда она уходит в мысли, настолько глубокие, что он даже не пытался их угадать. Её янтарные глаза больше не были ледяными, они были усталыми от всего произошедшего. В них стояла та самая тихая обида, от которой у него внутри что-то неприятно тянулось. Он рассматривал её так, будто заново знакомился. Будто пытался понять: где там заканчивается её ебанутость и начинается человек, который способен так гореть идеей, так стараться, так драться за каждое движение… и так тихо терпеть несправедливость. Но с другой стороны, он это уважал в ней. Она молчала не потому, что была терпилой, а потому что понимала, что вины тренеров в этом нет, и она ничего не сделает. А если и попробует наехать на Вику, то её папаша обязательно предпримет какие-нибудь меры. Иногда их взгляды случайно пересекались. Она сразу отводила глаза, будто боялась, что он увидит слишком много. А он не торопился отворачиваться, задерживаясь в этом мгновении чуть дольше дозволенного. В один момент Влада чуть опустила голову ему на плечо, неосознанно, всего на секунду, когда глаза на миг прикрылись от усталости. Петя затаил дыхание. Но она тут же выпрямилась, словно обожглась. — Я… — она хрипло прочистила горло, — в ахере. Но он не стал ни улыбаться, ни отпускать колкостей. Только кивнул: — Да. Я вижу. Тишина, что была между ними, не была неловкой или напряженной. Она была правильной. И Петя подумал вдруг, контролируя себя, чтобы не произнести случайно это вслух. — «Если бы она знала, как мне нравится, когда она перестаёт быть камнем… хотя бы на минуту…» Она украдкой смотрела на него: на то, как он, полусидя-полулёжа, чуть ссутулившись, держал свою кружку, на то, как тёмная прядь то и дело падала на глаза, и он раздражённо сдувал её, на то, как он будто ничего не делал, а всё равно её успокаивал одним своим присутствием. И думала, не без удивления, как странно он влияет на неё. Раньше она была уверена, что Петя раздражает её лишь потому, что он слишком самовлюбленный и самоуверенный, ещё и носит на публике маску интеллигента. Хотя тот урывался с шуток про говно. Но сегодня… сегодня он, может, и сам этого не осознавая, оказал ей колоссальную поддержку. Вывел из безумного ритма тренировок, отвёл сюда, сделал чай, угостил шоколадкой. Он сделал ей почти больно, но в хорошем смысле, разрывая напряжение, которое она тащила в груди. — «Почему же рядом с ним всё кажется… легче?» — думала она, глядя, как он лениво размешивает чай, будто не замечая, что она вот уже добрые пять минут не сводит с него взгляда. Петя наконец уловил это ощущение кожей. Он слегка повернул голову, поймал её прямой и уже спокойный взор, который ему еще и показался задумчивым, как будто она рассматривала что-то внутри него, а не снаружи. Он нахмурился, наклонил голову: — Ты чё на меня так смотришь? Влада, не мигая, продолжила смотреть. Ещё секунд десять она точно не отводила глаз, взвешивая, стоит ли говорить вслух. А потом абсолютно спокойно, даже без тени смущения, произнесла: — Знаешь… когда ты не ведёшь себя как еблан… — она чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к себе, — ты сносный. И красивый. И всё произошло одновременно: Петя дёрнулся, закашлялся, поперхнувшись своим чаем, сделал рывок подбородком вверх, пытаясь не расплескать напиток, но всё равно чуть не уронил кружку. Глаза округлились так, будто он в этот момент увидел не её, а конец света. — Кх… Что?! — он, кажется, пытался и дышать, и говорить, и не умереть одновременно. Петя пару раз резко моргнул, выдохнул, снова закашлялся и, наконец, вернул себе способность мыслить. А Влада сидела, даже не пытаясь скрыть лёгкую, едва заметную, но абсолютно искреннюю улыбку уголками губ. — Ты… ты это сейчас серьёзно? — выдавил Петя, пытаясь понять, смеётся она или нет. Но она продолжала смотреть спокойно и даже мягко, и от этого у него перехватило дыхание сильнее, чем от чая. Петя всё ещё кашлял, вытирая губы тыльной стороной ладони, будто пытаясь вернуть себе достоинство, которое только что выпало из рук вместе с почти пролитым чаем. Он выглядел настолько ошарашенным, что любой другой на месте Влады, возможно, рассмеялся бы. Но она лишь чуть наклонила голову, наблюдая за ним с каким-то странным, тихим вниманием, почти… теплом? Хотя сама бы не призналась. Его растерянность была такой искренней, что даже её привычная колючесть на мгновение приглушилась. Он поднял