Тройной флип + тройной конфликт

Влада кое-как разлепила глаза, чувствуя, как утро вгрызается в виски тупой, вязкой болью, и первым, что она осознала, был не потолок номера и не свет, пробивающийся сквозь щель между шторами, а собственный будильник, орущий так, будто у него была личная цель добить её окончательно. Обычно она была фанатично аккуратна с режимом, засыпала вовремя, вставала тоже спокойно, но вчера всё пошло по пизде, потому что ночные шатания Пети с Владом, звонки, дерганье, ожидание и это фоновое чувство, что ты вроде бы не участвуешь, но всё равно вовлечена, сдвинули её сон куда-то далеко за полночь, и теперь организм мстил без зазрения совести. "Сигнал тревоги" с её телефона убивал, тело никак не могло прийти в себя. Именно из-за стабильности своего режима она либо просыпалась сама, либо ставила будильник с лёгкой мелодией. Дома она вообще поставила на Алису Helen Jane Long – order. Поэтому когда Пётр впервые услышал её будильник, он подумал, что она просто с утра пораньше решила послушать музыку.  — Выруби эту хуйню, сука, — раздражённо донеслось с соседней кровати, и Влада, не вступая в дискуссию, просто ткнула пальцем в экран, гася этот вой, после чего села и несколько секунд сидела, собирая себя по кускам. Она поднялась, потянулась и только потом перевела взгляд на Вику, и картинка сложилась слишком легко: шмотки, в которых та явно уходила вчера вечером, валялись на стуле с таким видом, будто их туда швырнули в последний момент, туфли стояли не парой, а в разных концах комнаты, а сама Лабушева, явно не в лучшем состоянии, пыталась зарыться под одеяло, спасаясь от утра, как от стихийного бедствия. Было непонятно, что именно больше раздражало Вику, то ли тот факт, что она вернулась под утро и теперь любое движение ощущалась как полноценные полтора часа на ОФП, то ли то, что Влада решила выбрать крики Сатаны в качестве будильника.  — Блять, Хаас, — проворчала Вика, высунув голову из-под одеяла и щурясь, — нахуя в выходной ты будильник ставишь? Влада, не спеша и не испытывая ни капли вины, пожала плечами, достала из сумки одноразовый маленький тюбик зубной пасты и направилась в ванную.  — Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, — пролепетала Влада, завязывая волосы в хвост. — Из нас всех ты дальше всех от Бога, Влада. В тебе ничего святого. — Покайся, грешница. И иди нахуй.  Уже из ванной она вышла в белых джинсовых шортах, куда заправила футболку-варёнку в светло серых оттенках. Влада вышла из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь, и коридор встретил её прохладным светом и редкими шагами таких же ранних или просто не спящих спортсменов. Она шла к столовой, осознавая, что спортсмены из старшей группы сейчас тоже отсыпаются и ей не придётся терпеть приставучего Дикиджи, подкалывающего Угожаева и опохмеляющегося Гуменника.  — «Че то меня сильно занесло в мужские компании… Фу, мужики отстой.»  Почти все столы в столовой были пустыми, редкие спортсмены сидели по углам, сонные, растрёпанные, уткнувшиеся в телефоны или тарелки, и это Владу даже обрадовало: она уже наметила себе небольшой столик в углу, куда можно было спокойно сесть, поставить кашу и чай и провести эти десять минут без лишних разговоров. Она сделала несколько шагов в ту сторону, когда вдруг услышала знакомый голос: — Вла-а-а! Сюда давай! Дикиджи махал ей рукой с дальнего стола, так активно, будто боялся, что она сейчас притворится глухой и сбежит. К сожалению, если бы она совершила такой финт, а она хотела, Хаас бы в его глазах явно была сукой, ещё и выставила бы его в неудобном свете перед другими спортсменами в помещении. Именно поэтому она направилась в его сторону, на ходу рассматривая остальных людей за столом.  Там уже сидели Люся Фурсова, Арина Кшецкая и Петя Гуменник. Арина живая, бодрая, Люся чуть вялая, а Петя… Петя выглядел так, словно его сюда притащили насильно.  — «Ты ж по выходным спишь до обеда, какого хера ты здесь забыл?»  — Садись, садись, — кивнул Дикиджи, пододвигая стул. Влада поставила поднос на стол и села между Петей и Фурсовой, аккуратно разложив кашу и чай, стараясь не смотреть лишний раз ни вправо, ни влево. Петя даже не поднял голову, только медленно ковырял вилкой омлет, будто это было единственное, на что у него сейчас хватало сил и концентрации. Арина, Люся и Влад уже что-то оживлённо обсуждали, то ли расписание, то ли чьи-то корявые вращения, то ли очередные слухи. Немка была не так далеко от состояния Пети, поэтому разговор шёл фоном, ровным шумом, в который Влада почти не вникала. Гуменник же молчал, ел без аппетита и выглядел максимально отстранённым. Но он обратил внимание, что Хаас тоже не вникает в дебаты Татауровских ребят, поэтому посчитал этот момент идеальным.  