Тройной флип + тройной конфликт

Влада приходила в себя слишком медленно. Глаза не были к такому готовы и, лишь слегка приоткрывшись, сразу же закрылись обратно. Слишком яркий, слишком белый цвет был неприятен.  Затем последовал резкий запах хлорки, стерильности, и чего-то металлического. И только затем – боль. Сначала она не понимала, где именно болит, ощущение было настолько тотальным, что казалось, болит вообще всё тело сразу, будто по нему прошлись катком, оставив ровный, тупой гул. Но сделав слабое, непроизвольное, едва заметное движение, сразу выстрелило острейшей, нечеловеческой болью в правой ноге, такой яркой, что она всхлипнула, не до конца даже осознав, что звук сорвался с её губ. Нога будто горела. Не пульсировала, именно горела, как будто внутри под кожу залили раскалённый металл. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух рвался неровно, дрожал в грудной клетке, а голова, наполненная свинцом, медленно отзывалась глухим гудением. Она не могла различить, что это и от чего боль. Хаас вообще не понимала, почему она испытывает это.  — «Где я?» Влада предприняла ещё одну попытку открыть глаза, намереваясь хотя бы понять, где она. По ощущениям прошло две минуты, как она старалась привыкнуть к этой яркости. Вокруг белые стены, белые шторы на окне, белый потолок. А тело вообще не отзывается, отказываясь слушать   Она осторожно повернула голову, боясь, что резкое движение снова вызовет вспышку боли.  — «Я в дурке и меня связали?»  Влада моргнула, пытаясь собрать мир в цельную картину. — «Больница. Значит… произошёл какой-то пиздец.» Но какой? Она попыталась ухватиться за воспоминания, которые были до этого болезненного пробуждения. С трудом, словно вслепую перебирая неясные обрывки памяти, она цеплялась за ускользающие картинки. Помнила украденную программу, как пахала весь день. Как вколачивала в лёд эти четверные и тройные аксели, лишь бы заглушить душевную боль. И помнила Петю. На этих мыслях она зависла. Вместо того, чтобы строить линию событий и понять происходящее, она позволила своему мозговому штурму успокоиться и погрузиться не в самые важные воспоминания. Но приятные. Она помнила, как он заступился за неё. Помнила, как он закинул ее на плечо, чтобы она не продолжала изводить себя. Как заваривал чай и успокаивал её в комнате отдыха.  — «Не туда ушла, идиотина». По цепочке событий она дошла до последнего льда. У голове мгновенно стали играть биты ABBA. Любимая группа, но… Било по сердцу, что не её тело пропускало через себя эти песни.  "Реквием по мечте". Она вкатывала программу. Прогнала в голове прыжки, связки, вращения. Последним прыжком был высоченный тройной лутц, с зубца, с идеального внешнего ребра, который обязан был быть докручен. А дальше… Она нахмурилась, пытаясь уцепиться за самый важный момент, но память ускользала. Музыки не было, она катала без музыки, точно. Думала о хорео-переходе, да. Пустой лёд, она проверяла траекторию, помнит, как смотрела, чтобы никого рядом не было. Не было же никого? Что-то мелькнуло перед глазами.  И вспышка. Резкая, от которой сейчас будто скулу сводит. Она зажмурилась, Хаас вспомнила звук удара чужого тела в неё. И это беспощадное лезвие, пробивающее плоть её ноги. Потом падение. И удар головой об лёд, после которого мир сразу погас, но перед этим вспышка боли в правой ноге чуть ли не парализовала её.  Она вернулась в настоящее. Влада резко втянула воздух, и боль снова полоснула голень, будто ножом. Теперь было понимание, что именно она тут делает. — «Но как давно это было?»  Снова глубоко вдохнула, хоть и даже это простое действие получалось с трудом. Попробовала повернуть голову, осторожно, миллиметр за миллиметром.  — «С каких пор моя бошка тонну весит…» Влада всё равно упрямо попыталась повернуться чуть сильнее, чтобы понять, хоть примерно, что находится вокруг неё, и мир сразу закружился, угрожая перевернуться. Она зашипела, будто обожглась, сжала пальцами простынь и тихо, почти беззвучно, пробормотала под нос резкое немецкое ругательство, сорвавшееся автоматически.  Реакция последовала мгновенно. Сбоку раздался резкий шорох, затем звук двух стульев, отодвигающихся одновременно. Силуэты поднялись, проявляясь сквозь полусонную мутность зрения, как фигуры из тумана. Первой она различила темные волосы Ани Фроловой, лицо было взволнованным, глаза огромные, будто она все эти часы сидела, не мигая. А рядом – Петя.  В полный рост, в той же очень странной футболке, в которой он приходил на каток.  — «Ага, та же нефорская хуйня, что и утром, значит, еще тот же день».  Его зелёные глаза смотрели на её лицо, а во взгляде была такая смесь тревоги и облегчения, что у Влады что-то внутри болезненно дрогнуло. Он шагнул ближе, всматриваясь, будто боялся, что она снова отключится. Аня уже импульсивно дернулась вперёд. Естественно она не собиралась её трогать, заваливать вопросами. Но даже ее порывистый шаг Петя интерпретировал совершенно по другому: его широкая ладонь легла Ане на плечо. Он не давил, просто удерживал её на месте, сжимая ровно настолько, чтобы передать смысл: "Стой. Не трогай её" Аня обернулась на него, уже открывая рот, чтобы возмутиться, спросить, что он вообще делает, но встретилась с его сосредоточенным и жестким взглядом. Конечно хотелось оправдаться, что она не дура и не повиснет на её шее. Но это желание пропало. Вместо него она почувствовала какой-то подозрение.  — «Так беспокоится о ней. Хотя только недавно хуями друг друга крыли».  Он одними глазами дал понять: Влада только что пришла в себя. Слишком рано. Слишком хрупко. Одно лишнее слово, и она снова провалится. Аня почти сразу всё поняла. Её плечо под его рукой расслабилось, и она чуть отступила назад, прикусив губу. Осторожно, будто шагала по льду после плохого падения. — «Защищает Владу от меня?! Интересный сюжетный поворот». Петя медленно убрал руку и сделал шаг к Владе. Не торопясь, будто каждое движение могло оказаться слишком громким. Он смотрел на неё так, словно боялся спугнуть это хрупкое состояние между провалом и ясностью, в котором она сейчас находилась. Влада наблюдала за ним сквозь пелену тумана и боли. И в этом тумане почему-то именно Пётр выделялся чётче всех, а всё остальное в мире было размазано акварелью, в то время как он состоял из ярких штрихов.  Он чуть наклонился вперёд, но не приблизился вплотную, оставил сантиметры пространства, боясь причинить боль даже воздухом. — Не дёргайся, всё хорошо.  Его голос был ровным, но в самых низких нотах вибрировало скрытое напряжение, он явно повторял себе эти же слова на протяжении уже нескольких часов, пока она была без сознания: "всё нормально, всё уже сделали". Но только теперь это стало правдой. Аня осторожно опустилась обратно на стул, но не ближе, чем позволил Петин жест.  — «Щас ногу поставлю неправильно и он подумает, что я покушаюсь на спокойствие и благополучие его няшечки-вкусняшечки».  Тем не менее, она чувствовала облегчение, что, несмотря на странности с его стороны и отсутствия этой язвительной нотки, он не собирался её тормошить и беспокоить.  Влада вгляделась в обоих, сначала в Аню, потом в Петю, и только сейчас до неё окончательно дошло, что они, похоже, были здесь всё это время. Что они ждали, пока она проснется. Что не ушли после врачей, не ушли, хотя тут явно прошло больше 4 часов.  Мысли путались, но одна всплыла яснее остальных: — «Они переживали. Жаль, что повод увидеться с Аней… такой скверный».  И от этой мысли, непрошенной и странной, что-то болезненно сжалось в груди, не от боли в ноге, а от чего-то другого, куда более тонкого и уязвимого. — «Аня точно поседеет со мной».  Влада попыталась сглотнуть, но горло было сухим, будто она целый день дышала пылью. Губы еле разлепились, и голос сорвался хриплым шепотом: — Воды… Аня сразу дёрнулась к своей сумку, достала бутылку и протянула Пете. Специально для неё они купили детские бутылочки с пластиковой соской, чтобы Владе было удобнее пить.  Движения у него были неуклюже-осторожными. Волновался как будто он сейчас её не поить будет, а какую-то операцию проводить. Одну руку он положил ей аккуратно под лопатки, чтоб помочь ей чуть приподняться и попить.  Фролова готова была поклясться, что в тот момент Петя сам затаил дыхание и весь покраснел от напряжения. Боялся причинить ей боль, слишком жестко приподнять рукой, или что сейчас будет неправильно держать бутылку и у Влады случится паническая атака только от его присутствия  Сквозь её халат он чувствовал пальцами насколько горячая её спина.  — «Сука, она же горит».  Он едва удержался, чтобы не посмотреть по сторонам в поисках градусника или кнопки вызова врача. Влада буквально пылает, будто ей под кожу спрятали кипятильник.  — «Температура повышенная? Наверное это нормально. Ну она там кровь потеряла, боль, стресс… Бля. А вдруг не нормально?» Он в панике чуть сильнее прижал её к себе, будто этим мог стабилизировать всю её физиологию. Влада, никак не замечая его внутреннего коллапса, взяла бутылку обеими руками, но пальцы дрожали, и Петя без слов прикоснулся к её ладоням, удерживая бутылку вместе с ней. Медленно, маленькими глотками, она начала пить. С каждым глотком её горло дрожало, а дыхание становилось глубже. Аня смотрела на них, сжав губы.  — «И куда ж делась вся вражда?»  Подруга ей неоднократно рассказывала об их общении. И с каждым разом оскорблений и нецензурной лексики становилось всё меньше и меньше. Аня даже неоднократно пыталась выяснить такое резкое изменение. Влада же всегда говорила, что просто он прекратил выёбываться. Хотя явно было что-то ещё… — «Вла, ты как сделаешь своё ебало кирпичом, так ничего непонятно». Петя же смотрел только на Владу, на то, как она пьёт, как дрожит её нижняя губа, как медленно дергается горло. И чем дольше держал её, тем сильнее кувыркались мысли: — «Горячая… живая… слава богу. Она вообще понимает, где она?..» Но вслух он не сказал ничего, только чуть крепче поддержал её спину и бутылку, позволяя ей сделать ещё один глоток, уже более уверенный. Когда Влада отстранилась от бутылки, дыхание у неё всё ещё было сбивчивым, но в глазах появился хоть какой-то фокус. Она уткнулась затылком в подушку, пытаясь поймать ориентацию в пространстве, но Петина рука, оставшаяся у неё под лопатками, мешала ей полностью опуститься назад. Он понял это не сразу, слишком был занят тем, чтобы отслеживать её состояние, каждую тень на лице, каждое движение ресниц. Но когда заметил, поспешно убрал ладонь, будто обжёгся. — Извини, — хрипло выдохнул он, хотя сам не понимал, за что именно. За то, что слишком крепко держал? Или не держал правильным образом? Или за то, что вообще не отходил от её кровати уже несколько часов? Аня решила всё таки подойти к ней поближе. Это же её подруга, черт возьми.  — Ты как? — тихо спросила она. Влада не ответила сразу. Она провела языком по пересохшим губам, моргнула несколько раз, словно развеивая пелену, и попыталась вдохнуть глубже. Она приподняла руку, не с первого раза и неопределённо помахала ладонью, показывая, мол "зато жива" Петя внимательно следил. — «Она бледная или мне кажется? Хотя она всегда такая. Но сейчас как будто ещё светлее… Чёрт, может это от крови? Она же много потеряла. Или давление упало. Или ещё что-то… Влада, слетай на море, позагорай, умоляю» Он глотнул, с трудом заставив себя не тянуться к кнопке вызова врача. И ровно в этот момент Влада повернула голову к нему. Очень медленно. Стараясь не дергать шеей. Лицо у неё было измученное, но взгляд, яснее, чем он ждал. — Как долго ты тут? — прошептала она. Такой голос было слушать неприятно на физическом уровне, слишком он был болезненным. И будто ей в горло насыпали килограмм песка.  Гуменник понял, что молчит слишком долго и нужно было что-то ответить, но время, выделенное на размышление, уже давно истекло, и  он просто сказал: — Да. Аня тихо вздохнула, будто хотела что-то добавить, но Влада уже смотрела на Петю, слишком пристально и долго. Слишком долго для состояния, в котором она находилась. Петя отошел от её койки, ещё раз пробежавшись по ней глазами, стараясь убедить себя, что с немкой всё в порядке. Задерживаться он больше не мог. Он итак подвинул часть своих планов, чтобы дождаться её пробуждения и отписаться Веронике Анатольевне о её состоянии.  Он протянул руку к её ладони, лежащей на на одеяле. Совсем легонько сжал и сказал:  — Поправляйся.  Он сделал шаг к двери, и остановился. Будто вспомнил что-то. Вернулся к кровати так же бесшумно, наклонился и двумя пальцами поправил выбившуюся прядь, которая липла к её щеке. Делал Петя это осторожно, почти не касаясь кожи. — Чтобы не мешала, — пробормотал он, оправдываясь вполголоса. И, не глядя ей в глаза, потому что, казалось, это было бы слишком, развернулся и вышел. Влада медленно открыла глаза, уставленные в потолок. В голове всё ещё шумело, но что-то другое, мягкое, щемящее, глушило боль. — А куда он?.. — тихо спросила она, не отрывая взгляда. Аня, которая всё это время сидела сбоку и наблюдала за этой странной, но такой нежной сценой, едва заметно ухмыльнулась. Перебросила одну ногу на другую, скрестила руки на груди и наклонилась ближе. — А чего так засуетилась? — протянула она с лукавым смешком. — Стратег тебе стал нравиться? Она ожидала увидеть реакцию в духе Влады: холодный взгляд, резкая насмешка, фраза вроде "хуйню не неси".  