на неё глаза, влажные от кашля, и прохрипел: — И что это значит? Она не моргнула. — Пей чай молча, — снисходительно сказала она. Он открыл рот, будто собирался возразить, но потом закрыл его, слишком неуверенный, чтобы снова рисковать поперхнуться не только чаем, но и собственной смелостью. Сейчас ещё скажет ему "круто сидим, пососёмся?" и тогда он вообще выскочит из комнаты. Он уставился в кружку, словно та могла подсказать, что делать дальше. А Влада, отпив свой теперь уже почти остывший чай, снова позволила себе взглянуть на него, но уже глубже. Так, как не смотрела ни на кого давно. Её мысли текли медленно, но тягуче, почти болезненно: — «Странный он. Бестолковый временами, хотя я бы его не назвала тупым. Шутит всрато… И душевный. Может, именно этого мне не хватало в Матиасе?» Почему она стала думать про своего бывшего в этот момент, она не поняла. — «Сравнивать бесполезно, с Матом у меня были отношения, а Петя… Просто Петя, мне с ним не спать». Хаас неожиданно поймала себя на том, что это действительно приятно, когда о тебе заботятся. Просто от него такое было непривычно. — «Он искренний. Противный, но искренний. И добрый. Честный. С ним спокойнее». Петя всё ещё сидел молча, как она и велела, но украдкой поглядывал на неё, будто проверял, не пошутит ли она, не усмехнётся ли, не скажет ли, что это была просто провокация и она хотела его смутить. Но она не смеялась. Сидела рядом слишком тихая, собранная, странно мягкая, как бывает только после сильной боли и чьей-то неожиданной поддержки. И Петя впервые за долгое время не пытался говорить, не пытался шутить, не пытался пояснять свои реакции, просто сидел и наслаждался умиротворением. Влада поднялась с дивана, будто заново училась чувствовать ноги после такой бесконечной ОФП. Кружка в её руках была почти холодной, остывший чай уже не доставлял такое удовольствие, но она всё равно держала его аккуратно, словно не хотела оставлять следов слишком резких движений. Она шагнула к раковине, открыла воду, и тёплая струя тут же смыла остатки чая. Она собиралась просто поставить кружку сушиться, и только тогда увидела за чайником зелёный контейнер. Влада ещё не успела подумать чей он, когда дверь приоткрылась, и в комнату влетела Лабушева, не глядя ни на кого, сразу к холодильнику. Пластиковые полки звякнули от её торопливых движений, и Вика, согнувшись пополам, начала активно что-то искать. Вика спросила, не отрывая головы от холодильника: — Вы не видели мой салат? Он в зелёном контейнере. Влада с абсолютным спокойствием поднесла контейнер к мусорному ведру, нажала ногой на педаль, крышка мягко открылась, и он тихо исчез внутри пакета. Крышка закрылась так же бесшумно. — Нет, — ответила Хаас. Петя, сидящий на диване, всё это видел. Видел её тонкое движение запястья, её максимально невинное выражение лица. Он прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Вика ещё минуту шумно шарила по холодильнику, возмущённо выдохнула, закрыла дверцу и, бормоча что-то про "кто-то точно съел" и "ненавижу людей", вышла. Он сидел, прислонившись к спинке дивана, и смотрел на неё с такой широкой, искренней улыбкой, как будто увидел лучшее представление за всю неделю. — Что? — спросила она с привычной резкой интонацией, слегка вскинув подбородок. Петя покачал головой, улыбка стала мягче и теплее: — Ты… просто ты. **** Настал последний лёд. Влада пережила свой собственный шторм и теперь двигалась по инерции, выровняв дыхание и темп. Петя, сам того не осознавая, стал для неё якорем: рядом с ним внутренняя злость не исчезала, но переставала жечь изнутри, становясь чем-то управляемым, чем-то, что можно направить в нужное русло. Можно было найти эту тонкую грань, чтобы злость способствовала качеству тренировки, но не сжигала изнутри. Поэтому на СФП она уже не убивала себя до тошноты, как было на первом льду и ОФП. На хореографии тело снова стало отзывчивым: движения будто вспомнили собственную логику, мышцы перестали трястись от перенапряжения. Она двигалась чисто, плавно, без привычной злости. И Дайнеко, наблюдая со стороны, впервые за день перестала морщиться. Но стоило выйти на последний лёд, и всё началось заново. ABBA звучала вдалеке, будто нарочно громче обычного. Эти солнечные, лёгкие, слишком жизнерадостные мелодии давили на виски, на грудь, на всё то больное место, где ещё хранился образ программы, которую