Петя наклонился к ней, достаточно медленно, чтобы остальные не заметили резких движений и не прервали свой диалог. Опершись локтем о стол, он почти с усилием сказал: — Слушай… — он запнулся, на секунду прикрыв глаза, потом всё-таки продолжил, — прости за вчерашнее. За всё. За то, что вам с Владом пришлось меня вытаскивать, да ещё и ночью… Это было тупо, да и вообще не вовремя. Он сглотнул и, не поднимая на неё взгляда, добавил уже совсем глухо: — И за то, чем всё закончилось тоже. Я… я не должен был. Влада продолжала смотреть в свою тарелку, медленно мешая кашу ложкой, словно там можно было найти правильную формулировку. Действительно хотелось чтобы сейчас в тарелке у нее оказался суп из буковок и из них сложилось какое-то спасительное слово, только вот в мыслях в этом супе она видела "ты дура пиздец". По её лицу было видно, что вчерашний вечер не прошёл для неё бесследно и что эта история ей не понравилась куда сильнее, чем она готова была сейчас озвучить. — «Как ты, блять, умудрился на предолимпийских сборах нажраться?» Но вслух она этого, конечно, не сказала. Заводить серьёзный разговор она была не в состоянии. Она в принципе всегда была не в состоянии разговаривать с кем-либо, но сейчас она чувствовала, что стоит ей открыть рот, как весь её организм, потратив силы на две фразы, отключится и лицом Влада упадет в кашу. Девушка подняла взгляд лишь на секунду, ровно настолько, чтобы Петя понял, ей вся эта ночная вакханалия не понравилась, но она сейчас переворачивать столы не будет. Запишет его в книгу пидарасов, но пока только карандашиком.  — Ок.  Сказав это, Хаас в мыслях облегченно выдала: — «Фух, наговорилась я на сегодня.» Петя кивнул, принимая её ответ. Не в её манере было просто отпустить эту ситуацию со словами "ой, да с кем не быва-а-а-ет, ничего страшного, родной". На сборах она всегда держала себя в железных тисках, тем более это последние сборы в Сочи перед Олимпиадой, Влада никаких поблажек себе не позволяла. И даже сейчас приперлась утром, хотя явно легла позже Пети. Он то раскумаренный заснул вчера на её коленях, ещё и с массажем головы, а она? Он даже не знает когда она ушла и сразу ли заснула? Влада иногда могла быть олицетворением фразы: Алкоголь – враг человечества, но в библии сказано: Возлюби врага своего. Но это в отпусках, сейчас немка выкладывалась в залах и на льду каждую минуту. Вряд ли человек, который на уличных тренировках обматывается пленкой и ничего кроме кашек и безвкусных хлебцев не ест, будет поощрять алкоголизм.  — «После Олимпиады завалюсь к ней в домой с тремя пакетами алкашки. Начнем с пива, закончим ягермейстером.» Почему-то в голове это всё выглядело так складно, как он приходит к ней домой, рядом лежит её черное чудовище с осуждающим взглядом, а сами они вразвалочку сидят на диване в зале и попивают пиво, смотрят по телевизору сомнительные комедии, Влада ворчит, что рядом с ним она тупеет на глазах, а он парирует тем, что Хаас всегда была недалёкой и тупеть ей некуда. Любые посиделки с ней выглядели естественно и правильно, два интроверта смотрят в окно и думают, как же им всё не нравится на улице. Ну а потом они в знак солидарности целуются и… — «Блять! Сука, ебаная Кшецкая со своими тиктоками.»  Лежа вчера на коленях Влады он вдруг вспомнил видео, отправленное сестрой, где парень мирно лежит на коленях девушки, он говорит, что Макан его любимый репер и девушка его в этом же положении душит подушкой. После были неудачные дубли со съемок этого тиктока и мгновенно всплыли их танцульки с пляжа, где Арина восклицает: "Влада запрыгивает на Петю, ну, типа как на лошадь, только спереди, и вы жестко сосётесь." И ночью Аринкина мысль про "жестко сосётесь" показалась гениальной. Жаль, правда, Влада его гениальности и радости не разделила. В прочем, под утро он был рад, что она отвернулась. Он боялся всё испортить своими неверными действиями: ему, как человеку закрытому и вечно опирающегося на голову, а не на сердце, было трудно интерпретировать свои чувства и мысли о ней. И понять, одиночество и тоска по телесному контакту с другим человеком или настоящая симпатия, он не мог. Как и Влада. Он выпрямился, снова уткнулся взглядом в свой омлет и лишь слегка сжал челюсть. Мысли его ушли явно не в ту сторону, в не в тот момент. Не думать о Владе хотя бы пару часов – провалено.  С завтраком девушка расправилась быстро. На душе отлегло, что она присоединилась позже всех и вместе со всеми вышла из за стола.  **** Влада шла по коридору быстро, пересекаться больше ни с кем не хотелось. Мимо проходили Вика с Алесей под руку и вторая обратилась:  — Привет, Влада.  