Но вместо этого увидела, а точнее услышала… тишину. Влада не улыбнулась, не фыркнула, не закатила глаза. Она смотрела в сторону двери. И в этой тишине у неё на лице проступило то, что Аня никак не ожидала увидеть – задумчивость. — «Она всерьёз сейчас думает, нравится ли ей Петя?!» — пронеслось в голове у Ани, и даже ей, привыкшей ко многим странностям немки, это показалось чем-то невероятным. А Влада действительно думала. О нём. Не о боли в ноге, не о том, что её едва не порезали до кости, не о том, сможет ли она выступать через месяц. А о нём. Почему он сидел здесь? Почему держал её за спину, когда поил? Почему у него такой растерянный, почти испуганный взгляд был, когда она шипела от боли? Почему поправил эту прядь так осторожно, словно боялся потревожить? И почему, мать его, от этого внутри стало так тепло? Она никогда не воспринимала Гуменника как кого-то, кто может на неё повлиять именно положительно. Да, он бесил. Да, умел задеть. Да, казался раздражающим, колючим, самоуверенным.  Но ещё, в последние месяцы он был рядом, когда что-то ломалось в её жизни. Вылезал в самый неподходящий момент.  — «А, может, наоборот – подходящий?» Злился за неё. Защищал, когда в зале ОФП на неё наезжала Лабушева. Ругался, когда видел, что Влада сейчас рухнет без перерыва на тренировке. И сейчас сидел у её койки, будто у него не было других забот. Она закрыла глаза, ощущая, как холод простыней приятно контрастирует с жаром внутри. Но этот жар был не от температуры. Она это прекрасно понимала. С Петей… стало легко. Легко – слово, которое она никогда бы не примерила к Гуменнику раньше. Тогда, когда при одном его взгляде хотелось выгрызть ему глотку, шикнуть, огрызнуться, стукнуть локтем, лишь бы он отстал и вообще прекратил дышать в её сторону. Он бесил до дрожи, до желания уйти в самый дальний угол катка, лишь бы не слышать его саркастические реплики.  Но что-то изменилось. И Влада теперь вспоминала это не как конфликт, а как странную, тянущую ниточку, связывающую их, несмотря на весь их общий хаос. Сейчас рядом с ним было не раздражение, не злость, не привычное напряжение, а… спокойствие. Ясное, тихое, почти интимное спокойствие, в котором можно выдохнуть. Можно позволить себе быть слабой, и он не воспользуется этим.  Можно закрыть глаза и не ждать ножа в спину. Хоть они и были враждующими, они слишком прямые, чтобы делать подлянки. Всё всегда выплёскивалось в лицо.  Она даже поймала себя на том, что пока он сидел рядом, она ждала, что он снова заговорит, снова что-то скажет, снова посмеётся над ней, чтобы она ворчливо фыркнула. Ждала его голоса. И когда он ушел, как она поняла, насовсем,  сердце так неприятно сжалось.  Как будто у неё забрали что-то важное. Как будто оставили одну в этой слишком белой, слишком стерильной комнате, с которой она пока не справлялась. Эта мысль неприятно, болезненно кольнула под рёбрами сильнее, чем пульсирующая рана на ноге. — «Странно… Почему я так расстроилась?» — подумала она, пытаясь удержать внутри это чувство, распотрошить, понять. Но ответ, каким бы неудобным он ни был, снова всплыл сам: — «Мне хочется проводить с ним больше времени».  И впервые за долгое время Владе стало не холодно и не страшно, а просто грустно, честно, почти по-детски. Грустно, что он ушёл. Грустно, что она не сказала ни слова. Грустно, что ей захотелось, чтобы он остался. — «Он хороший человек? Или… нет, не то слово. Он важный?» Эта мысль испугала её. Она нахмурилась, пытаясь отогнать лишнее, но Аня уже всё прочитала на её лице. — Ого, — протянула она, приподнимая бровь. — Ты реально думаешь над этим. Влада резко моргнула, выныривая. — Я… — начала она, но голос дрогнул. — Просто задумалась. — Эй, — сказала она мягко и сразу скривила губы, будто собиралась отчитать, — не нагружай свою головешку. Ты сейчас вообще не в состоянии думать. Влада чуть нахмурилась, но не ответила: говорить и правда было тяжело, да и смысла спорить не было: Аня права. Фролова же, будто прочитав это как согласие, прошла к кровати, быстро оценив взглядом состояние подруги: глаза мутные, зрачки ещё чуть расширены, губы сухие, дыхание неглубокое, но ровное. — Вот, — она кивнула сама себе, принимая решение, — завтра я к тебе приду. Вечером после тренировки. Завезу остальные шмотки.  Голос звучал наполовину строго, наполовину заботливо, как будто она заявляла, а не обещала. Влада же скосила взгляд на тумбочку. Она была вся в её вещах, которые Аня привезла из квартиры немки. Средства личной гигиены, зарядки, расческа, даже ноутбук.  — «Как я этого, блять, не заметила?».  Влада медленно моргнула, и на её лице появилась едва заметная, почти невесомая улыбка, уголок губ дрогнул, поднялся совсем чуть-чуть, но для Ани это выглядело как огромная победа. И, неожиданно для самой себя, Влада подняла свою слабую, тяжелую руку, и пальцы Ани, когда та подошла ближе. Аня обмякла от неожиданной теплоты этого жеста, улыбнулась в ответ.  — Ну вот, — прошептала она, накрывая её руку своей, — значит, жить будешь. Аня провела большим пальцем по её пальцам, сжала ладонь чуть крепче и поставила на тумбочку несколько бутылочек воды. Все они были маленькими, чтобы Владе было удобнее, где-то объёмом 0,3. Изначально Аня хотела ей купить штучек пять, всё-таки, водой её тут обделять не будут, когда ей станет лучше. Но Петя всё равно настоял на своём и принёс ей из магазина 15 таких бутылочек.  — Отдыхай, красавица, — сказала она, поправляя одеяло на её груди. — За Босса не беспокойся.  И Влада позволила себе закрыть глаза – не из-за усталости, а потому что ей стало спокойно.  **** Когда препараты уже не так сильно туманили разум, в палату зашёл мужчина лет сорока в халате.  — Добрый вечер, Владислава, — произнёс он, подойдя ближе. — Как чувствуете себя?  Влада чуть оторвалась от подушки, готовясь внимательно слушать врача.  — Нормально, — сказала она, хотя особо нормальным её состояние назвать было сложно. Голова шумела, нога ныла тупой болью, мысли плыли. Врач кивнул, после чего продолжил.  — Итак. У вас глубокий порез на поверхности голени, примерно восемь с половиной сантиметров в длину, полтора сантиметра в глубину, оставленный лезвием конька. Мы обработали, промыли рану, зашили.  Он сделал паузу, чтобы она успела переварить. — При этом у вас ушиб мышечной ткани. Сильный, но без разрыва. Очень болезненный, поэтому так трудно стоять и даже опускать ногу вниз. Влада кивнула, она и без него уже успела понять, что боль появляется при малейшем движении ноги.  — Смотрите, Владислава. Первую неделю вы проведёте здесь. Мы должны наблюдать, как заживает рана, как ведёт себя мышца, не начнётся ли воспаление. Снимать швы будем тоже здесь, но не скоро.  Девушка глупо кивала, её такое явно не радовало.  — Потом – примерно десять дней дома. На костылях. Настойчиво рекомендую не нагружать ногу, не пытаться ходить "через не могу". Вы же понимаете, что сейчас не время геройствовать. Влада отвела взгляд в окно, где небо сгустилось до синего, а свет от фонарей отражался в стекле.  — «Как будто у меня есть выбор», — подумала она. — И, — продолжил врач, — ориентировочно через три недели после травмы вы сможете вернуться к лёгким тренировкам на суше. Без льда. Лёд – только после полного восстановления. Допускается лишь лёгкое ОФП.  Слово "лёд" отозвалось где-то внутри глухим, болезненным эхом, ей только что напомнили, чего она сейчас лишена. И будет долгое время.  Она кивнула: — Поняла.  Врач уже стал двигаться в сторону двери, как немка спросила вдогонку: — А с головой что?  Тот даже не сразу понял, но потом расплылся в облегчённой улыбке.  — А, это. Не переживайте, никакого сотрясения, просто шишка. Вы очень везучая.  **** Аня появилась вечером следующего дня, с огромной сумкой на плече.  — Здорова, — сказала она тихо, но без жалости, будто специально, чтобы не заставлять Владу чувствовать себя слабой. Влада подняла голову. Сегодня она была уже полностью в сознании, больше не было той вялости от медицинских препаратов. И именно благодаря этой ясности от неё не укрылось то, что Аня выглядит странно. Не просто усталой, не просто обеспокоенной, она была напряжена, как металлическая струна: плечи чуть приподняты, движения дерганые, глаза блестят излишней тревогой. — Ты… чего такая? — хрипло спросила Влада, голос всё ещё ломался на вдохах. Ну да, она сутки молчала.  Аня замерла, и вместо привычного лёгкого ворчания или шутки выдала слишком быстрое: — Нормально всё. Влада прищурилась. Фролова отвела взгляд, делая вид, что рассматривает подоконник, и начала выкладывать принесённое: одежду, наушники, крема, кружку, даже небольшой плед.  — Это тебе, — бормотала она, словно оправдываясь, — ну, чтобы нормально… существовать. И снова прятала глаза. А Влада продолжала наблюдать за ней с той ледяной, но внимательной сосредоточенностью, которую Аня знала слишком хорошо. Даже будучи больной, с головой, будто набитой свинцом, и ногой, отзывающейся тупой, глубокой болью, Влада умела читать людей. Точнее, читать свою лучшую подругу. И сейчас она видела всё: как Фролова нервно прикусывает уголок губы, как перекладывает вещи по два раза в разные места, будто ищет повод не говорить, и как каждая попытка вдохнуть глубже заканчивается резким выдохом. Наконец Влада сказала: — Аня. Что случилось? Аня улыбнулась, и это вышло как-то неуместно, поэтому сразу же опустила уголки своих губ.  — Всё нормально же. Я ж говорю… — Врёшь, — спокойно перебила Влада. И в палате повисла тишина, такая плотная, что в ней слышалось даже тихое биение монитора. — Есть проблема. Хаас ждала продолжения после затянувшейся паузы.  — У тебя. И Пети. Влада нахмурилась. Она ожидала услышать что угодно: про лекарства, про врачей, про какие-то бюрократические штуки. Но Пётр? Что он забыл в этом уравнении? Она медленно облизнула пересохшие губы, пытаясь собрать мысли, которые после снотворных всё ещё двигались вязко, словно через густой сироп. — Что?.. — её голос прозвучал тише, чем хотелось. — Какая… проблема? Аня отвела взгляд, будто ей было неловко говорить вслух. Но Влада уже не слушала. Её сердце, и так ослабленное всеми этими уколами, капельницами и последствиями шока, болезненно дёрнулось. — «Петя?..» Слово вспыхнуло внутри слишком ярко. — «Причём тут Петя? Что с ним?!» Её мысли, только что ещё спокойные, вдруг метнулись в разные стороны, ударяясь одна о другую.  — «Неужели тоже травмировался?!» Влада не сразу поняла, что её слегка трясёт. Она пыталась представить, что именно могло случиться, и каждая мысль становилась хуже предыдущей. — «Упал? Травмировался? Не дай бог, голову. Тоже подрезала эта лабуба ебаная?» Аня сжала губы, будто старалась подобрать правильные слова, но они всё не приходили. — Ань… — голос Влады дрогнул. Она этого не ожидала. — С ним что? Её глаза смотрели в упор, как будто могли выжечь из Ани правду одним только взглядом. Аня первой не выдержала и опустила взгляд в пол. Влада почувствовала, как в груди что-то сжимается.  — «Неужели… правда что-то с ним?.. Боже, только бы нет. Только бы он был в порядке. Только бы не Петя…» И только когда Аня подняла глаза, Влада поняла: дело не в травме. — Хильда Леманн прилетела в Россию.  Это было совсем не то, к чему она готовилась. Она знала Леманн. Немецкая журналистка, брала интервью почти у каждого второго спортсмена в Германии. Когда-то пыталась взять и у Влады – та отказалась из-за нелюбви к разговорам.  — И? — хрипло переспросила Влада. Аня чуть вдохнула глубже, будто перед прыжком. — И у Матиаса она взяла скандальное интервью. Влада кивнула, пытаясь понять, к чему подруга клонит. И причем тут Петя. Аня отвела взгляд, достала телефон из кармана, сжала его. — Наши фанаты перевели его на русский. Мы это обсуждали с Петей, он тебе сейчас коротко всё перескажет.  Аня включила видеозвонок, и через несколько секунд на экране появился напряженный и взъерошенный Петя.  — Влада, нам жопа, — начал он без прелюдий, — садись поудобнее. Аня поставила телефон так, чтобы Влада хорошо видела экран. Та слегка приподняла голову, чувствуя, как боль отдаёт в виски, но всё равно смотрела внимательно. Петя провёл рукой по лицу и заговорил: — Короче… Эта Хильда несколько недель назад прилетела в Россию. Интервью взяла у Матиаса, вчера ночью оно вышло. Он, конечно, не мог упустить шанс… — он усмехнулся безрадостно, — …сделать из себя великомученика и пиздострадальца.  — Что он сказал? — голос Влады был хриплым, ещё слабым, но в нём уже звучало то самое напряжение, которое бывает перед штормом. Петя кивнул, вздохнул и переключил камеру на свой ноутбук, где уже была открыта стенограмма и фрагменты интервью. — Вначале всё мягко было, вроде, про Олимпийские игры говорил, соревнования, травмы… — продолжил он, — но потом Матиас как будто специально ждал момента. Хильда, естественно, перешла к тебе.  Владе не понравилось к чему он ведет и чуть прикрыла глаза, в то время как сам Петя продолжил: — Она спросила "какая вообще Владислава по характеру?". Он сказал, что "не понимает, почему люди отказываются видеть очевидное".  