Тройной флип + тройной конфликт

Хостес у входа лишь вежливо кивнула, когда Влада переступила порог. Охрана её просканировала металлоискателем и попросила оставить свою сумку и телефон. Выбора не было, пришлось выложить. К ней тут же подошёл тот русоволосый, высокий молодой мужчина, который недавно сопровождал Вику. Анатолий, личный помощник Лабушева, кивнул ей в знак приветствия. Лицо своё он старался держать каменным, но было видно: он пиздецки устал от своей работы.  — «Как ты вообще служишь этому дьяволу?» — Владислава, добрый вечер. Дмитрий Александрович уже ждёт вас. Прошу за мной.  Влада шла следом, стараясь, чтобы стук её каблуков по полированному камню не казался слишком вызывающим. Ресторан просто кричал о своём богатстве и роскоши. Массивные колонны из темного дерева, приглушенный, тёплый свет, тяжёлые портьеры, которые полностью отсекали звуки улицы. Между столами было огромное расстояние, обеспечивающее гостям полную приватность. Воздух пах дорогим табаком, кожей и чем-то пряным. Влада скользнула взглядом по сервировке: тяжёлое серебро, тонкий фарфор, хрусталь. Официанты двигались бесшумно, почти как тени. Она мельком глянула на меню, лежавшее на пустом столике, мимо которого они проходили, и даже не удивилась количеству нулей. — «Да, у этого чепушилы губа не дура», — подумала Влада. Анатолий вёл её к самому дальнему столику у окна, за которым открывался вид на ночную набережную. Там, в полумраке, уже виднелся силуэт мужчины. Влада выпрямила спину, чувствуя, как внутри снова включается режим холодного ожидания.  — «Бляха, это кресло наверняка стоит как мои призовые с одного этапа гран-при.» Такой пафос вызывал лишь глухое раздражение и желание поскорее закончить этот фарс. Они подошли к столу. Лабушев поднялся и жестом указал на кресло напротив себя. Анатолий отодвинул его для Влады, а затем так же бесшумно исчез, оставив их одних. — Присаживайтесь, Владислава. Рад, что вы нашли время, — произнес Лабушев.  Влада видела его фотографии десятилетней давности в интернете, но вот почти на расстоянии вытянутой руки – ни разу. Волосы темные, по вискам чуть обрамлённые сединой, но даже так он не выглядел старым. На лице минимальное количество морщинок, ни одного лишнего волоска, всё гладко-выбритое. Дорогой чёрный костюм сидел на нём идеально, ни одной лишней складочки – будто целой судейской бригадой его отглаживали и отпаривали. Когда он встал, Влада даже удивилась, насколько он высокий, значительно выше неё, ну минимум сантиметров на пятнадцать.  — «И в кого тогда Вика такая пиздючка?» Лица их кардинально различались: у Вики черты были значительно мягче, в отличие от Дмитрия с его острейшими скулами. Но немка это списывала на подростковую лёгкую припухлость лица, ведь Вике было всего семнадцать. Можно сказать, что они вообще кардинально разные: рост, выражение, губы, нос… Но глаза были абсолютно одинаковыми. Не только насыщенным зелёным цветом, но и самим взглядом. На этот наглый, стервозный взор немка сразу обратила внимание, вспоминая Вику, которая смотрела на Владу после сорванных прыжков. Но во взгляде дочери плескался неконтролируемый истеричный огонь, который она ещё не усмирила, в то время как у Дмитрия был холод и лёд, как бы это претенциозно ни звучало.  Влада опустилась в кресло. Лабушев сидел напротив, сложив ладони домиком. В свете низко висящей люстры его очки поблескивали, скрывая направление взгляда, но Влада и так знала: он рассматривает её макияж, её комбинезон и то, как она держит руки. — Рекомендую запечённую стерлядь, здесь её готовят достойно, — он слегка кивнул официанту, который тут же возник рядом с бутылкой вина. — Или вы предпочитаете что-то более лёгкое? Спортсменам ведь всегда приходится следить за весом. — Воду без газа, пожалуйста, — ответила Влада, даже не взглянув на официанта. — И я не голодна. Благодарю. — Правильный выбор. Лишний грамм на приземлении – лишний риск для колена. К тому же, в вашем положении... это полезно. Влада посмотрела на него искоса, не совсем понимая, к чему он ведёт. Она ничего не ответила, лишь слегка сжала пальцы на коленях под столом, а свой взгляд направила на его руки – ухоженные, с аккуратно подстриженными ногтями. Этими руками он ставил оценки. Этими же руками он, скорее всего, подписывал счета в подобных заведениях, даже не глядя на итоговую сумму. — «Хорошо, выглядит он дорого.» Когда Влада внешне оценивала финансовое положение человека, она в первую очередь обращала внимание не на золотые украшения и часы, не на бриллианты в кольцах и не на крупные надписи дорогих брендов на одежде, а на руки и зубы. Именно они смотрелись дорого. Пальцы были у Дмитрия просто чистейшими, ни одного заусенца, идеально подстриженные ногти, таким рукам позавидовал бы