Немка даже не остановилась и не сказала ничего. Кивнула, и тут же ускорила шаг, уходя вперёд, будто её здесь вообще не должно было быть. Вика проводила её взглядом и усмехнулась, не особо заботясь о том, кто может услышать: — Всё-таки ваша немка слишком холодная. И стервозная. Алеся неопределённо пожала плечами, не поддерживая, но и не споря. Где-то сбоку, чуть позади, шел Петя. Он услышал эту фразу слишком отчётливо, будто она была адресована лично ему. — «Неправда», — подумал он упрямо и почему-то с тоской, глядя туда, где Влада уже скрылась за поворотом. **** Вика ушла днем. Почти сразу после завтрака, куда её тащила утром силой Алеся, она вернулась в номер и принялась приводить себя в порядок. В первую очередь Влада удивилась наличию плойки для волос у Вики: обычно спортсмены брали по минимуму с собой на сборы, чего весили только коньки и целая куча спортивной одежды. Макияж тоже был непростым, не повседневным. Где-то полтора или два часа ушла на всё-про-всё у Лабушевой и к двум часам дня Влада осталась одна в комнате.  До шести вечера немка не выходила из номера. Лежала в кровати, зависала в электронной книге. И чтение прерывалось лишь частыми отжиманиями и приседаниями: стоило ей перевернуться на кровати и заметить какую-то маломальскую складку на своем теле, как она откидывала захватывающий сюжет и принимала упор-лёжа. Так проходил каждый день с прилёта в Сочи. Вика даже несколько раз заставала эту картину, бормоча что-то про тараканов в бошке.  Влада кидала иногда взгляд на арбуз, лежащий под столом. Мда-а-а, это был один из самых тупых способов отвлечь тренера. Давать пропадать добру она не хотела, поэтому всё таки отложила книгу и подхватила огроменный арбуз, и с усилием перенесла его в ванную. Холодная плитка приятно остудила ладони, когда она включила воду и тщательно промыла зелёную корку.  Арбуз оказался тяжёлым, сочным, от ножа с глухим звуком раскололся пополам прямо в ванной, брызнув сладким соком на края. Влада вытерла руки полотенцем, притащила туда же крупную миску и, не торопясь, начала нарезать мякоть на небольшие куски. Нож ровно входил в красную плоть, куски падали в миску с тихими шлепками. Это занятие почему-то успокаивало. Просто представляла семью Лабушевых на месте плода. Она мысленно поблагодарила Актилека, чье имя высветилось, когда она переводила ему деньги ночью.  Подхватив тяжёлую миску обеими руками, Влада почти бегом поднялась на другой этаж. В коридоре было тихо, в прочем, как и всегда. Старшая группа сегодня наслаждалась выходным, затворнически в номере, либо на пляже, а младшая была на тренировке. Она остановилась у нужной двери, перевела дыхание и постучала. Дверь открыл Николай Юрьевич Морошкин. Увидев Владу с огромной миской арбуза в руках, он даже не удивился, лишь слегка приподнял бровь, внутренне отметил: ну да, эта пришибленная как всегда в своём стиле. За это время её внезапные визиты, странные поступки и неожиданные решения уже стали для него чем-то вроде нормы. Он до сих пор помнит, как во время пресс-конференции её на английском спросили "когда последний раз вы употребляли алкоголь?", а Влада неправильно поняла вопрос и уточнила: "а сколько сейчас времени?" — Добрый вечер, — поздоровалась девушка.  — Э-э-э, привет.  Влада протянула миску вперёд, явно собираясь просто отдать её и сразу уйти, но Морошкин вместо того, чтобы взять арбуз, открыл дверь шире и жестом пригласил её внутрь. Она замерла на секунду, почувствовав, как внутри неприятно кольнуло чувство вины. Вчерашний вечер всё ещё сидел в ней занозой – обман, и этот нелепый манёвр с арбузом, и то, как легко она тогда позволила себе сыграть на его обычной человеческой отзывчивости. Именно поэтому она и пришла сейчас, не ради формальности, а чтобы хотя бы перед собой самой поставить точку. Она вошла, аккуратно прошла к столу и поставила миску в центр, стараясь не смотреть тренеру в глаза дольше, чем нужно. Николай Юрьевич прикрыл дверь и повернулся к ней, скрестив руки на груди, с тем самым внимательным выражением лица, которое у него появлялось, когда он чувствовал, что за простым жестом стоит что-то ещё. — И что это значит, Владусь? — Ну… — она пожала плечами, чуть неловко усмехнувшись, — вы же вчера мне пришли на помощь. Отблагодарить пришла.  Он посмотрел на миску, потом снова на неё и покачал головой, будто не до конца понимая, как к этому относиться. — Иногда ты меня вгоняешь в ступор, — честно признался он. — Ну, раз уж пришла, садись.  — Зачем? — Влада машинально сделала шаг назад. — У меня ещё почти целый в номере.  — Давай, давай, — перебил он, уже направляясь к столу и выдвигая стул, — садись. Я сейчас уже гнить от одиночества начну.  