Влада нахмурилась. — А очевидное – это что? Петя помедлил всего секунду. — Что ты, — он смягчил голос, — максимально токсичный человек. Что между вами "аномально нездоровые отношения ещё с 2022 года". И… — продолжать ему не очень хотелось, жестковато было это говорить, — Что ты "неадекватное хамло, скрывающееся за молчанием". Его слова, не мои. Губы Хаас сильно сжались, но в остальном, никаких изменений в её лице не было. Сдерживала себя, стараясь не думать о самых худших вариантах.  — Он поднял историю в Москве, — вмешалась Аня, — сказал, что ты "напала на Петю", а видеоопровержение назвал лживым оправданием, на которое вас заставила идти Вероника Анатольевна, чтобы выйти из скандала.  Влада снова закрыла глаза, едва заметно выдыхая. Петя продолжил, и голос его стал ниже: — Но это ещё не всё. — Петя сжал губы, — он открыл нашу с ним переписку из 2024 года.  Он переключил камеру, и Влада увидела на экране список скриншотов: окно мессенджера, их фамилии, даты. Девушка принялась читать, надеясь, что там будет всё не так жестко. Не потому что ей было неприятно, нет, она боялась в первую очередь за свою репутацию. И, походу, не зря. Обилие таких слов как "конченная", "аутистка" и "стерва" со стороны Пети в переписке явно не оставляли шансов выйти из этой ситуации красиво.  — И под каким предлогом Мат это прикрепил? — спросила Хаас.  Петя чуть замялся, не ожидая такой спокойной реакции. Сейчас же, перечитывая весь этот мрак, написанный им же, он хотел выжечь из своей памяти. Когда их конфликт разрешился, он стал совершенно другими глазами смотреть на девушку. Он всё ещё мог назвать её противной, иногда стервочкой, грубоватой, но это не отменяло того факта, что она, походу, хороший и интересный человек. Но ошибок прошлого не исправить.  — Он прям показал это в интервью? — наконец произнесла она. Поверить в то, что человек, с который она жила когда-то под одной крышей, способен на такую подлость – она не могла.  Петя кивнул. — Да. Лучше потом посмотришь ты сама.  Аня добавила тихо: — И это сейчас во всех российских пабликах.  Влада приподнялась чуть сильнее, лицо её побледнело ещё больше, словно кровь отхлынула от кожи. Голова закружилась, но она выпрямила спину. Нельзя было показывать своего беспокойства.  По ту сторону экрана то же самое чувство испытывал и Петя. Внутри него всё смешалось – боль, унижение, усталость, и странное, неровное ощущение вины, будто он подвел себя, Владу, всех. Но поверх всего – была ярость. На себя, что позволял себе такие высказывания.  Влада же смотрела в экран так, будто готова была расплавить его взглядом. И лишь потом, с запозданием, пришла другая мысль: — «Петя показывает мне это честно и открыто. Он тоже в этом замешан, но его это, похоже, задевает куда сильнее, чем он показывает…» Это неожиданно стало больнее любого упоминания о Матиасе. Она тихо выдохнула: — Ясно… Петя какое-то время молчал, будто пытаясь угадать её реакцию по мерцанию век, по напряжённой линии плеч. Погружать дальше в этот омут её он боялся, лучше, чтобы она сама посмотрела интервью.  — Я был неправ, Вла. И мне жаль. И немного даже грустно, что ты сейчас не рвешь и не мечешь.  Влада медленно повернула к нему голову. Слабая боль прострелила затылок, но она даже не поморщилась. Только грустно выдохнула, всё ещё пытаясь переварить ту мысль, что ей придется завтра днём смотреть это чертово видео. — Ты просто не знаешь, какие у нас с Аней переписки про тебя были тогда, — тихо сказала она, стараясь чуть успокоить Петю, — один-один Её голос звучал не обвинением и не оправданием, просто факт.  Было бы максимально глупо злиться на человека, с которым у тебя был сильный конфликт, за то, что тот о тебе нелестно высказывался. Влада сама с Фроловой или Алёной могла обосрать по полной. Она очень надеялась, что он никогда её переписки не увидит. Всё таки его "стерва" сильно проигрывала её "пидарас ебаный, чтоб его камаз перехуярил в щепки, чмо, блять".  И снова Матиас. И снова он сводит судьбы Влады и Пети, вынуждая встать на одну сторону.  Влада долго молчала после их мрачного обмена репликами, потом, будто вспоминая что-то неожиданное, сказала им: — Две недели назад Хильда и меня приглашала на интервью. Петя на экране резко поднял взгляд. Аня, сидевшая рядом с подругой, переглянулась с ним. Между ними произошел немой диалог, после которого Аня сообщила девушке: — Вла, ты обязана дать ей интервью как можно скорее. И ответить про Матиаса. Пока он по ушам всем ездит – надо перехватывать инициативу. Влада медленно кивнула, и тут вклинился Петя: — Только вот из больницы она вряд ли будет давать интервью, плюс, оно будет монтироваться минимум несколько недель. Сейчас я скажу что-нибудь в социальных сетях, потом уже Влада в интервью.  Девушки согласились с ним и он уже хотел отключиться, как вдруг Аня спросила: — Торопишься?  — Нет.  — Класс, будешь пиздеть с нами.  После этого разговор сам собой переключился на нейтральные темы: про программы, всратый больничный чай, про дедушку из соседней палаты, который очень громко храпит.  И только когда смех Ани и Пети стих и в комнате повисла почти бытовая тишина, она вдруг повернула голову к телефону и сказала, как будто упрёк был одновременно злым, смешным и невероятно человеческим: — Бля, Петь… не мог меня в реальной жизни обсуждать? Петя чуть поперхнулся воздухом – он не ожидал этого вопроса. Аня прыснула в кулак, отворачиваясь. А Влада только приподняла бровь, словно давая понять: — «Раз уж старые переписки выкопали – отвечай. Лох».  Тот лишь что-то промямлил: — Ну вот так вот… Петя уже собирался отключаться, как Влада его остановила: — Стоп! — она вмиг стала серьезной, будто до этого не подшучивала над ним, — кто меня сбил на тренировке?  Гуменник был готов к этому вопросу, ему лишь не было ясно, почему она задала его только сейчас. От болевого шока Влада вырубилась моментально на льду, он это ясно помнит, и разглядеть никого не успела. Поэтому он ответил: — Вика.  — Блять.  Это было очевидно. Лабушева всю кровь уже из Влады высосала. Теперь и пролила.  Гуменник отключился, Аня тоже засобиралась, перед уходом предупредив, чтоб к их завтрашнему приходу Влада обязательно посмотрела интервью.  Девушка отложила это занятие на следующий день, боясь, что перед сном она просто морально не выдержит слушать голос своего ненавистного бывшего.  **** Часа в два дня Влада всё таки осмелилась посмотреть это интервью. Она достала ноутбук, принесённый Аней. Подключила VPN, зашла на ютуб и даже искать не пришлось. Рекомендации сразу ей показали улыбающегося Кирха на обложке рядом с рыжей женщиной.  Она кликнула на него. И вот он: Матиас. Такой спокойный, аккуратный, чистый. Говорит мягко и так доброжелательно, будто является человеком, который никому никогда не желал зла. Влада почувствовала, как в груди нехорошо сжалось. Она откинулась на подушки и нажала play. *** Студия была выдержана в холодных, стальных тонах. Свет был не ярким, пытаясь воссоздать хоть и достаточно деловую, но всё таки спокойную атмосферу.  Хильда Леманн сидела ровно, спина прямая, пальцы аккуратно сложены. Профессиональная хищная внимательность в глазах. Естественно она будет спрашивать его про соревнования, Олимпийские игры, тренировки, но все понимали, что не только спортивные темы будут затрагиваться.  Первые 20 минут, как и ожидалось, она его разогревала, задавая исключительно вопросы про фигурное катание.  Но, после рекламы в своем ролике, она решила повысить накал и подвела его к новой теме: — Матиас, вы много лет знали Владиславу Хаас. Как вы сами объясните, почему она такая? Нелюдимая, отчужденная… — Хильда, понимаете… у неё всё из семьи идёт. Родители максимально странные люди. Постоянное давление, постоянные требования. Она выросла в атмосфере… ну… мягко говоря, неадекватной. Поэтому и сама стала такой: закрытой, агрессивной, не умеющей общаться по-нормальному. — Она разве не с опекуном жила?  — Лишь с 11 лет.  Хильда кивает, но глаза её блестят: она чувствует, что гость раскрылся. — А какие отношения у неё с российским фигуристом Петром Гуменником? Они же тренируются рядом, постоянно вместе на льду. Что между ними? На лице Матиаса мелькнула тень раздражения. — Очень накалённые. Люди думают, что у них дружба, все дела. Ну, как они сами заявляют. На самом деле это очень токсичная история. Влада – это человек, который живёт в состоянии войны. Глаза Леманн загорелись: — Что вы имеете в виду? Он криво улыбнулся, будто решая – говорить или нет. И всё-таки заговорил: — У неё и со мной были проблемы. Когда мы встречались… ну… я думал, она просто странная, вся эта холодность и хамство – это маска и она может быть хорошим человеком. Но потом понял – это не маска. Это неадекватность. Например… — он делает паузу, чуть наклоняется вперёд — как-то я забыл вынести мусор. Просто забыл, устал после тренировки. Хильда ничего не говорит, лишь ждёт продолжения.  — На следующий день я прихожу к своей машине… И весь пакет мусора вывален на капот. А внутри салона воняло так, что я чуть не вырвал. Она запихнула рыбьи потроха под коврик. У Хильды даже бровь слегка поднялась.  — Вы серьёзно? Она действительно могла такое сделать? — Она сделала. И это только один эпизод. С Петром – то же самое, только хуже. Она его ненавидит. Он тоже её терпеть не может, хоть и пытается быть джентльменом. Но… ну, вы же видели ту историю из Москвы, да? Все видели. И теперь, когда люди удивляются… я не понимаю, почему они не замечают очевидного. Она всегда была такой. Просто раньше никто не хотел слушать, — Кирх якобы задумался, чтобы сделать явный намёк на своё геройство, — ну или до меня просто никто не говорил об этом.  Хильда перестала листать бумаги и подняла взгляд на Матиаса - тот сидел почти расслабленно, будто рассказывал не про людей, с которыми делил жизнь и даже кровать, а про каких-то посторонних. — Вы уже упомянули Петра Гуменника. Мне бы хотелось уточнить… Вы действительно были близкими друзьями? — продолжила давить эту богатую на сплетни тему.  Матиас едва заметно улыбнулся уголком рта. — Да, были. После того как мы с Владой расстались это был адский период, Петя был одним из тех, кто меня поддерживал. Он тогда… ну… по-настоящему дружил со мной. Мы много обсуждали катание, планы, жизнь. У нас была прям крепкая связь, мы крепко держались друг за друга, вместе с Владиславом Дикиджи. Тоже российский одиночник, действующий чемпион России.  Хильда чуть наклонила голову, ловя интонацию. — Но ведь… что-то изменилось. Вы сказали, что в Москве пошло всё наперекосяк? Глаза Матиаса оценивающе сузились, будто он снова прокручивал случившееся. — Да. Петя… — он делает паузу — стал общаться с Владой. Слишком много, как для человека, который всегда называл её… ну, сами знаете как. Да и она его терпеть не могла очевидно. — Вы думаете, что это было… что? Он развёл руками, почти театрально. — Не знаю. Может… влюбился мальчик. Несложно, когда ты весь такой галантный, добрый – а она холодная, недоступная. Она действительно манит своей неприступностью. Иногда такие противоположности магнитят. И я это стал замечать. Он наклоняется ближе, доверительным тоном: — Вот ситуация. В Москве мы все жили в одном отеле. Они как-то решили сходить на квест. Петя, Влада, Аделия, Морис и Влад Дикиджи.  Леманн стала внимательнее слушать. Квест – это уже интересно. Да и в принципе всё, что рассказывал Кирх, ей нравилось. Какой же бриллиант она себе на интервью позвала.  — Я тогда был уставший – решил остаться в номере, отоспаться. Ночь тяжёлая была, тренировки. Они вернулись после квеста и Владислав показал мне видео. Знаешь… я смотрю… и у меня вопрос: это что вообще? Петя от неё не отлипает. Прям физически – постоянно рядом. Обнимает её на каждом участке маршрута, держит за плечи, стоит позади. Хотя там, конечно, темно, страшно, хоррор-квест, но… Он хмыкает: — Других же он не хватал. Только её. На экран в студии вмонтирована подборка кадров из квеста – свет приглушён, чтобы зрители видели всё чётко. На видео участники бегут по коридору, визжат, смеются от нервов. И почти в каждом кадре действительно видно: Петя держит Владу за плечо, в другом – обнимает со спины, пока они стоят перед очередной комнатой, в третьем – буквально вдавливает её к себе, когда актёр нависает над ними выскакивает из-за угла. Звук смеха, страха, быстрые команды: Камера возвращается в студию. Хильда складывает пальцы на колене. — Вы считаете, что он… эмоционально вовлёкся? — А как это ещё назвать? Если бы это был просто страх – он бы хватал всех подряд. Но нет. Только её. Он словно искал повод. И после квеста они тоже стали общаться чаще. Как будто между ними есть что-то, чего я не понимаю. И чего, кажется, они сами не понимают. Он выдохнул медленно, тяжело. — А дальше всё, что было… вы уже сами видели. На этом моменте в голосе его появляется странная нотка – смесь досады  и усталой уверенности, что он "предупреждал".  