у неё отобрали. Иногда Вика проезжала мимо неё и одаривала той самой улыбкой, будто издеваясь. Но что волновало Петю, так это посыл некоторых движений Лабушевой. Он помнил, что у Влады было это гарцующее движение, где она пренебрежительно машет ладонью на воображаемую публику. И Вика сейчас делала это же движение, проезжая мимо немки. И ему было интересно: это просто элемент или она за ним несла посыл показать превосходство над Владой? Девушка уже прыгала не так агрессивно, как на первом льду. Бесконечные ультра-си, которые были утром, сейчас больше сменились тройными. Музыка этой легендарной группы сильно давила, но, тем не менее, у Хаас была цель: откатать сейчас свою произвольную. Да, без музыки трудно, тем не менее, она постарается вспомнить телом программу и уложиться во время. Была мысль откатать с тройными, чтобы просто пока почувствовать программу и накатать её. Но она сразу отмела это, внутренне сказав самой себе: — «Давай ещё с двойными откатай, бестолочь». Она выехала на стартовую позицию и на мгновение закрыла глаза, позволяя тревожному ритму захватить её целиком. И когда подняла веки, лицо у неё было другим, сосредоточенным, будто маска опустилась. И было видно: тело помнило. Гораздо лучше, чем она сама ожидала. Первый четверной сальхов вышел хорошим, мог даже претендовать на положительное goe. Комбинация из четверного риттбергера и двойного акселя тоже вышла хорошо. Затем связки, вращение и заход на второй четверной риттбергер. Тут она боялась больше всего. Между двумя риттами у нее стояла очень активная связка, с тревожными вскидываниями рук, из-за чего заход получался всегда смазанным. На долю секунды она собрала корпус идеально, но угол на отталкивании ушёл чуть в сторону, и приземление получилось в степ-аут. Но она не сорвалась. Просто рванула дальше, стараясь хореографией заглушить эту ошибку на прыжке. Во второй половине она уже дышала тяжело. И когда наступил последний прыжок, сольный тройной лутц, Влада замедлила ход, проезжая мимо борта. Она всегда так делала перед последним прыжком: проверяла, чиста ли траектория, нет ли никого, кто может внезапно оказаться на линии захода. Это был почти ритуал – пробежаться коротким взглядом по диагонали. — «Никого». Она вдохнула, перевела вес, готовясь к разгону… Она вошла в заход на лутц уверенно, на правильном внешнем ребре. Собрала плечи, и в тот же миг, когда зубец правого конька вошёл в лёд, отталкивание получилось точным. В воздухе она сложилась мгновенно: руки сложены, корпус стабилен. Положение было идеальным настолько, что в долю секунды она даже позволила себе роскошь – отметить это. Запас высоты был хорошим, прыжок будет докручен, это очевидно. На втором обороте она почти почувствовала, как ноги сами нащупывают траекторию выезда, и где-то на краю сознания уже возникла ассоциация: тревожная скрипка в её голове, тот самый момент, когда после удавшегося прыжка нужно было перейти к хореографической последовательности. Она уже видела, как ребро мягко скользит в сторону. План сложился. Но этот её план был абсолютно напрасен. Приземление почти удалось, была микроскопическая щель между воздухом и льдом. И именно в эту щель, в этот крошечный миг, когда она уже почти касалась льда лезвием, кто-то прорезал пространство сбоку. Потом – удар. Не толчок, не касание, а именно удар, влетевший в неё на всей скорости, сбоку, резко, так что её тело скрутило, будто игрушечную фигурку. Так обычно врезаются друг в друга хоккеисты. Но вот незадача, они в защитной экипировке, а Влада лишь в тёплой кофте и штанах. Такое ещё бывает при сорванном элементе у спортсмена, когда он жестко отлетает в другую сторону. Кто-то гораздо легче, мельче, ниже ростом, чем она сама, врезался в неё без малейшего шанса остановиться. Перед глазами возникла белая вспышка, и в следующую секунду её спина встретилась с жёсткой, ледяной поверхностью. Но не это было самым страшным. Удар головой о лёд раздался глухим, страшным стуком внутри черепа. Такой звук, который не слышат окружающие – слышит только тот, кто ударился. Сильнейшая боль пронзила затылок. Она хотела вдохнуть, но воздух не слушался. И прежде чем сознание погасло полностью, она почувствовала и, к сожалению, увидела, как лезвие чужого конька пробивает ногу, глубоко впиваясь в плоть, а штанина вокруг пробитого места становится влажной от крови. Вот тебе и реквием.