Влада вздохнула, поняв, что спорить бесполезно, и послушно села, ощущая странную смесь неловкости и облегчения. Она пришла загладить вину, а вместо этого оказалась за столом с человеком, который, кажется, видел её куда глубже, чем она сама была к этому готова. Он положил на стол две вилки и тарелки поменьше. Несколько секунд они просто сидели, и в этой паузе не было неловкости. Только потом Морошкин, будто всё же не сумев отпустить мысль, которая грызла его с ночи, посмотрел на неё поверх стола и спросил: — И всё-таки… меня с ночи мучает один вопрос. Зачем тебе арбуз почти в час ночи? Причём такой огромный.  Влада ожидала этого. Ложь была заготовлена заранее, она даже не отвела взгляд. — Увидела из окна, что фургончик уезжает, — спокойно сказала она. — А мне нахваливали эти арбузы. — Так утром бы он наверняка вернулся, — заметил он, чуть прищурившись. — А вдруг партия другой будет? — пожала плечами Влада с самым невинным выражением лица, какое смогла изобразить. Николай Юрьевич секунду смотрел на неё, а потом рассмеялся. Да, логика в её словах была, но всё равно было неожиданно её видеть ночью с огромным арбузом в руках.  — С тобой каждый день как новый, — сказал он, качая головой. Влада едва заметно улыбнулась: ложь сработала превосходно.  Они затронули нейтральные темы. Как Малинин прыгает так, будто гравитация для него не существует, и как у него при всей этой бешеной сложности сохраняется идеальная техника. И, как всегда, пришли к парам и оба высказывали насколько же русских не хватает на международной арене. Хаас призналась, что в штабе ей сильно не хватает Бойковой с Козловским. Раньше весь пыл Галлямова Дима брал на себя, изящно парируя его колкие фразы. Да и Саша приятная и умная девушка, её интересно было послушать. И самое важное, кисики никогда не нарушали ее личное пространство. Галлямов же в каждой бочке затычка и сейчас весь свой словарный понос вываливает на всех подряд. Морошкин с Хаас всё таки отложили личные эмоции по поводу выходок этих пар и оба сошлись на том, что при нормальном раскладе и без срывов Мишки и Кисики вполне могли бы стоять на олимпийском пьедестале. С золотом и серебром.  Но в какой-то момент он отложил вилку, чуть откинулся на спинку стула и посмотрел на неё уже не как на спортсменку, а как на человека. И сменил тему без всякого перехода: — Полгода назад вы с Петей готовы были друг другу глотки выгрызть, — сказал он ровно. — А сейчас?.. Хвостиком бегаете друг за другом, он тебя в больнице навещал, торт носил, с тобой жил, когда ты с травмой была. Что это всё значит? Скрыть Петины визиты было невозможно, два раза он пересекался в больнице с Морошкиным. Второй раз даже Петя сам подвозил Николая Юрьевича на своей машине, когда узнал, что тот тоже после тренировки хочет к ней поехать.  Этот вопрос она ожидала когда-нибудь услышать, но не была уверена, что готова отвечать на него именно сейчас. Какой Морошкину, она и себе не могла ответить что всё это значит.  — Вы оба никогда толком не говорили, что между вами произошло, — продолжил он. — И ты, и Петя всегда ссылались на одно и то же: "поругались ещё в юниорах".  С одной стороны, ему не очень нравилось что два спортсмена, забирающие медали на международной арене, способны были поругаться до вражды. Но с другой, он уважал за то, что не клеветали друг на друга, пусть и утаив настоящую причину ото всех.  — И мне это казалось странным. Потому что вы ведь не дети уже. Вы оба всегда были для меня надёжными и смышлёнными, не теми, кто из-за мелочи станут враждовать.  Несмотря на полное доверие к тренеру, всю правду она сказать не могла. Ну что она скажет? "Да, просто наша вражда переросла в пере-дружбу, недо-симпатию и теперь я его не только ударить хочу, но и просто хочу. А ещё вчера он нажрался и пытался меня поцеловать, а вас я отвлекала этим арбузом. Не переживайте, не поцеловал, это уже случилось несколько недель назад у меня дома, ностальгия накрыла его вчера, решил вспомнить молодость"? — «Если как-то намекну хоть на что-то из того, что действительно произошло, он начнет беспокоиться», — пришлось долго составлять правильные слова, чтобы Морошкин что-то понял, а что-то нет: — Просто повзрослели, поговорили, извинились, поняли, что разногласия ни к чему. Пытаемся сейчас выстроить что-то наподобие дружбы или приятельства.  Николай Юрьевич одобрительно кивнул.  — Рад, что вы это поняли. Когда вы полгода назад смотрели друг на друга, как на обидчиков, я понимал, что дело там было куда глубже, чем вы хотели показывать. А сейчас… — он сделал паузу, подбирая слово, — сейчас вы хотя бы рядом. Пусть это называется "дружбой" пусть как угодно, мне не важно. Конечно, после того случая, когда ты в Москве отметелила его, мы с Вероникой Анатольевной чуть с ума не сошли, ну хоть сейчас всё хорошо.  Он наконец посмотрел прямо на неё. — Я рад, что вы перестали воевать. Правда. Потому что война между такими людьми всегда выглядит бессмысленной. И слишком дорого обходится. Влада тихо выдохнула, будто эти слова сняли с неё часть внутреннего напряжения. Он уловил, что немка что-то скрывает и недоговаривает, даже догадывался что именно, но полностью копать не решил, поэтому сменил тему.  — Кстати, — сказал он, — а как тебя вообще занесло в компанию Дикиджи? Влада чуть усмехнулась, понимая, что вопрос не столько про Влада, сколько про всё это странное смешение людей, которое вокруг неё в последнее время образовалось. — Да как-то само вышло, — ответила она. — в общих компаниях пересекаемся, особенно после дачи.  — Господи, что же было на этой даче? Вы оба вернулись оттуда совершенно другими людьми.  — Свежий воздух, все дела.  — А Петя, значит, прицепом в вашей компании? — пошутил Морошкин, приподняв бровь. — Скорее наоборот, — спокойно ответила Влада. — Это я к ним прицепилась. Точнее к Дикиджи.  Он тихо хмыкнул, явно не совсем поверив, но спорить не стал. Зато через секунду, будто вспомнив что-то, снова посмотрел на неё внимательнее. — Именно к Владу? Что за видео ты вчера выставила, где Петя со своих плеч в воду подкидывает? Ты ж там ничего кроме фигурного катания не выставляешь.  Влада едва заметно напряглась, но сразу же расслабилась, поняв, что в его голосе нет упрёка.  — Мы в пляжный волейбол играли, — объяснила она. — Проиграли один тайм Арине с Владом, вот и было задание нам с Петей.  — А-а-а, — протянул Морошкин. — То есть это наказание такое? — Именно, — кивнула Влада. — Не самое приятное, но зато весёлое. Он покачал головой, усмехаясь. — Прицепилась ты, по твоим словам, к Владу, но была в одной команде с Петей. Интересно… Николай Юрьевич кивнул, будто для себя что-то отметив. — Он вообще в последнее время какой-то… другой, — продолжил он, уже серьёзнее. — Спокойнее стал, собраннее. Ты это замечаешь? — Замечаю, — коротко ответила Влада. — И тебе с ним нормально? — спросил он без давления, просто уточняя. Она посмотрела на него прямо и ответила так же спокойно: — Да. Морошкин не стал продолжать, лишь слегка кивнул, словно этого ответа ему было достаточно, но по тому, как он задержал на ней взгляд, было ясно: тема Пети для него закрытой не стала и ещё не раз всплывёт, просто не сейчас. — А с Матиасом… — начал он. — Я видел это интервью. И всё равно не до конца понимаю, как вообще вы встречались. Понимаю, что лезу не туда, куда стоит, можешь не отвечать, если не хочешь.  — Я просто хотела попробовать, — сказала она честно. — Не потому что он какой-то особенный, а потому что он казался хорошим вариантом. Мой соотечественник, так ещё и ухаживать умеет. Из-за обилия русского языка в своей жизни я уже с ума сходить стала, поэтому Кирх стал для меня глотком свежего воздуха. Морошкин кивнул, не перебивая. — Он выглядел адекватным вариантом, — продолжила она. — Спокойный, уверенный, без лишней драмы. Не из тех, кто лезет в душу с грязными ботинками. По крайней мере, тогда так казалось. — Казалось, — повторил он. — Да, — согласилась Влада. — Оказалось, что на дистанции он совсем другой. Поэтому кроме удобства мы ничего друг в друге не видели.  Николай Юрьевич усмехнулся коротко, будто это описание ему было знакомо. — Я всегда чувствовал в нём эту… рыхлость, — сказал он. — Будто он не всегда делает то, что думает.  — Наверное, — ответила Влада. — Тогда мне просто хотелось проверить, каково это – быть не одной. Он подошёл под это, в общем, ни о чем не жалею.  — Не самый худший мотив, — заметил Морошкин. — Как типичный батя буду говорить, что это всё опыт.  Он немного помолчал, потом добавил уже прямо: — Но знаешь… он мне никогда не нравился. — Мне тоже. Тренер рассмеялся, ну чудо, а не подопечная.  — Он, кстати, после Олимпийского сезона заканчивает. Говорит, в музыку уходит, — уведомила девушка.  Николай Юрьевич на секунду замер, а потом его лицо стало заметно строже и одновременно острее, словно эта новость задела что-то личное. Он отвёл взгляд, задумался и эта перемена девушке вообще не понравилась.  — А вы чего так загрустили? — попыталась она разрядить обстановку. — Хотели, чтобы я тоже закончила карьеру и перестала вам мозги выносить? Он покачал головой, стараясь сдержать печальную улыбку.  — Да нет, — сказал он. — Не про это я. Он помолчал ещё секунду, потом добавил неожиданно: — Про музыку… У нас часто на катке ABBA включают. Влада напряглась мгновенно, ещё до того, как он договорил. Последний месяц любое упоминание этой группы она воспринимала с болью, поэтому даже убрала из плейлиста их песни, чтобы не добивать себя. А ведь это её любимая группа. ABBA была для неё не просто музыкой, это был тот самый триггер, воспоминание о программе, которую у неё забрали, о работе, в которую она вложила всё, а потом увидела её на льду у другого человека, будто ничего и не было. — Вспомнил июнь, — тихо сказал Морошкин. Она отвела взгляд, стараясь, чтобы это не слишком читалось по лицу, но внутри всё неприятно сжалось. — Поняла, — тихо сказала