Хильда, слегка помедлив, перевела тему дальше – к самому болезненному пласту. — Вы сказали, что между ними… Петром и Владой… существует странная связь. Но что вы думаете об этом сейчас? С учётом того, что происходит уже не первый раз. Матиас чуть криво усмехнулся, не злой улыбкой, а такой… усталой, будто он уже заранее знает, что его слова кому-то не понравятся. — Я скажу честно? Мне жаль Петра. По-настоящему жаль. Хильда подняла брови. — Почему? Он развёл руками, будто удивляясь, что вопрос вообще задаётся. — Потому что он повёлся. Поверил в человека, который неизбежно потянет его на дно. Влада — тяжёлый человек. Очень тяжёлый. Я это говорю не с целью кого-то потопить, а с опытом. Это как… груз, который ты берёшь в руки, думая, что тянешь вверх, а он тянет тебя вниз. Он чуть наклонился вперёд, уперев локти в колени: — Думаете, она не говорила плохих вещей про Петра? Да вы что. Когда мы вместе жили… Она его буквально матом крыла. Практически каждый раз, когда он мелькал в новостях или когда мы обсуждали какие-то соревнования. Она могла назвать его… ну… очень неприятными словами. С презрением. С таким тоном, будто он вообще никто. Свет в студии чуть приглушился, подчеркивая мрачность момента.  Матиас продолжил, не смягчая интонации: — И вот сейчас – он снова вокруг неё. Я не понимаю, зачем. Это же очевидно: он будет страдать. Он слишком мягкий. Он слишком… хороший. Не приспособлен к тому, чтобы выдерживать рядом человека, который не умеет ни отдавать, ни благодарить. Он делает паузу, дышит глубже, чуть кривит губы: — А Влада… видит доброту как слабость. И давит туда, где тонко. И всегда так делала. Не только со мной. Хильда смотрит на него, не перебивая. Камера берёт крупный план – глаза Матиаса, в которых сквозит почти ледяное убеждение, будто он вещает абсолютную правду, не допускающую возражений. Хильда сделала паузу, ту самую, когда журналист заранее знает, что следующий вопрос взорвёт эфир. — Матиас… Ходят слухи, что между Владой и Петром в Москве произошёл инцидент. Что он ходил с синяком и разбитой губой. И что тогда вы сказали журналистам, будто это сделала она. Это правда? Потому что ребята опровергли это позже в Санкт-Петербурге.  В студии воцаряется почти звенящая тишина. Матиас не отводит взгляд, не улыбается. Говорит спокойно и ровно, от этого ещё хуже. — Да. Она действительно ударила Петра. Хильда выдохнула, чуть откинувшись назад. — Можете рассказать, что произошло? Он кивнул, будто готов давно. — Тогда… Петя хотел поговорить с ней. Я был в коридоре. Он прошёл мимо меня, сказал, что зайдёт к ней, что-то там уточнить, обсудить. Обычный разговор, ничего такого. Он делает короткую паузу, вспоминая. — Минуты две – абсолютная тишина. А потом… грохот. Как будто что-то упало или кто-то отлетел. Хильда смотрит на него с напряжённым ожиданием. — Я сразу заскочил туда. Со мной были Дикиджи и Евгений Семененко. Это тоже российский одиночник, двукратный чемпион России. И вижу картину: Петя лежит, держится за глаз, а губа у него… ну… в крови. И он в шоке. Не понимает, что произошло. А Влада сидит на кровати, тоже взбешённая, как будто готовая повторить. Он медленно качает головой, будто ему снова неприятно это вспоминать. — Я честно не знаю, что там произошло в первые секунды. Но это ее стиль, ударить первой, а потом разбираться. Но факт остаётся фактом: Она ударила его. — И вы сразу рассказали об этом журналистам? Матиас пожал плечами: — Меня спросили: "Что с Петром?" Я не собирался защищать человека, который делает такие вещи. Потому что Гуменник бы явно не решился её в чем-то обвинять. А я не собирался молчать. Я сказал то, что видел. Он чуть криво усмехнулся, абсолютно без радости.  — И знаете что? Тогда они пытались совместно записать какое-то видеопровержение, вы верно подметили, будто всё это – ложь. Но… Только видео с камер наблюдения отеля они отказались показывать. И все видели фотографии из аэропорта Санкт-Петербурга, где Влада с побитыми костяшками.  Он поправляет край футболки, будто стирая напряжение. — Вот поэтому я и говорю: Петру с ней опасно. Эмоционально, психологически… и, как видите, физически тоже. Камера задерживается на его лице – чересчур невозмутимом, чересчур уверенном. Хильда кивнула, опуская глаза в бумаги – но видно, что ей больше уже ничего и не нужно. Она получила всё, за чем пришла. Камера медленно отъезжает. Свет гаснет. **** Влада закрыла крышку ноутбука.  У неё было ощущение, что её физически закидали камнями.  Не то чтобы Влада не помнила, какие тогда у них с Петей были отношения. Она прекрасно помнила. Но видеть это вот так… Словно тебе расковыряли старый шрам и ткнули пальцем внутрь. Она выпрямилась, чувствуя, как где-то под рёбрами поднимается холодная пустота. Не злость, нет. Скорее глухое, странное осуждение к Кирху. И даже жалость к той девчонке, которой она была тогда: загнанной, колючей, вечно в боевой стойке. Экран показывал, как Матиас вздыхает, делает паузы, и говорит слишком уверенно.  Хаас потёрла виски. Было около трёх часов дня, Аня придёт только к шести, Петя – к семи. До этого у неё оставалось три часа, чтобы разложить всё по полочкам, переварить, удержать себя от решения, которое можно принять на эмоциях. Она откинулась назад, закрыла глаза. И впервые за долгое время не пыталась контролировать мысли. Потому что контролировать было нечего. Было только пустое, колющее ощущение, похожее на нож в спину. Она сидела несколько секунд, не шевелясь, будто пытаясь понять, какое именно место в груди болит больше – сердце или лёгкие.  Её передёрнуло. Весь тот липкий яд, которым Матиас наполнял интервью, теперь растекался по палате, оседая на кожу, на повязку на ноге, на подушку.  Нога пульсировала острой, рвущей болью, отдавая в таз, в поясницу, в голову, да, блять, во всё тело. Она попробовала изменить положение – и сквозь зубы вырвался тихий, рваный стон. Голова гудела, как будто под черепом кто-то крутил огромный винт. Шея ныла. Во рту пересохло так, будто она дышала песком.  Всё это было с самого пробуждения в этой больнице, ещё позавчера, но именно сейчас она обратила на это внимание.  Её мутило от того, что она услышала. От того, как он это говорил. От уверенности в его голосе. От наглости. От лжи, смешанной с правдой так, что эту смесь невозможно было разобрать, не запутавшись. Она провела дрожащей ладонью по лицу. Лоб был горячим, виски влажными, а в глазах рябило. — Твою мать… — едва слышно прошептала она. Сердце билось слишком быстро, слишком шумно.Она даже не сразу поняла: это паника. Каждое слово Матиаса будто стояло у неё в висках: — Она тяжёлый человек.  — Опасная.  — Она ударила его.  — Неадекватная.  От этого становилось ещё хуже. Она опустилась назад на подушки, выдыхая слишком резко и коротко. И едва не зажмурилась от боли. Хотелось закрыть глаза, чтобы перестало крутиться в воспоминаниях: Петя, она, кровь, синяк… В ушах до сих пор звенел холодный, уверенный голос, который рассказывал миру их историю так, будто она – чудовище. — «Хватит, хватит, дерьмо… Я больше не могу».  Влада, сжав зубы, прижала ладонь к глазу, пытаясь хоть немного унять головную боль. Но боль не ушла. Ни физическая, ни та, что терзала душу. Она лежала, глядя в потолок, бледная до прозрачности. Пыталась дышать ровнее, но воздух будто застревал в горле. Пыталась не думать – тоже провал. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. — «Это что, чёрная полоса?»  Одна мысль цеплялась за другую, как за рваные края ткани: — «Украденная программа. Эта чёртова больница.  Теперь новый скандал. И всё снова обо мне… Всё вокруг меня… всё из-за меня…» Грудь затянуло тугим узлом. Она старалась сдержаться – так, как всегда делала на льду, перед прессой, перед кем угодно. Но здесь, в пустой палате, не надо было держать лицо. И вдруг в голове мелькнуло: — «Может, они правы?» Люди из комментариев, те, кого она всегда презирала и игнорировала. Незнакомцы, которые никогда её не видели живьём. Даже их голоса сейчас преследовали её: — Она высокомерная.  — Неприятная.  — Она никакая.  Влада подтянула к себе здоровую ногу, пытаясь хоть в ней найти опору для рук.  — Мне надо быть добрее? — шепнула она в пустоту. Слово "добрее" казалось ей чужим, будто оно не про неё вообще. — «Разговорчивее? Мягче? Человечнее?», — дыхание сорвалось. — Блять… Она прикусила губу, чувствуя солёный привкус крови. — «Как же я устала…» Эти четыре слова сорвали последнюю нитку. Словно всё напряжение последних недель, месяцев, да чёрт возьми, лет, внезапно лишилось брони. Она медленно легла на бок, подтянула здоровую ногу и обхватила себя руками за плечи. Свернулась калачиком, как маленькая девочка, которую никто не защищает и не утешает. И тогда хлынуло. Беззвучные, сдавленные, отрывистые всхлипы заполонили помещение. Та боль, что сидела внутри, поднялась и прорвалась наружу.  Грудь жгло, а слёзы текли солёными дорожками, пропитывая подушку, щёки, виски. — «Это всё я. Это из-за меня. Если бы я была нормальной… Если бы я не грубила… Если бы не ударила… Если бы я была другой… мягче, спокойнее, лучше…» Слёзы становились горячее, дыхание чаще. — «Петя, Господи, Петя… Что он теперь думает? Что он должен думать? Если бы меня не было в его жизни, у него бы и лица в синяках не было, и скандалов, и…» Она втянула воздух сквозь зубы, зажмурившись, как от удара. — «Я же правда всех тяну за собой, правда мешаю, правда неадекватная.» Плач был почти беззвучным, всхлипывания были едва слышны. Громкость в принципе не про неё. Всё вокруг казалось слишком тяжёлым. Слишком реальным. Слишком безвыходным. Она прижала лоб к подушке, сжала пальцы так сильно, что побелели костяшки, и прошептала в ткань: — «Хватит, хватит, пожалуйста.» Мысли, которые Влада всегда гнала прочь, как бешеных собак, теперь сами рвались к ней, кусали за горло, рвали на части. Такие, о которых она не позволяла себе думать годами – потому что знала: если начнёт, то утонет. — «Если бы я была нормальной? Адекватной? Мягкой?» Мысль ударила неожиданно, как пощечина. — «Если бы я не строила стены вокруг себя, те высокие, с колючей проволокой, может… и родители бы…» Она даже не смогла договорить. Слово "полюбили" не прошло через горло –сжалось там болезненным комком. Гордость, привычка не жаловаться, не ныть, не расклеиваться – всё это всегда было её бронёй. Но сейчас броня треснула. И под ней обнаружилось то, что Влада всегда так тщательно скрывала – страх быть неправильной. Она и с Матиасом стала встречаться ради этого. В её понимании, странные люди не могли заводить отношения. И это была возможность, чтобы доказать "я нормальная". И всё таки, на наличие отношений адекватность не всегда влияет.  — Ну и дура, — прошептала она, но голос едва прорвался сквозь слёзы. Влада нащупала подушку, подтянула её к себе и закрыла ею лицо. Не для того, чтобы спрятать крик, его и не было, он застревал где-то внутри. А просто чтобы спрятаться. Чтобы мир её не видел. Чтобы никто не видел, какой она сейчас была – разваливающейся, слабой, смятой. Подушка пахла порошком и чем-то больничным, и от этого запаха ей стало ещё хуже. — «Стыдно…», — пронеслось в голове, — «Стыдно, что я реву, что меня сломало это всё, что я вообще позволяю себе это.» Хаас сжала подушку сильнее, вжимаясь в неё лбом, как будто пытаясь стереть своё лицо с поверхности этого мира. Спрятать всё – слёзы, опухшие веки, дрожащие губы. — «Стыдно, что я так реагирую. Стыдно, что я дала им всем влезть в мою голову.» Она повернулась боком, невольно сдавив больную ногу – от боли коротко выдохнула, но не отодвинула её. Хотелось, чтобы тело тоже болело. Чтобы что-то снаружи отвлекло от того, что происходит внутри. — «Если бы я была другой… сейчас бы не лежала тут, как сломанная. Если бы я была нормальной, не закрытой, если бы я не строила себе щиты. Я была бы счастлива не только на льду.» Слёзы снова покатились по вискам, впитываясь в наволочку. Она отвернулась от палаты ещё глубже, будто пытаясь стать невидимой. Потеряться в темноте подушки, как маленький ребёнок, спрятавшийся под одеялом, чтобы переждать бурю. — «Может, я реально делаю людям больно?..» Она дрогнула, вдохнула через нос, но даже это вышло болезненно. Июнь, жара, лето, но ощущение от вздоха были морозными.  Подушка поглощала всё – тепло, слёзы, неровные вздохи. И казалось, что если она прижмётся к ней ещё сильнее, то сможет исчезнуть. Хоть на минуту. Хоть на вдох. Чтобы никто не видел. Чтобы никто не слышал. Чтобы никто не знал, что Владислава Хаас – сильная, ледяная, несгибаемая – сейчас лежит, свернувшись калачиком, плачущая, потерянная, по-настоящему не знает, как жить дальше. Влада ещё долго лежала, уткнувшись лицом в подушку, пока дыхание постепенно не стало ровнее. Слёзы иссякли так же внезапно, как и пришли, оставив после себя неприятную пустоту.  Но мысли… они не уходили. — «Ну прекрати. Соберись. Это всё временно. Это всё пройдёт», — пыталась она внушить себе, но голос внутри звучал устало и дрожащим. Она медленно раскрыла лицо, приподняла подушку. Наволочка была влажной пятнами. Глаза резало, будто в них насыпали соли. Голова гудела, наполненная свинцом. Влада заставила себя повернуться на спину и выдохнула. Ещё полтора часа до прихода Ани. И ещё два с половиной до того, как появится Петя. А она… вот так. Распухшая, с красным носом, полузадохнувшаяся от слёз. — «Надо прийти в себя. Хоть немного. Я же не собираюсь встречать их, как…» Она раздражённо смахнула остатки слёз ладонью. Сил почти не было, но она всё же подтянулась к краю кровати, осторожно спустила здоровую ногу на пол, а затем взяла костыли. Руки дрожали. Даже возник страх не удержаться, хоть она и быстро с ними освоилась.  