Влада. Николай Юрьевич посмотрел на неё внимательно и сразу понял, что попал в больное место, хоть и не собирался. — Ну, неприятно, да… — тихо пробормотала Влада, не поднимая взгляда, будто это было самое безопасное, что она могла сейчас сказать. Николай Юрьевич посмотрел на неё внимательнее и, уже не отводя глаз, заговорил ровно, без привычной тренерской сухости: — Влада, знай, мне правда жаль, что так вышло. Что программу пришлось отдать Вике. Она коротко выдохнула и почти автоматически ответила: — Да я понимаю… семья Лабушевых – это… Diese verfickten Arschlöcher. Николай Юрьевич языка не знал, но смысл уловил мгновенно – по интонации, по сжатым губам и по тому, как в словах звякнуло раздражение. Даже не стал её ругать за возможный мат, сколько уже она себе позволяла матерных высказываний на пресс-конференциях, привык.  — Да, — сказал он, — Соглашусь, хоть и ничего не понял.  Потом он откинулся на спинку стула и заговорил уже длиннее, будто давно носил это внутри и сейчас просто позволил себе сказать вслух. — Я помню тот день до мелочей. Твои глаза – стеклянные, пустые. Ты ничего не сказала, вообще ничего, не устроила скандала. А я смотрел и думал: блин, лучше бы ты орала, материлась, кидалась коньками. Так было бы проще. Он сделал паузу, словно снова видел ту картину перед собой. — А потом я видел, как ты выходила на лёд. Как ты яростно прыгала эти четверные, как шла в бешеные комбинации, в эти риттовские каскады, будто тебе нужно было куда-то деть всю злость, которую ты не сказала словами. Влада, я ужасный тренер, потому что я это скажу. Хотя это будет вверх не профессионализма, готова ли ты это услышать и не сдавать меня?  Хаас кивнула и тренер продолжил: — Когда начал ставить программу Вике, честно скажу, думал: пусть ей будет тяжело, пусть устанет. Пусть поймёт, что это не просто красивая музыка. Ну то, что мы переделали это в её произвольную, ты знаешь. Она снова кивнула.  — Я ничего ей не облегчал, — продолжил он. — Ни по темпу, ни по заходам. Хотел, чтобы она почувствовала разницу, чтобы стало ясно, насколько у вас разный уровень. И почти получилось. Она не могла вкатывать так, как ты. Не держала программу, музыка будто просто фоном шла и она так, покататься на общественный каток вышла.  Он усмехнулся без радости. — А потом вечером с нами связался её отец. Высказал вопросы, претензии: почему мы не можем найти подход к спортсмену, почему "ваша фрау" вкатывает программу нормально, а его дочь – нет. И пришлось… перестраивать. Морошкин замолчал на секунду, затем тихо добавил: — И знаешь, что самое мерзкое? Когда я ставил дальше, я всё время ловил себя на мыслях: а Влада бы тут вращение сделала чище… а Влада бы колесо чётче провела… а Влада бы акцент выдержала, а Владе бы точно арена аплодировала. Последовал тяжелый вздох.  — С тобой просто иначе работается. Ты слышишь музыку, лёд и меня сразу. Влада молчала. Не потому что нечего было сказать, а потому что в этот момент любое слово казалось лишним. Она просто сидела, слушала и чувствовала, как внутри что-то болезненно, но правильно встаёт на место. — Почему вы это говорите?  Николай Юрьевич не сразу ответил. Он провёл ладонью по столу, будто собираясь с мыслями, и только потом заговорил, уже медленнее, чем раньше, осторожно подбирая слова. — Потому что хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Мне правда жаль, что всё это случилось. И жаль, что у нас тогда были связаны руки. Прости нас, Влада.  Он выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости. — Эта семейка… — он махнул рукой, не договаривая. — А потом ещё эта чёртова травма. Я мечтаю забыть тот день, когда только ставил ей программу в начале дня и думал, что ничего хуже быть не может, а ты в конце тренировки удивила… Влада напряглась, но не перебила. — Вика сорвала дупель, — продолжил он, — её повело, и она по дуге полетела в твою сторону. Ты шла на лутц, идеальный, прошу заметить, и тут – удар. Я даже не сразу понял, что произошло, всё слишком быстро. Он покачал головой. — Если бы у меня были волосы, они бы тогда точно поседели, — сказал он с горькой усмешкой. — Когда я увидел кровь на льду, у меня внутри всё оборвалось. Ты лежала, а я стоял и думал только об одном: лишь бы не серьёзно, лишь бы ты потом смогла выйти на лёд. Да какой лёд, лишь бы калекой не осталась.  — Ну ладно, что было – то прошло.  Николай Юрьевич встал и крепко, но как-то виновато обнял Владу, словно извиняясь сразу за многое, что не смог изменить. Она ответила ему так же спокойно.  