Она поднялась, болезненно морщась. Голова закружилась – кровь отхлынула, и стены на секунду поплыли. Влада ухватилась за стойку кровати, прокляв свою слабость. Но упорство оказалось сильнее. Медленно, переваливаясь, без опоры на больную ногу, она доковыляла до ванной. Дверь пришлось открыть локтем – руки были заняты костылями. — «Ходить то на них несложно, а вот как рутинные задачи выполнять – хз. Босс, прости, тебе придется самому убирать за собой говно.» В зеркале были отчетливо видные её опухшие глаза, красные капилляры. Лицо же стало бледным и осунувшимся. Выражение – потерянное. Влада стиснула зубы. — Ну и вид… отлично, просто охренительно… — прошептала она своему отражению. Она прислонила один костыль к стене, второй оставила под рукой, наклонилась к крану и включила ледяную воду. Влада обдала себя так несколько раз.  Ледяные капли резали кожу, но приятным образом отрезвляюще. Вода стекала по подбородку, по шее, впитывалась в больничную одежду. Она не вытиралась сразу, дала холодку пройти внутрь, к вискам, к груди, к тем местам, где до сих пор зияли свежие нервные раны. На фоне старой тревоги появилась другая, уже более личная: — «Петя… Если он услышит моё дыхание, он поймёт, что я плакала. Аня тоже всё заметит. Господи, как же стыдно.» Она закрыла глаза, упираясь руками в край раковины, и медленно выдохнула. — «Это всего лишь день. Ну или хреновая неделя, она пройдёт. Я должна держаться… хотя бы создать видимость.» Снова умылась. Затем выпрямилась, взяла второй костыль, и, стараясь держаться ровно, вышла из ванной. Ей всё ещё было плохо – тело дрожало, и отнюдь не от холодной воды, сердце било в груди слишком часто, горло саднило от сдавленных рыданий. Но она хотя бы стерла следы того, что только что разрывалось внутри неё. Ну, почти стёрла.  По крайней мере, внешне – Влада Хаас снова выглядела более собранной, чем была минут 20 назад.  Внутри же… Внутри буря только наливалась тёмным тяжёлым давлением.  Да и к тому же, Влада в больнице, у нее была небольшая операция на ногу, есть не самая легкая травма ноги. Очевидно, что её сейчас пичкают витаминами и всякими препаратами, из-за которых она может быть вялой, печальной и опухшей Аня пришла ровно в шесть. Строго, как по часам. Дверь приоткрылась, и в щели появилась знакомая тёмная макушка, затем лицо Ани. Она тихо вошла, но, увидев Владу, остановилась будто споткнувшись. — Э-э-э, привет, — Фролова поздоровалась и от Влады не укрылся её подозрительный тон. Походу, сейчас надо будет оправдываться.  — Привет.  Аня придвинула стул к её койке.  — Вла… — голос сорвался, и Фролова шагнула ближе. — Что произошло? Влада сидела на кровати, спина ровная, руки сложены на коленях – слишком аккуратно, чтобы это было естественно. Красные глаза, слегка распухшие веки, красный нос выдавали состояние девушки. — Всё хорошо, — Хаас попыталась улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, кривой, болезненной, и именно поэтому ещё более неудачной, — медикаменты так влияют.  Аня видела её слишком давно и слишком хорошо, чтобы поверить. Она даже не стала пытаться вытянуть объяснение, лишь выдохнула, будто приняла решение, пересела со стула к ней на кровать и медленно опустилась рядом. Старалась не навязываться. Боком прижалась плечом к плечу, обхватила Владу за плечи, согревая, фиксируя, не давая снова скатиться внутрь себя. — Знаешь, Вла… — Аня заговорила тихо, так, как говорят с человеком, который держится за край. — Так грустно, что повод для нашей встречи выходит таким. Я бы хотела с тобой гулять почаще… выбираться куда-то, да хоть банально посидеть у кого-то дома. А то у нас обеих сплошные тренировки. Влада почти незаметно напряглась, но достаточно, чтобы Аня почувствовала через руку. В груди что-то сжалось, будто от неожиданного удара. К тёплым словам она не привыкла. У Фроловой были иногда такие сентиментальные моменты, но опять же, виделись они не часто и такое заставала Влада редко. Она умела реагировать на критику, на раздражение, на давление. На похвалу – реже. Но на искреннюю заботу… почти никогда. Она выдохнула, пытаясь выглядеть спокойно, но внутри что-то кольнуло, странное ощущение, будто Анины слова касаются той части её, которую она обычно держит глубоко спрятанной. Аня продолжила, не отпуская её плечо: — Я понимаю, что ты сейчас думаешь. Ты никогда это не говоришь, но я знаю. У тебя всё всегда “нормально”. У тебя всё “под контролем”. Только вот… — она слегка наклонила голову, заглядывая Владе в профиль, — ты сейчас явно не в порядке. Влада сжала кулаки. Отводить взгляд не хотелось, но и держать Анин взгляд было сложно, уж слишком прямым и читающим он был.  — Просто… — выдохнула она, — устала. Слишком короткое объяснение для того, что внутри. Слишком слабое слово для того, что рвало грудь последние сутки.  Но Аня не стала требовать большего. Она лишь чуть крепче прижала Владу к себе, как будто защищая её от невидимых ударов. — Я с тобой, — сказала она спокойно. — И твой любовник скоро придёт, — на эти слова Ани она недовольно зыркнула и Фролова не удержалась от широкой улыбки, — Но сначала, давай ты перестанешь делать вид, что ты железная. Влада выдохнула ещё раз — глубоко, дрожащим дыханием, которое она пыталась скрыть. Но Аня уже и так всё видела. И всё равно не отходила. Аня подтянула Владу ближе, как будто боялась, что та сейчас снова уйдёт внутрь себя, в ту мрачную раковину, где прячется всё, что гложет. Её голос стал мягче, тише, почти перешел на шёпот: — Вла, знаешь, ты реально хорошая, что бы многие ни говорили. Я бы всем советовала такого друга как ты. — Фролова медленно вздохнула, погладила её по плечу большим пальцем. — Но, пожалуйста, не делай из себя железного человека. Я понимаю, с Угожаевым ты, например, не делишься, ну ладно… но… Она чуть наклонилась, пытаясь поймать взгляд Влады, который та так старательно прятала в пол. — Не скрывай от меня свои проблемы. Не запирайся так. Я же вижу, что тебе сейчас хуево, — сказала Аня с некой материнской заботой в голосе, — и мне очень больно смотреть, как ты одна всё это в себе таскаешь. У Влады дернулась бровь, будто от удара. Она не была готова – ни к таким словам, ни к этой открытости. Спина рефлекторно напряглась, плечи поднялись, как будто она снова услышала чей-то крик из детства: "Не ной". По позвоночнику прошёл знакомый холод. Её сердце болезненно сжалось, самый настоящий спазм, от того, как непривычно и уютно было это слышать. Она чувствовала каждое слово Ани, руки подруги держали её не только физически, а ещё за что-то глубже – за ту часть, которую Влада годами прятала даже от себя. — «Она правда так думает обо мне?.. Или просто жалеет?» — мысли рванулись, сбивая дыхание. Хаас моргнула, пытаясь сохранить остатки сдержанности, но в глазах всё равно блеснуло что-то влажное. Она медленно вдохнула, чтобы спрятать дрожь в груди, но не справилась полностью – дыхание всё равно вышло неровным. — «Клянусь, мне после тренировок легче восстанавливать дыхание чем, сука, здесь».  Аня это почувствовала, и её рука на плече Влады стала крепче и теплее, как бы говоря: "я рядом" — Мне страшно, — призналась она шёпотом, таким тихим, что Аня едва услышала. — Реально страшно. На катке я себя больше вообще не чувствую в безопасности. Лабушева… она ведь просто украла программу. Казалось бы – фигня, обычная программа. Но я до сих пор не понимаю, она её забрала потому что ей правда понравилось? Или потому что хотела мне насолить? Аня молча слушала, не перебивая, только чуть крепче обнимая Владу за плечи, не давая ей снова расползтись по кускам. Влада сначала говорила медленно, каждое слово приходилось выдавливать из пересохшего горла, но потом поток сам прорвался. Она судорожно втянула воздух, плечи дрогнули. — Если это второе… — Влада опустила взгляд на свою перебинтованную ногу, будто там было написано продолжение её мыслей. — То она может и дальше. Может испортить мне лезвия перед тренировкой. Может… — губы дрогнули, — заставить отца выгнать меня из штаба. Он же её продюсер, по сути. Она скажет – и всё, меня выкинут. Я никому не нужна. Вряд ли она на этой чертовой программе остановится.  Аня нахмурилась, но не перебивала. — И я не знаю… — Влада сглотнула. — Я не понимаю, когда она врет, когда нет. Когда она улыбается, а когда хочет воткнуть нож. У меня… у меня кожу сводит от мысли, что я снова выйду на лёд и увижу её там. Каждый шаг в этой больнице напоминает, что я упала. Что меня сбили. Что всё может повториться. Что я – в уязвимом месте. И я действительно с ней боюсь тренироваться. Учитывая её внимательность, рядом с ней и двойной тулуп я боюсь прыгать. Да даже перекидной.  Она сжала пальцами одеяло так, что костяшки побелели. — И знаешь что самое мерзкое? — тихо выдохнула Влада. — Я даже не уверена, что это всё паранойя. Потому что… потому что когда человек уже раз сделал что-то подлое, второй раз – это не так уж сложно. Аня вздохнула глубоко, спокойнее, чем можно было ожидать после такого потока. — Вла… — она чуть развернулась к ней, — ты сейчас в больнице. Тебя сбили случайно. Программу – да, украли, тут я тоже офигела. Но Лабушева не маньяк. Она соперница, не психопатка. У неё есть свои загоны, но она, поверь, не будет бегать по катку с отвёрткой, чтобы портить тебе лезвия. Как никак, она спортсменка, у неё есть и свои дела. Она не прыгучая, её сейчас будут жестко гонять по прыжкам.  Влада хотела что-то возразить, но Аня мягко положила ей ладонь на руку. — И отец её тоже не будет тебя гнать. Никто в штабе не будет. Ты – топовый спортсмен. Ты – важная часть команды. Ты не просто “какая-то там девчонка из Германии”. У тебя есть титулы, — Фролова задумалась и продолжила, — как там говорится? "В начале ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя".  Влада опустила взгляд. Она не была готова принимать подобные слова – для неё слишком непривычно, слишком тепло, слишком по-доброму. Казалось, ещё чуть-чуть, и она снова расплачется. Аня увидела это, улыбнулась краешком губ и добавила мягче: — Да, у тебя сейчас всё навалилось: падение на катке, больница, Хильда со своим интервью… Но это не значит, что весь мир против тебя. Просто… серия неудачных дней. Бывает. И всё это пройдёт, Вла. Реально пройдёт. Влада прикрыла глаза. Она слушала, и на какое-то мгновение страх действительно отступил — не исчез, но перестал душить. — Я… постараюсь, — выдохнула она. — Вот и постарайся, — мягко кивнула Аня и снова обняла её, уже крепче. — Но не одна. Я рядом. И никуда не денусь. Всё будет нормально. И снова будем собираться втроем у кого-то на хате и страдать фигнёй, как всегда.  Аня потупила взгляд и не удержалась от следующего предложения: — Ну или вчетвером сидеть будем, чё-то Пети стало слишком много в твоей жизни.  Хаас снова бросила на неё осуждающий взгляд, не понимая, почему та вообще поднимает эту тему. Аня же улыбалась во все 32 зуба, за что получила в спину подушкой от подруги.  **** Петя уже сидел за рулем своей машины, направляясь ещё пока не по самой знакомой дороге. Но, вероятно, скоро она станет знакомой.  Очень часто, когда ему было скучновато за рулем, он звонил Владу Дикиджи, чтобы просто поговорить. Тот сам любил это дело, поэтому такое случалось часто, учитывая, что заканчивали тренировки они примерно в одно время. Сейчас он решил не изменять традициям и быстро нашел его контакт, набирая. Тот ответил мгновенно, словно сам уже собирался связаться с другом.  — Владос, здорова.  — Привет, брат. Ну че ты, как? Последние пару дней ты нервный слишком, всё нормально?  Петя сглотнул, сжимая руль чуть сильнее, чем требовалось. — Еду к Владе, — произнёс он слишком сухо и спокойно, но внутри что-то дёрнулось. На том конце повисла пауза. Дикиджи никогда не раздувал лишних эмоций, но тишина получилась чуть длиннее обычной. — Что? Мне послышалось? К Владе? Хаас? — уточнил он так, будто перепроверял услышанное. — Ага. — И какой повод, герой-любовник?  Петя закатил глаза – даже если Влад его сейчас не видел, всё равно бы почувствовал. — Она в больнице. Влад на том конце провода аж подавился воздухом, сильно закашлявшись.  — Что с Владой?! Петя вдохнул, выдохнул. — Порез голени. Глубокий. И мышцу ушибло… Помнишь, я тебе рассказывал про ту пизду, что у Влады программу под ABBA спиздила?  — Да… — Ну вот она во Владу влетела и ногу ей коньком пробила.  С другой стороны линии грянул такой выразительный мат, что Петя даже невольно усмехнулся. — Блять. Вот же лабуба ебанутая, — выдохнул Дикиджи. — Она Владу в могилу свести хочет?! — Ну, походу, — тихо ответил Петя. В машине повисла короткая тяжелая пауза. Потом Влад уже мягче сказал: — Как она там? Ты с ней созванивался? — Устала. Болит всё. Но… держится. Как всегда. — Ну да, ещё б она тебе на свои проблемы жаловалась, — вздохнул Влад. — Но хорошая она, ты знаешь. Я её уважаю. Может, и она нас тоже.  Петя чуть улыбнулся уголком губ. — Да вряд ли… — И когда ж ты успел сменить свое отношение к ней? — полушутливо спросил Дикиджи. — Аж проведать едешь… — Ой, отъебись, — ответил Петя.  — Слушай… — голос Дикиджи стал задумчивее. — Ты там сильно не переживай. То, что ты поехал – это ты молодец. Петя сглотнул. Он действительно немного переживал перед встречей, до которой оставалось минут 20. Первый раз он был у неё лишь для того, чтобы удостовериться, что та пришла в себя и он мог отписаться тренерам. Второй лишь по звонку. И сейчас он едет именно её навестить впервые.  — Ладно, — произнёс Дикиджи наконец. — Передай от меня, чтобы она поправлялась — Передам. — Ну, езжай. Не размазывайся по дороге, — тихо сказал Влад. — И не делай вид, что ты там просто как товарищ или коллега по льду.  Петя даже вздрогнул. — Ты о чем? Там послышалось тихое, спокойное: — Да ладно тебе. Я ж не слепой. — О чем ты, блять, говоришь? И тут Дикиджи, конечно, не удержался: — Скажи-и-и, Влада тебе нравится?  Петя закатил глаза так сильно, будто собеседник сидел рядом. — Влад, хуйню не неси, а. — Да ладно тебе, — Дикиджи явно улыбался. — Она прикольная. Через забор и окно к тебе лезла – как такая не понравится? Петя чуть резче повернул руль, чем нужно было. Конечно, вспомнил тот вечер. Потом пересматривал видео с камер своего двора, ведь не мог поверить что она перелезет через забор ради него. Может, она шутила и Петя просто не закрыл калитку. Но нет. Она это реально делала. А ещё он помнил утро следующего дня. Как он остался один.  Петя помнил, как стоял посреди кухни, держась за кружку, и чувствовал, как комната странно расширяется – становится слишком пустой, еще сильнее подчеркивая, что он остался один. Даже воздух стал тяжелее.  Он прошёлся по дому, будто проверял, всё ли в порядке, хотя там и проверять было нечего. Посмотрел в окно, где мелькнул автомобиль Дикиджи и понял, что, чёрт, ему совсем не хочется, чтобы она уезжала.  — Давай без… — внезапно выбил Петю Влад из воспоминаний, — Ты лучше скажи: а ты чё, в неё влюбился? — Что?! — Не стесняйся, ну как в такую не влюбиться! — драматично объявил Влад. — Особенно в её навыки готовки!.. Я, может, там сам поплыл! Прям как ваши оладьи.  — Ага. Я Илоне всё расскажу, — сухо отозвался Петя. На фоне раздался женский смех, походу, Дикиджи был на громкой. Влад фыркнул: — Так она и Илоне нравится. Петя закатил глаза второй раз за минуту, но уже по-другому. Это напоминало знакомое тепло от нормальной, живой болтовни с другом. Но тепло тут же смешалось с чем-то более тяжёлым, когда он поймал себя на том, что после их разговора с Владом, он реально задумался:  — «Почему я еду к Владе? Почему меня беспокоит, что с ней что-то случилось?» **** Аня с Владой разговаривали обо всём и ни о чем. Фролова рассказала, как на тренировке Даниелян поделился странным анекдотом про негров, самолет и русских и вся группа валялась в истерике.  Их разговор прервал резкий щелчок двери. В палату вошёл Петя. Он остановился буквально на пороге, словно бы проверяя, можно ли ему входить и не прервет ли он девичью идиллию. Одет он был как всегда в странную тёмную нефорскую футболку, как любила её называть Влада. В руках был пакет с фруктами и двумя бутылками воды. — Привет, — сказал он негромко. Аня сразу махнула ему рукой, мол, заходи. Влада подняла взгляд – и Петя замер. На секунду. Совсем короткую, но заметную. Её глаза были воспалённые, красные по краям. Кожа под ними чуть припухла. Щёки тоже, будто она недавно плакала, но отчаянно старалась скрыть следы. Петя нахмурился, но не слишком резко, чтобы не показывать своим поведением, что он что-то понял. Лучше притвориться тупым и слепым. Поэтому он перевел взгляд на Аню, как будто боялся сделать Владе больно даже взглядом. Влада попробовала изобразить улыбку на его приветствие. Хоть вышло слабо и натянуто.  — Привет, — сказала она. Он на автомате поставил пакет на столик, приблизился пару шагов, оглядывая её так с головы до пят, пытаясь понять, собрать по кусочкам общую картину – что случилось, насколько всё плохо, стоит ли лезть с вопросами. Не стал.  — «Щас ещё сильнее замкнется и пошлет меня нахуй.» Но от нейтрального вопроса он не удержался: — Как ты?   — Нормально, — ответила Влада. Получилось слишком быстро, слишком сухо. Петя кивнул, будто принял её ответ как есть. Хотя по глазам было видно – не верит ни на секунду. Но давить не стал. Он направился к стулу рядом с её кроватью, но Аня, сидящая рядом, неожиданно этот стул придвинула чуть ближе к кровати. Точнее, чуть ближе к Владе.  — «Умоляю, сядь рядом с ней.» Гуменник сел на этот стул, но отодвинулся назад. Аня внутренне себя ударила по лбу.  — «Гуменник, если бы ты горел, а у меня в руках была бутылка воды, я бы эту воду выпила. Ты тупой?! Пододвинься к ней!» Фролова не выдержала его твердолобости и своей ногой силой придвинула его к Владе. Петя, в кои то веки, понял её непрямой намёк и остался на месте, чуть ли не нависая над немкой. Хаас же этой сцены вообще не поняла.  — «На стуле, блять, споткнулся?» Петя, опираясь локтями о колени, стал слушать, как Аня снова начинает что-то рассказывать про Матиаса.  А Влада, опуская взгляд, вдруг уловила странное чувство – как будто рядом с ними стало… спокойнее. Теплее. Надёжнее. Хотя она сама была вся красная, разбитая, уставшая – и до ужаса боялась, что Петя это заметил. Но он повёл себя так, будто всё в порядке. Как будто она всё ещё – сильная. Хотя внутри у неё всё трещало. Просто Гуменник понимал, что жалость ей точно не нужна.  Петя смотрел на Владу с прищуром, будто пытаясь понять, что с ней не так, но при этом делал вид, что ему глубоко всё равно. Уйдя от истории с тренировки, где Матиас, по словам Ани, стал полировать жопой свой лёд, уже Петя подошёл к самой важной теме: — Мда-а-а, сама судьба нас сводит, Вла, — произнёс он с тем фирменным спокойным полутоном, который обычно раздражал Аню. Влада так любила говорить, самой же Фроловой был ближе более эмоциональный стиль общения. Влада закатила глаза. Настолько лениво и устало, что, казалось, ресницы тоже еле держались. — Серьёзно, Влада, как ты с ним встречалась? — Петя уселся, отметив краем взгляда её покрасневшие веки, но делая вид, что ничего не заметил. — Он же гандон. Она вскинула на него хмурый взгляд: — А ты дружил с ним. Петя фыркнул, откинувшись назад и сложив руки на груди. — Ладно, 2:2. Влада почувствовала лёгкий, еле ощутимый укол облегчения – наконец-то она возвращается в нормальный, стабильный мир, где с появлением Пети появляется типичная язвительность и сарказм. Это было уже привычным и даже успокаивающим делом.  Аня удивленно, почти с нежностью, наблюдала за ними. Атмосфера, несмотря на колючие реплики, стала странно тёплой. Пожалуй, только она одна замечала, как Петя всё время косился на лицо Влады, будто сверялся: не стало ли хуже? Не заплачет ли снова?  — «Тебе так спокойно рядом с ним… Я же иногда хочу его придушить.» Влада же смотрела на него украдкой, как бы случайно. Она была всё ещё зарёванная, уставшая, поломанная, но… когда он пришёл, комнату как будто чуть меньше сжимало.  Петя пожал плечами и достал из рюкзака термос. — Чай хочешь? — Нет. — Ну и сиди голодная без чая, — пробормотал он уже себе под нос. Аня хмыкнула. Чай она любит, он знает. Ещё любит пиво, но вряд ли пациентам тут можно бухать. Поэтому этот термос останется в этой больнице.  Он аккуратно поставил термос на тумбочку, боясь шумом спугнуть Владино шаткое состояние. Хотя сам делал вид, что просто так, "по пути поставил". Влада отвела взгляд к окну, пряча слабое, едва заметное движение губ, не улыбку даже, а попытку не выглядеть растрёпанной. Её глаза снова защипало, но уже не от отчаяния – от чего-то другого. От того, что Петя сидел тут так, будто должен быть. Будто ему и правда не всё равно. Даже его колкие шуточки звучали как попытка отвлечь её от кошмара последних дней. И она мысленно отметила:  — «Он, похоже, тоже переживает. Этот понос Матиаса коснулся нас обоих и заметно испортил репутацию.» — Он… — начала Влада, но голос сел. — Он зачем это всё сделал? Ответил Петя хрипловато, будто ему приходилось заставлять каждое слово выходить: — Потому что может. Потому что вспомнили твоё имя – и он решил по тебе пройтись. И по мне заодно. Месть? Пиар? Хуй знает. Но он сделал это осознанно. Ты же Олимпийская надежда Германии, ты сейчас на слуху у многих. Вот он решил и сам на этом сыграть.  Аня кивнула и добавила: — Он реально не имел право всё это рассказывать. Особенно… — она поджала губы. — Особенно то, что касается личного. Влада опустила глаза и прошептала: — Он сказал… про переписку. Про то, что Петя… — Она не смогла договорить. Петя поднял резкий и прямой взгляд.  — Знай, Вла, я этим не горжусь.  — Так. С этим всё ясно. А теперь по делу. Мы не можем оставить это так. Вла, ты обязана дать интервью. Ты сама говорила – две недели назад Хильда тебя звала. Аня облегчённо выдохнула и хлопнула в ладони: — Отлично. Но есть один момент. Это опять ложь. Или… недосказанность. Вы опять должны будете скрывать, что случилось на самом деле. — Мне не привыкать, — скулы Влады стали острее, как же она надеялась, что этот чертов немец наконец успокоится! — Решено, я пизжу на интервью.  Они приняли решение продумать текст, когда Владу выпишут из больницы. В любом случае сейчас она не в состоянии участвовать в съемках с обмотанной ногой. Соберутся у Влады дома, обсудят.  Следующие минут 15 они просто обсуждали новости из мира фигурного катания, кто с кем распался, кто там на олимпиаде, кто какие ультра-си будет прыгать.  Аня поднялась с кровати почти бесшумно, боясь спугнуть хрупкий покой, который впервые за последние часы появился у Влады. И пока она собирала сумку, Влада украдкой наблюдала, как подруга задумчиво скользит взглядом между ней и Петей, сидящим у ее кровати на старом стуле.  Влада заметила этот взгляд. Слишком он был… Сложным.  Аня протянула Владе бутылку воды, поправила одеяло, всё это происходило медленно, как будто выигрывала время. А потом потеребила лямку своей сумки, выдохнула и сказала ровно: — Влада, слушай… — Она оглянулась на Петю, который притих, будто хотел слиться с креслом. — Когда ты выпишешься, я уеду на сборы. Надолго. Недели на три, как минимум. Ты… сама понимаешь. Я не смогу приходить каждый день, кормить Босса, убирать за ним, помогать тебе в быту. Влада махнула рукой и уже открыла рот, чтобы сказать привычное "справлюсь", но Аня опередила её. — Только, пожалуйста, не строй из себя танк, — тихо добавила она, присаживаясь рядом снова. — Я знаю тебя. Ты скажешь “всё нормально”, а потом будешь молча страдать, таскать кастрюли на одной ноге и падать на кухне. Поэтому… — Фролова кинула легкий взгляд на Гуменника, словно сращивая пазл у себя в голове, — попроси кого-то о помощи. Хоть соседку.  Влада кивнула, пытаясь заверить Аню, что именно так и сделает. Хотя на самом деле она планировала дома быть одна. Будет она еще из-за своей слабости кого-то дергать! Не надо с ней, как с ребенком, сидеть.  — Всё в порядке, — тихо сказала она. Она снова перевела взгляд на Владу и Петра. Долго. Задержавшись. Она словно собирала пазл в собственной голове и он стал, наконец-то, складываться.  — «Она тогда задумалась, когда я пошутила про чувства к Пете. Задумалась. Не отбросила, не огрызнулась… Значит, там что-то есть. Хоть что-то. И ей будет спокойнее рядом с ним, чем совершенно одной», — промелькнуло у Ани в глазах. Снаружи уже темнело. Фиолетово-синие тени ложились на подоконник, свет лампы казался теплее обычного. Аня посмотрела на часы: уже чуть за девять вечера — «Если я задержусь ещё на минут пятнадцать – мы уйдём вместе. И он уйдёт. Потому что он воспитанный, и потому что ему неловко оставаться с ней наедине. А без повода этот лох один на один с Владой не останется. Дурак. Он же упустит момент». Она резко застегнула сумку, решившись. Аня приблизилась к Пете, хлопнула его ладонью по плечу, внешне легко, но он ощутил, насколько сильно она это сделала.  — Давай, развлекай её, стратег, — сказала она спокойным, почти обыденным тоном, но с глазами, которые кричали: не вздумай уйти вместе со мной. Петя поднял на неё растерянный взгляд, хотел уточнить, что именно она имеет в виду. Но Аня уже развернулась и, бросив короткое "До завтра, Владусь" шагнула к двери. Дверная ручка щёлкнула, и тишина упала на палату почти физически. Петя не пошёл за ней. Он остался сидеть на стуле. Руки на коленях, спина ровная, но напряжённая. Влада смотрела на него, не зная, почему сердце вдруг ударило сильнее – от того, что он остался, или от того, что ей этого хотелось так откровенно, что она себя едва узнала. Стало спокойно. Почти слишком спокойно. С Аней было тоже умиротворение, но тут совершенно другое.  Влада теперь не знает как себя вести. В голове мысли о вопросах о катке, но он влруг наклоняется к своему рюкзаку и достает небольшой контейнер.  Петя говорит: — Ты день рождения Вероники Анатольевны пропустила.  Влада грустно кивает: знает. Она ей написала сегодня, поздравила, очень грустила, что пропустила праздник. Особенно было больно смотреть на фотографии с плакатом и той самой виниловой пластинкой.  Но грел поступок Коли Угожаева. Он распечатал в тренерской лицо Влады и налепил на подушку, с которой ездил тогда по льду, пока они праздновали. Когда Дайнеко об этом рассказывала, Влада улыбалась во все зубы. Она обожает этого мальчика.  