Они ещё долго сидели, разговаривая обо всём и одновременно ни о чём. Про сборы, которые были когда-то особенно тяжёлыми, про смешные случаи на старых стартах. Особенно Морошкина веселили воспоминания с пресс-конференций после международных соревнований. Не всегда была возможность найти Владе переводчика на немецкий, ну или хотя бы на русский, поэтому приходилось самой выкручиваться. Но английского она вообще не знала, поэтому уже все привыкли, что на вопрос "What happened to the flip in the short program?" она без зазрения совести могла ответить "No, my flip it’s… э-э-э… Scheiße!… сука…not happy". Её невозможно было переубедить, что happened это не happy. К женской одиночке они не притрагивались, Николай Юрьевич понимал, что сейчас эта тема может быть болезненна для неё. Аделия Петросян с трикселями и четверными тулупами, Ами Накаи выходит из юниоров, тоже с трикселем, Эмбер Гленн, Ринка Ватанабе… И это только обладательницы ультра-си, компонентных Каори Сакамото и Моне Чиба тоже нельзя списывать. А тут Влада с двойным сальховым, вот те нате, хуй в томате. Было видно, что нынешняя форма Влады пугает её же саму. Поэтому хоть сейчас он ей даст передышку и не будет напоминать об олимпиаде. Хоть сейчас он будет для нее не тренером.  Владу с Петей часто подкалывали по этому поводу. Петя – сыночка-корзиночка Вероники Анатольевны, Влада – девочка-припевочка Николая Юрьевича. Она обычно отмахивалась от этих шуток, делала вид, что ей всё равно, но в глубине души признавала: Морошкина она уважала не только как тренера по фигурному катанию. Он был для неё наставником по жизни, тем, к кому можно прийти не с вопросом про фигурное катание, а с чем-то более личным. Не раз она приходила к нему с проблемами, о которых не говорили вслух, и он всегда находил слова. Именно не нравоучительные, какие можно получить от родителей или тренеров, а правильные и поддерживающие. Про расставание с Матиасом он тоже узнал первым. Тогда, на катке, Влада была задумчивой, но неожиданно лёгкой, будто с неё сняли лишний груз. Он заметил это сразу, знал, как напряженно ей бывало рядом с Матиасом, и каким тяжёлым становилось её лицо, когда на экране телефона загоралась надпись "Матиас". Уже после обсуждений про похоронный стиль Гуменника она вышла от него.  **** Влада ещё утром заметила, что кожа на плечах и шее неприятно тянет. Солнце вчера было обманчивым: вроде бы мягким, неагрессивным, а в итоге всё равно взяло своё. Она вышла из аптеки с пантенолом, уже заранее зная, что пойдёт не привычной дорогой, а длинным путём, подальше от людных аллей и шумных сборищ. Ей сейчас совершенно не хотелось слышать чужие голоса, смех, разговоры, обрывки музыки и шаги. В принципе, это было её обычное состояние, но сегодня оно обострилось особенно. Казалось, любой лишний звук будет раздражать сильнее, чем должен, и проще было уйти туда, где пространство глохнет само по себе. Она шла вдоль служебных дорожек, мимо заборов и технических строений, где асфальт был грубее, а воздух тише. Уже почти дойдя до территории Сириуса, Влада заметила впереди тёмный силуэт у трансформаторной будки. Человек стоял сбоку, наполовину в тени, и по тому, как он держался, было видно, что он не просто вышел подышать, а будто кого-то ждал. Когда она подошла ближе, сомнений не осталось – это был Петя. Он стоял, опершись плечом о бетонную стену, взгляд его был устремлён куда-то в сторону дороги, лицо напряжённое и усталое. Выглядел он не лучшим образом: бледный, с тенью под глазами, будто ночь действительно прошла для него тяжело. Гуменник заметил её и чуть улыбнулся, жестом позвав к себе. Влада подошла и первое, что она выпалила, было: — Я надеюсь, ты не за алкашкой сейчас пойдёшь?  По глазам девушка поняла, что нет, но Гуменника удивил этот вопрос.  — Нет, а ты, я как вижу, против.  — Я одного понять не могу, — начала она спокойно, но в этом спокойствии было что-то опасное. — Как ты вообще до этого додумался? Петя приподнял бровь, не сразу поняв, к чему идёт разговор. — До чего именно?  — До того, чтобы нажраться на улице, — отчеканила Влада. — Не у себя в номере, не за закрытой дверью, а вот так. Ты правда решил, что это хорошая идея? Он отвёл взгляд, будто искал подходящие слова, но она не дала ему времени. — Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — продолжила она. — Не "ой, перебрал". А взрослый спортсмен, на сборах, который шатается по территории, где все друг друга знают. — Я не шатался, — огрызнулся Петя. — Я просто вышел. — Да неважно, как ты это называешь, — Влада раздражённо махнула рукой. — Ты мог сидеть в номере. Мог вообще не пить. Но если уж решил – почему не сделать это так, чтобы никто не видел? — Ты сейчас меня отчитываешь, как ребёнка. — Потому что ведёшь себя как ребёнок, — без паузы ответила Влада. Петя сделал шаг в сторону, провёл рукой по лицу. — Ты вообще понимаешь, как это звучит? — сказал он зло. — Будто я какое-то преступление совершил. Мне правда жаль, что пришлось в это втянуть тебя, но не считаю, что выпить – это прям пиздец. Я понял, лучше Арину попросим о помощи. — Тут вообще не в этом дело! Попроси ты её о помощи, я бы на тебя навыёбывалась ещё и за это.  — В смысле?  — Если бы надо было приехать на другой конец города в три ночи, я бы приехала к тебе не раздумывая. Я всегда тебе помогу, но вчера, сука, ты поступил необдуманно, как долбоёб. И меня вымораживает твоя беспечность к самому себе. Повисла короткая, напряжённая тишина.  — Ты всегда всё контролируешь, — наконец сказал он. — Живя так в тисках – заебёшься. И какого хуя тебя это вообще беспокоит? — вырвалось у него резко, почти зло, без попытки сгладить. Вопрос ударил глубже, чем следовало. Она открыла рот, чтобы ответить, и тут же закрыла его. Слова не выстраивались в очередь, потому что любое честное объяснение упиралось в то, чего она сама себе не разрешала формулировать. Ей было проще злиться, проще цепляться к деталям и правилам, чем сказать вслух, почему её вообще волнует, где он был и в каком состоянии. — «Почему беспокоит?.. Потому что я неосознанно ищу тебя взглядом в столовой, даже когда говорю себе, что мне всё равно. Потому что твои дурацкие балахоны, которые я всё ещё называю нефорской хуйнёй, вдруг стали чем-то… привычным. Почти родным, раздражает, но без них становится пусто. Потому что я злюсь не на алкоголь, и даже не на место. Я злюсь на мысль, что ты можешь обосраться и потом себя будешь за это корить. Потому что если с тобой что-то случится, мне будет больно. И потому что ты слишком тихо вошёл в мою жизнь, чтобы я успела возвести забор. Потому что мне не нужно объяснять тебе, почему я иногда резкая, почему могу молчать сутками, почему мне проще уйти, чем сказать. Ты это как будто принимаешь без комментариев. И это бесит. И притягивает одновременно. Потому что ты умеешь быть нежным даже в своей неуклюжести. Потому что ты умеешь молчать так, что это не давит. Потому что ты всегда рядом, когда я в жопе. Потому что мне хочется тебя оттолкнуть, и одновременно удержать. Потому что ты мне дорог, Петь.» Всё это сказать вслух она не могла и мозг стал генерировать что-то нейтральное, холодное, удобное, но вдруг заметила, что Петя смотрит мимо неё. Его взгляд ушёл куда-то за её плечо, стал слишком сосредоточенным и напряжённым, будто он увидел нечто, чего совсем не ожидал. Влада машинально обернулась, даже с лёгким облегчением, как будто ей только что дали отсрочку от неприятного ответа. Чуть в стороне, на фоне старых, потёртых зданий стояла машина. Слишком дорогая для этого места, черная, глянцевая, с тонированными стёклами, она смотрелась здесь инородно. Это всё равно что золотой диван найти в мусорном баке. Она не вписывалась ни в окружение, ни во время суток, ни в саму эту улицу. Из водительского сиденья вышел молодой мужчина в черном костюме. Он спокойно обошёл машину и открыл заднюю дверь, чуть склонив голову, словно соблюдая какой-то негласный этикет. Из салона вышла Вика. Влада узнала её мгновенно, даже не задумываясь. — Так вот с кем она ночами пропадает… — пробормотала она почти себе под нос. Взор вернулся к Пете и она увидела, как зрачки его сузились, а лицо стало каменным.  — Э-э-э, ты чего?.. — растерянно выдохнула Влада, не успев даже толком сформулировать вопрос. Ответа не последовало. Пока русоволосый мужчина что-то говорил Вике, слегка наклонившись к ней и придерживая дверь машины, Петя вдруг резко, но очень собранно схватил Владу за руку. Он потянул её в сторону трансформаторной будки, избегая резких движений, словно каждое лишнее ускорение могло привлечь ненужное внимание. Говорить ничего она не стала, понимая, что надо сохранить тишину и в знак благодарности он сжал её ладонь крепче.  Будка оказалась совсем небольшой. Старая, никакущая. Петя завёл её за неё так, чтобы с дороги их нельзя было увидеть напрямую, и сразу понял, если они останутся хоть на шаг друг от друга, тени могут выдать их присутствие. Он сделал ещё полшага и буквально прижал Владу к себе, встав так близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни пространства для манёвра. Она подняла на него взгляд, собираясь задать вопрос, но Петя опередил её. Он молча поднял руку и прижал палец к губам, глядя на неё очень серьёзно, почти жёстко. Влада кивнула, сдерживая все вопросы внутри. Они стояли так несколько долгих минут. Слышно было, как хлопнула дверь машины, как двигатель мягко завёлся, как шины зашуршали по асфальту. Машина медленно отъехала, а Вика, поправив платье, быстро направилась в сторону корпусов Сириуса, не оглядываясь. Только когда всё стихло, Петя чуть отстранился. Не сразу, будто проверяя, действительно ли опасность миновала. Влада выдохнула и посмотрела на него снизу вверх, всё ещё говоря почти шёпотом, хотя вокруг уже никого не было: — Ты знаешь этого мужчину? Петя на секунду закрыл глаза, потом открыл и кивнул. — Да.