Хаас просит: — Расскажи что на катке.  Петя, чуть помедлив, уселся ближе, поставив кусок торта на тумбочку рядом с Владиными таблетками. Он не торопился отвечать, словно подбирал слова, пытаясь рассказать всё и ничего одновременно. Она уже знала по его глазам: он видел, что она до сих пор на грани. И что лишний удар ей сейчас не нужен. Естественно, про программу Лабушевой под ABBA он не хотел рассказывать.  Но витиевато он говорить не умел, поэтому в итоге просто вздохнул, посмотрел ей прямо в глаза и начал. — На катке… — он провёл ладонью по лицу, — обычный день, если честно. Все какие-то напряжённые. После той херни с интервью – ну, ты сама понимаешь. Лабушева сегодня делала вид, что тебя будто не существует. По-другому даже сказала: "Хаас – хорошая мотивация быть лучше… во всех смыслах".   Влада опустила глаза. В груди кольнуло что-то вязкое и болезненное. Он заметил. — На тренировке ей никто ничего не сказал, — продолжил Петя, — но… ты же понимаешь. Все видели интервью. И все знают, какая ты. Поэтому Угожаев, следуя твоему примеру, "случайно" выбросил её обед. Еще и на дупле в зале подрезал, тоже "случайно".  Влада закрыла глаза и постаралась сдержать свой смех.  — «Клянусь, Коля мой квантовый двойник. Самый лучший.» — Хореографы спрашивали, как ты, — продолжил Петя. — Хоть они и пишут тебе и звонят, через меня тоже пытаются узнать о твоем состоянии. Вдруг ты им врешь.  Влада нахмурилась. — Потом этот… — Петя сделал жест рукой, перебирая имена. — Миша говорил, что Аня теперь дома как на иголках ходит.  Она чуть повернула голову к стене, словно это могла быть защита от слов, от реальности, от того, как её паршивое состояние выбило из колеи подругу.  — И ещё… — продолжил Петя, опираясь локтем о кровать. — Скучно без тебя на катке.  Он замолк, подбирая выражение. — Было тихо. Странно тихо без тебя. И я не про слова, — наконец сказал он. Она подняла свой уставший, затуманенный и чуть красноватый взгляд, в которых появились искорки интереса.  — Знаешь, — продолжал он, чуть усмехнувшись краешком губ, — некоторым даже казалось, что ты вот-вот выйдешь и опять будешь смотреть как сука и стерва на тех, кто тебе не нравится. На меня в особенности.  Влада коротко хмыкнула. Но на этот раз, не горько. Скорее… похоже на едва заметное "спасибо", замаскированное под её обычную реакцию. — Я… — она вздохнула. — Я скучаю по льду. — Да? — Петя наклонился к ней ближе, убирая со стола ненужную упаковку от салфеток. — Поверь, тренеры по тебе сильно скучают. Морошкину вообще не весело возиться с этой Лабубу. С тобой ему было интереснее ставить показательную.  Она чуть медленно, но неуловимо качнула головой: — Я спросила про каток. — Я и отвечаю, — мягко сказал он. — Только… всё на катке связано с тобой, Влада. Особенно сейчас. Она откинулась назад на подушки, прикрыв глаза. Было тяжело, и физически, и морально, да как угодно. Каждая новость была ударом. Петя замолчал почти на полуслове, Влада схватилась за голову, пальцы дрогнули, как будто она пыталась удержать в черепе весь объем информации, свалившийся на нее сегодня. Лицо её побледнело, тень боли прорезала лоб, и она тяжело, почти беззвучно выдохнула, медленно опускаясь на подушки. Он уже наклонился ближе, обеспокоенно переглядываясь между её лицом и кнопкой вызова медсестры, но Влада чуть дернула головой – "не надо".  Она легла на спину, максимально медленно и аккуратно, стараясь меньше двигать правой ногой  На секунду закрыла глаза, и голос её прозвучал сдавленно: — Стой… Голова кружится… не могу держать её поднятой… Она ощущала, как внутри всё словно смято – боль, усталость, медикаменты, нервное истощение, непрожитый страх после травмы, и всё то, что навалилось за последние дни. И Петя, рядом, живой, тихий, внимательный, вдруг оказался слишком близко к тому месту внутри неё, которое она всю жизнь держала на замке. Она приоткрыла глаза. И споря сама с собой, тихо сказала: — Ляжешь рядом? Я сидя уже не могу.  Петя поднял взгляд. На долю секунды в его лице мелькнуло что-то мягкое, осторожное, почти испуганное. Как будто он боялся, что это ему почудилось, что её слова – следствие препаратов, боли, слабости, и если он неправильно поймёт, всё разрушит. — Влада… — начал он тихо, почти шёпотом, — ты уверена?  Она не ответила. Только посмотрела на него долгим, мутноватым от боли взглядом, не резким, не колючим, не защищённым. Совсем другим. — Да.  — Я в уличном.  — Ты в халате.  Гуменник всё ещё мялся, в то время как Влада закатила глаза и расстелила плед рядом с собой, который принесла Аня. Специально, чтобы Петя не беспокоился о стерильности.  Он медленно сел на край больничной койки, убедился, что не задевает её ногу. Разулся. Потом повернулся боком, чтобы она видела, что он делает, чтобы она могла в любой момент сказать "нет" или "уйди". Он аккуратно лёг, оставляя между ними пространство, не касаясь её, не навязываясь. Влада почувствовала, как матрас чуть прогнулся от его веса. Тепло его тела расслабило её. Она опустила плечи, тяжело выдохнула, и стянутость в груди чуть ослабла. Петя, глядя в потолок, тихо сказал: — Если совсем плохо – скажи. Или если я мешаю. Влада закрыла глаза. Небольшая, почти незаметная пауза повисла между ними и она выдохнула: — Не мешаешь. Он уловил в её голосе нечто такое, от чего у него чуть сжалось горло – уязвимость, которую она никогда не показывала. Даже себе. А сейчас… показывала ему. Несколько секунд они лежали молча. Только звук больничной вентиляции, и её неглубокое, тяжёлое дыхание, словно она каждый вдох вытягивала через боль. Петя повернул голову чуть в её сторону – осторожно, чтобы не спугнуть. Глаза ее вновь были открыты.  — Вла… — сказал он, — если голова кружится, глаза закрой. Отдохни. Я тут. Она ничего не ответила, но её пальцы, лежащие под одеялом, крупно дрогнули от его бархатного голоса.   И только тогда Петя понял, насколько ей сейчас страшно, насколько она истощена, насколько всё на ней держалось последние дни. И что впускать кого-то рядом, даже просто вот так, лечь рядом, для неё куда серьёзнее, чем для любого другого. Он тихо положил свою ладонь рядом с её, не дотрагиваясь, но оставляя возможность – если она захочет. Влада чуть повернула голову в его сторону. Он осторожно придвинулся чуть ближе, чтобы ей не приходилось напрягаться, и заговорил спокойным, мягким голосом: — На катке сегодня все тебя вспоминали. Вероника Анатольевна прям… ну, вид у неё, будто она сама травму получила. Мы ей торт купили, но, честно говоря, настроение у всех так себе. Без тебя хореография – как будто кто-то музыку выключил. Влада прищурилась, повернувшись к нему чуть больше. — Звучит как попытка утешить. — Звучит как правда, — он снова посмотрел на потолок. — Даже Угожаев про тебя расспрашивал.  Тишина растянулась, но теперь она уже не давила. Она закрыла глаза, как он и советовал. Голова гудела как пустой металлический барабан, нога тянула тупой болью, а мысли всё ещё были вязкие и ледяные.  Но рядом было тепло. И странное спокойствие. С ним почему-то всегда чуть спокойнее, чем она сама себе разрешает. Она лежала на боку, уткнувшись взглядом в шов его футболки. Его волосы свисали на плечо и почти касались её лба. От них пахло чем-то чистым, свежим, но без резкости. Тот самый привычный, приятный, древесный аромат.  Петя дышал спокойно и ровно, и его голос стал каким-то тихим, ниже обычного: — Всё ещё не мешаю?  Влада покачала головой. В этот момент он медленно, будто проверяя её реакцию, нашёл её руку под одеялом. Холодные пальцы Хаас дрогнули, но Петя просто обхватил их ладонью, аккуратно, как хрупкую вазу. На секунду ей показалось, что он сейчас отдёрнет руку, передумает… но нет. Его большой палец начал лениво массировать её указательный, потом средний палец стал воссоздавать короткие, круговые движения, неуверенные, но удивительно внимательные. Она чуть подвинулась ближе, буквально на несколько сантиметров, но пространство между ними стало почти призрачным. Лицо приблизилось так, что её дыхание едва касалось его плеча; прядь его волос при каждом вдохе мягко шевелилась у неё на щеке. От этого близкого касания где-то в солнечном сплетении что-то тихо дрогнуло. — Чуть полегче? — пробормотал он тихо, стараясь не шуметь. — Немного, — выдохнула Влада. Голос прозвучал хрипло, почти интимно, от усталости или от того, как он к ней прикасался, она и сама не знала. Петя продолжал свой тихий, методичный массаж. Ладонь у него была горячей, и от этого её собственная перестала ныть. Со временем он стал смелей: чуть нажал на основание её ладони, провёл подушечками пальцев вдоль сухожилий, большим пальцем прошёлся по внутренней стороне запястья. У Влады мурашки побежали до локтя. Она закрыла глаза, но не полностью, а так, чтобы всё ещё видеть размытый контур его плеча, его шеи, и длинные волосы, едва колыхавшиеся от её медленного дыхания. — Тебя укачивает? — спросил он тихо, наклонившись немного ближе, чтобы разглядеть её лицо. — Нет, — прошептала Влада, чувствуя, как щёки начинают гореть, — просто… легко так. Петя замолчал, но продолжил держать её руку, и теперь уже не отпускал. Он лежал спокойно, но Влада ощущала, что он напряжён: дыхание стало чуть глубже, пальцы перестали быть абсолютно уверенными. Он тоже сомневался, не слишком ли близко. Она подвинулась ещё на сантиметр – уже намеренно. Его плечо стало тёплой опорой возле её лба. И она почти неслышно добавила: — Не уходи пока. Петя выдохнул, не то удивленно, не то смущённо. Такого откровения от неё он не ожидал. Его пальцы сжали её руку чуть крепче, но по-прежнему нежно. — Я никуда не спешу, — ответил он. — Лежи. Я тут. И тишина между ними стала тёплой, мягкой, личной. Такой, которую никто из них двоих раньше не позволял себе рядом с другим. — Я будто ледышку держу, — пробормотал он, почти шёпотом. — Плохое кровообращение.  — Лохушка.  Её лоб оказался на его плече. Длинные волосы Пети свисали вниз, касаясь простыни, чуть задевая её висок. Они щекотали, но она не отстранилась. Наоборот – едва заметно наклонилась к ним. Петя продолжал массировать её руку, теперь медленнее. Его действительно нервировали ее холодные руки, поэтому единственное, что он мог сейчас сделать, так это попробовать её разогреть своим способом. Его дыхание было ровным, и от этого взгляд Влады постепенно перешёл с его плеча на профиль. Лицо вблизи было спокойное. Никакой напряжённости, которая обычно появлялась при их ссорах. Гуменник не спорил, не язвил, не пытался быть умнее всех на свете. Просто был рядом. И это ломало её куда сильнее любых его выпадов. — Петь… — тихо начала она, сама не понимая, что хочет сказать. — Да? — ответил он мгновенно.  — Ты, всё таки, красивый.  Гуменник максимально тихо прокашлялся. Такой комплимент выбил из колеи, но разрушать момент лишними звуками было ещё страшнее.  — «Ты меня убиваешь своими словосочетаниями.» Её голос был мягче, чем обычно. Тише. Он тоже боялся сделать движение, которое своим шумом убьёт всю атмосферу.  Она полностью закрыла глаза, пытаясь удержать равновесие хотя бы внутри себя. Лекарства тянули её в сторону сна, но в этот раз она не сопротивлялась. Её пальцы без сил раскрылись в его руке, и он, заметив это, переплёл их со своими, чтобы ей было легче держать их. — Так норм? — спросил он, едва касаясь её макушки своим виском, потому что наклонился ближе, чтобы рассмотреть её лицо.  — Хм… — вместо ответа она чуть сильнее придвинулась к нему, щекой уже ложась на его плечо. — Да. Она думала, что он отстранится, но он остался. Гуменник говорит так спокойно, словно эти действия были самыми естественными для него. Для них.  И в голове Влады промелькнула запоздалая, оглушающая мысль: — «Как он так умеет… Превращать мою беспомощность в спокойствие?» Она с трудом подняла руку, ту, что он не держал, и осторожно коснулась его локтя. Не чтобы привлечь внимание. Просто чтобы удостовериться, что он реальный. Он слегка повернул голову к ней. — М? — Ничего… — прошептала она.  — Угу.  Он слегка поменял положение, чтобы ей было удобнее, и продолжил водить своими пальцами по её кисти. С каждым аккуратным движением её дыхание становилось ровнее. Голова переставала кружиться. И на пару минут ей показалось, что весь шум мира, весь хаос последних дней отступил. Его просто выключил кто-то одним нажатием чужой рукой.  Его рукой. Она прижалась к нему самую малость – ровно настолько, чтобы почувствовать тепло сквозь боль и лекарства. Он не сказал ни слова, но сжал её руку крепче.  Влада поверила, что всё не будет так ужасно, как казалось утром. Они лежали молча, и тишина между ними была не неловкой, скорее прозрачной, мягкой, почти бережной. Влада смотрела перед собой, но взгляд Пети медленно, внимательно скользил по её лицу, будто глотал каждую деталь, боясь упустить. Было видно, как в беспорядке лежат её светлые, чуть растрёпанные волосы, некоторые пряди спадали на лоб, придавая ей почти детскую хрупкость. Он задержал взгляд на её глазах, всегда таких тёплых, светлых, чуть подсвеченных изнутри солнцем, на аккуратных чуть темных бровях, которые она явно подкрашивала, на мягкой линии губ, которые казались уставшими, но всё равно… красивыми. В этот миг ему вдруг показалось, что он видит её не как спортсменку, не как раздражающий фактор, а как человека, в котором почему-то стало страшно легко утонуть. Она чувствовала его взгляд, он будто касался кожи, лёгкий, осторожный, почти ласковый. И чем дольше он смотрел, тем сильнее становилось ощущение близости, от которой Владе одновременно хотелось отвернуться и придвинуться ближе. И в этот момент послышался щелчок дверной ручки. Петя вздрогнул, как будто его схватили за плечо. Он мгновенно рывком поднялся с койки, перепрыгнув почти через себя, приземляясь на стоящий рядом стул. Тот жалобно скрипнул под его весом, чуть не упал вместе с ним, Петя вцепился в его спинку, чтобы не улететь на пол. В комнату вошла медсестра.  Она подняла глаза, на мгновение задержав взгляд на странной картине: Влада лежит, натянуто спокойная, Петя сидит на стуле так, будто только что пережил сердечный приступ. Весь красный.  — Добрый вечер, — сказала медсестра с лёгкой, едва заметной улыбкой, явно поняв, что застала "что-то", что, наверное, она не должна быть знать и видеть.  Петя, с полностью красным лицом, ушами, шеей, смотрел на неё в ступоре, как школьник, застуканный на месте преступления. — «Вот же ж… Неужели я так просто лёг к ней в кровать? Ещё и расстроился, что кто-то зашёл и мне пришлось вскочить?» — пронеслось у него в голове. Он смущённо кашлянул, выпрямился, но покрасневшие уши предательски выдавали всё. Влада же, наоборот, оставалась спокойной. Она не вздрогнула, не напряглась, не попыталась резко сменить позу. Лишь слегка повернула голову, внимательно наблюдая за лицом медсестры, оценивая её реакцию. Ни паники, ни смущения на её лице, только её привычное ледяное спокойствие, от которого Пете почему-то стало ещё жарче. Медсестра, судя по тяжёлому вздоху, тоже всё прекрасно поняла. — Время посещения закончилось, — сказала она сухо, перекладывая папку из одной руки в другую, — Петру Гуменнику пора уходить. Петя мгновенно дёрнулся. — Можно… пару минут? — голос звучал слишком искренне, слишком быстро, почти умоляюще. Медсестра ещё раз тяжело и обреченно вздохнула, как человек, который понимает, что сейчас нарушает правила, но почему-то всё равно уступает. — Две. Только две. И вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Тишина снова упала на палату. Но теперь она была напряжённой, чуть дрожащей.  Петя, очнувшись от ступора, резко наклонился к своему рюкзаку, порывисто расстегнул молнию. Несколько секунд рылся, что-то ища, и наконец извлёк ещё один контейнер, аккуратно поставив его на тумбочку рядом с Владиным локтем. Он стал говорить медленно, чтобы не выдать, как сердце бьёт где-то в горле. — Ты же постоянно используешь этот пряный парфюм… и гель для душа. И чай пару раз с корицей заваривала, я помню. — Он сделал короткую паузу, будто проверяя, не звучит ли он идиотом. — Хз, ешь ли ты это… но когда увидел, сразу подумал о тебе. Влада аккуратно взяла контейнер, приподняла крышку. Тёплый сладкий запах корицы сразу ударил в воздух.  Синнабоны. Она не ожидала. И это было видно, в её глазах мелькнуло настоящее, тихое удивление, почти детское. Влада приглушённо хмыкнула, скользнув взглядом по контейнеру: — Откормить меня хочешь? Торт, синнабоны… Петя глубоко вздохнул , не раздражённо, скорее устало и мягко, будто пытаясь донести до неё простую мысль: — Хоть сейчас себе позволь расслабленный темп, пока ты не на тренировках.  В его голосе неожиданно проскочила тёплая забота. Настолько тёплая, что Влада чуть отвела глаза, не зная, как реагировать. Петя тепло улыбнулся, без своей привычной насмешки, без защитного сарказма, просто по-человечески хорошо и мягко. — Ладно… — тихо сказал он. — Мне пора. Он медленно выпрямился, уже делая шаг назад, но в этот момент увидел, как Влада слегка вытянула руки вперёд – неуверенно, чуть в сторону, словно сама не до конца верила, что делает это. Но жест был очевиден: она хотела обнять его. Петя растерянно нахмурился. Он такого от неё точно не ожидал. Но после короткой задержки наклонился осторожно и медленно, будто подходил к дикому зверю, который может в любой момент передумать. Он обхватил её тело внимательными, нежными руками, стараясь не задеть больную ногу, не причинить ей ни грамма дискомфорта. Влада была тёплой, горячей, температура ещё держалась. Она была хрупкой и упрямо напряжённой, но всё равно сама прижалась к нему, позволив этому объятию случиться до конца. — «Почему тело горячее, а руки холодные? Загадка от Жака Фреско.» Петя, неожиданно для самого себя, уткнулся носом в её шею. Больничный запах лекарств и препаратов ударил в нос, слишком резким и стерильным он был. Но сквозь него он всё равно почувствовал лёгкий, знакомый запах её геля для душа – тот самый пряный, коричный, от которого Влада пахла буквально всегда. Запах, который и сейчас будто успокаивал его сильнее любого лекарства. И в этот момент Петя понял, почему так вспыхнул, когда зашла медсестра. Почему так жалко было отпрянуть. Почему он сейчас держит её так осторожно, будто она может исчезнуть. Потому что это – Влада. Противная, вредная, молчаливая немка. Но такая родная. И он, кажется, уже давно перестал это отрицать. Отстраняться не хотелось обоим – это почти физически ощущалось в том крепком смыкании рук. Но время тикало, гулко и настойчиво, как будто больничные стены сами подгоняли Петра к двери. Влада наклонилась совсем чуть-чуть, была такая аккуратная, почти осторожная близость, что он даже не сразу понял, что происходит. Только ощутил, как её губы легко, едва-едва, будто касанием пера, коснулись его виска, оставляя невесомый поцелуй. Такой теплый и быстрый, но такой отчетливый что у него по коже прошелся жаркий ток. Она отстранилась первой, ровно настолько, чтобы он увидел её глаза, не холодные, не отстранённые, а мягко уставшие и искренние. — Спасибо, что приехал, — произнесла она почти шепотом.  Петя почти не моргнул. Он только почувствовал, как внутренности сжались в тугой ком, а сердце, будто забыв, как работает, сделало болезненный, слишком сильный удар в грудь. Он закусил внутреннюю сторону щеки, потом язык – всё, что угодно, лишь бы не выдать себя звуком. Потому что этот звук был бы неприлично ошарашенным. — «Она меня в бошку поцеловала? Блять, блять, блять, блять…» С виска тепло не проходило. Оно несло с собой какое-то иррациональное ощущение близости, от которого у него предательски подкосились пальцы на ремне рюкзака. Он заставил себя сделать вдох. Потом другой. Губы дрогнули, и он как мог нейтрально выдохнул: — Поправляйся… пока. Голос вышел хриплым, чуть ниже обычного. Не скрыть. Никак. — Пока, — ответила Влада. Он кивнул и вышел. И только в коридоре позволил себе остановиться, уткнувшись лбом в холодную стену. Медсестра подскочила к нему, боясь, что тому стало плохо. Гуменник отмахнулся и пошел на парковку.  *** Петя сидел в машине, крепко держась за руль, хотя мотор уже работал минут пять, он даже не заметил, как включил зажигание. В висках всё ещё пульсировало от того короткого, почти призрачного касания её губ. Он вспомнил, как Влада чуть придвинулась, как её губы едва-едва коснулись его виска, будто бы не поцеловали, а позволили себе роскошь прикоснуться. Такой осторожный, тихий жест… от Влады Хаас. От той, что обычно рубит словами как сталью.  У него опять вспыхнуло это коварное тепло под кожей. Он выдохнул и наконец тронулся с парковки больницы, машинально ведя авто, но сознанием оставаясь всё ещё в палате. Воздух всё ещё будто пах корицей. Он всё ещё ощущал её тонкие руки на своей спине, когда она обняла его, неловко, почти робко, но всё же обняла. И то, как она позволила себе выдохнуть прямо возле его ключицы, будто доверилась на секунду больше, чем хотела.  Дорога плыла перед глазами ровными огнями. Петя ехал как на автопилоте, лишь бы двигаться, лишь бы не разорваться от мешающих друг другу эмоций. Он поймал себя на том, что улыбается, хотя в груди всё тревожно трепетало. — Блять, — тихо выругался он, постукивая пальцами по рулю, — она меня реально поцеловала… Не в губы, не в щёку – нет. Просто чуть коснулась губами виска. Но от этого поступка у него будто сердце сдавило. — «Она же так не делает. Ни с кем». Он прокручивал сцену снова и снова, как бы пытаясь убедиться, что всё не придумал. Что это было. Что её дыхание действительно коснулось его кожи. Что её голос действительно стал мягче, когда она сказала: "Спасибо, что приехал".  Ему хотелось улыбнуться, но вместо этого он вдруг вспомнил разговор по пути в больницу. Петя вдруг понял, что не может отогнать эту сцену из головы. Что не может перестать думать о том, как Влада смотрела на него, когда принимала синнабоны. Как вытянула к нему руки, прося обнять. Как не отпустила секунду-другую дольше, чем требовалось. И как ему не хотелось отпускать её обратно. Он ладонью провёл по лицу, будто пытаясь привести себя в порядок, но мысли уже окончательно вязли в одном и том же. Всплыл даже тот самый разговор с Дикиджи.  И после долгой, мучительно честной паузы, Петя наконец признался самому себе тихим, сухим, но от этого ещё более честным голосом: — Влада мне действительно нравится. **** Влада устроилась поудобнее, подложив под больную ногу подушку, и, обхватив руками телефон, на секунду задумалась, а стоит ли вообще… Но тишина палаты, густеющий вечер за окном и тёплый запах корицы делали её особенно уязвимой. Словно всё вокруг мягко подталкивало её туда, куда она сама себе идти не разрешала. Она открыла инстаграм, зашла в закрытый аккаунт, с которого подписана была на Петра, и пальцы будто сами нашли его аккаунт. Тоже закрытый. — «Что я делаю…» — тихо, почти виновато пронеслось в голове. Но она всё равно нажала. Лента открылась на первом посте 2021 года, как раз там, где она остановилась когда-то давным-давно. Влада медленно листала вниз, ощущая странное щемящее чувство, будто смотрит на человека, которого давно знала… но почему-то никогда не видела по-настоящему. На одном видео Петя, с ещё короткими волосами, делал дупели на земле в разных странах. Вроде, из отпуска.  Влада непроизвольно улыбнулась.  Она пролистнула дальше, тренировочные фотки, где он весь сосредоточенный, с собранными волосами и вечными этими чертовыми тёмными кругами под глазами, но при этом, живой, упорный, красивый именно тем, что никогда не щадил себя. Потом, фотка с Дикиджи и его девушкой на кухне. Петя сидит в центре, и Влад давит ему на плечи, как будто пытается усадить спокойнее, а тот что-то возмущённо кричит, размахивая хлебом. Влада хмыкнула, но взгляд задержался дольше, чем она хотела признать. Следующий кадр – селфи. Он, в пол-оборота, с мокрыми волосами после душа. Простой фон раздевалки, никакого позёрства, но в этом что-то было… слишком искреннее. Она провела пальцем по экрану чуть медленнее. — «Какой живой…» — отметила она. Она замолчала мысленно, но мысль всё равно оформилась, такая настойчивая, что всё таки вырвалась: — «Красивый. Очень красивый». От этого признания внутри кольнуло. Словно это уже слишком для неё.  Она дошла до апрельских публикаций: там была она.  — «Что, блять?!» Эти фотографии она знала, те были с квеста. На первой она стояла перед актером, подняв руки перед ним от страха. Подпись к ней была: "Наша подруга отстала в развитии, это её первый выход в социум. Поддержите её!" На второй она была с книгой, подпись же была: "Наша особенная учится читать. Пока сложно, но она старается!" Влада не сдержалась и громко захохотала. Так она обычно смеялась лишь с всратых мемов, которые ей присылала Аня. По дате она сразу поняла, почему он это выставил. Как раз у него была попойка с Матом, Дикиджи и другими Питерскими.  Хаас даже догадалась, кто именно задал ему такое задание. Тем не менее, она заскринила эти публикации и отправила Петру в телеграмм, с надписью: "объяснишь?" Петя прочитала мгновенно и через минут 10 отправил ей скрин, что у него ничего в инстаграмме нет. И вообще у Влады галлюцинации. Она зашла на его аккаунт и действительно: такой публикации там не было.  Влада улыбнулась, что аж проскочили на лице ямки и подумала: — «Жучара, удалил!» И отправила ему средний палец В палате уже сгущались вечерние сумерки. Влада сидела в своей кровати, подложив под спину подушки, и неспешно пила горячий чай из принесённой Аней кружки. Пар поднимался вверх и исчезал в полумраке. На коленях у неё стоял контейнер, открытый лишь наполовину, внутри лежали синнабоны. Мягкие, ароматные, липкие от глазури. Она съела половину одного, максимально медленно растягивая своё удовольствие.  Она тронула вилкой корочку синнабона, отломила кусочек, поднесла к губам, медленно прожевала, и едва заметно улыбнулась. Никто её сейчас не видел, и поэтому улыбка разрешила себе быть чуть-чуть шире, чем обычно. — «Да, ты прав… синнабоны мне нравятся», — подумала она, глядя в расплывчатое больничное отражение в окне. Мысль всплыла естественно, тихо, без борьбы. Но следующая… следующая будто прошла по внутренностям электричеством. Она уронила взгляд в контейнер, выдохнула, словно собираясь с чем-то признаться самой себе, страшнее, чем кому-либо ещё. — «И ты мне, Петь… тоже нравишься».