любой спортсмен. Но что ещё ей понравилось больше всего: его улыбка. Зубы идеальные, здоровые, чистые и ровные. Когда мужчина разговаривал с официантом, она позволила себе отвести от него взгляд и осмотреть ресторан. За соседними столиками сидели мужчины, явно не уступающие в достатке её спутнику. Тот буржуй с залысинами, который ещё в начале прошёлся по Владе липким взглядом, обнимал за бёдра двух молодых девушек с ярким вечерним макияжем и слишком уж вызывающе короткими платьями. На пальцах примерно четыре массивных золотых перстня с рубинами, на шее увесистая золотая цепь, такую обычно она видела у главы мафии в стереотипных криминальных фильмах. Два зуба у него чёрные от кариеса, три других золотые.  — «Ну прям, блять, фулл-хаус.» Дмитрий же не пытался своим внешним видом кричать, что он может купить этот ресторан. Стандартный чёрный костюм, простая причёска без зализа, за которую Минерва обычно стебала Никиту, никаких украшений, ни одного кольца, даже обручального. А зубы, судя по всему, свои. По крайней мере, точно не виниры.  — «Как коня оцениваю, надо прекратить.» Подытожив, что Дмитрий отличается от её представлений, она всё таки вернула взгляд к нему, морально готовясь к диалогу.  — Печально смотреть на то, что сейчас происходит на международной арене, — он перевёл взгляд на окно, за которым мерцали огни Сочи. — Без наших девочек там просто пустота. Смотришь протоколы чемпионата Европы – и плакать хочется от уровней и надбавок. Им не хватает конкуренции. Нашей конкуренции. — «Не так уж и плохи мы с Ниной… И Ниной…» — Согласна.  — Владислава, признаёте, что слабее российских одиночниц?  — Я лишь хочу сказать, что с нетерпением жду возвращения России на международную арену.  Она представила, что было бы, если бы на этот условный чемпионат Европы поехала Вика Лабушева без отцовской поддержки в судейской панели. Её бы просто размазали по льду даже те фигуристки, которые не проходят обычно в произвольную программу. Там, где нужны были зубы и характер, у Вики была только фамилия. — Да, — Лабушев вздохнул, будто действительно сопереживал мировому спорту. — Но зато у нас внутри сейчас такая плотность, какой никогда не было. Возможно, вам было бы интереснее у нас. Вы ведь видели последнее первенство России среди юниоров? — Видела. — И как вам? Кто-то впечатлил? — Прыгают много, — идти наперекор ему не хотелось, как и лгать. — Но катание сырое. — Справедливо. Техника сейчас доминирует. Влада отпила глоток принесённой воды, холодная жидкость немного успокоила раздражение. Она не ради этих речей сюда приехала.  Лабушев снова перевёл взгляд на свой бокал, лениво взбалтывая в нём остатки вина. — Да, с этой ABBA действительно вышло неловко.  Влада изнутри закусила щеку, и не ради такого она сюда приехала. Она не смогла сдержать секундное округление глаз, что не ускользнуло от Дмитрия. Но она собралась, вновь сделала лицо каменным и всем видом показала, что готова слушать продолжение.  — Чисто по-человечески мне жаль, что ваша идея так... трансформировалась. Влада смотрела на него, и ей стало почти физически тошно от этой фальши. Он говорил, что ему жаль, но в его глазах, холодных и абсолютно спокойных за стёклами очков, не было даже попытки изобразить сочувствие. Она сжала пальцы так сильно, что ногти больно впились в ладони. Ей было до безумия обидно, что её право на творчество аннулировали одним росчерком судейского пера, напомнив, что её место где-то в ногах у него.  — «Ты, блять, упиваешься этим!» — Идея была хорошей, — продолжал он, глядя сквозь неё. — Но поймите, Виктории сейчас нужнее этот... позитивный импульс. Для фигуристок такого уровня, как она, очень трудно подобрать музыку. А вы то фигуристка высокого класса, призёр Олимпиады, всё такое. Зачем вам этот легкомысленный диско-образ? Вам бы какую-нибудь грусть прокатать, преодоление, лирику…  — «Да ты совсем ахуел, плесень подзаборная! Лирику легче катать, так что она для твоего от… Для твоей дочери!» Вслух такое она не сказала по понятным причинам, лишь слегка кивнула.  Обычно люди, совершившие подлость, хотя бы немного играют в порядочность. Опускают глаза, меняют тему, подбирают оправдания. Лабушев же сидел напротив совершенно расслабленно. Его "жаль" было брошено ей как кость, просто чтобы соблюсти минимальный этикет этого дорогого заведения. Для него эта ситуация была абсолютно естественной: его дочь – приоритет, а Влада – досадная помеха с немецким паспортом, которую можно и нужно подвинуть. — Да, я понимаю, Дмитрий.  Владе хотелось засмеяться, но лицо оставалось неподвижным.  — «Ты же сам позвонил, штопанный гандон, моим тренерам и потребовал программу! А теперь, сука, играешь в вежливость. Ты меня тут ещё заставь благодарить за то, что ты не забрал что-то ещё.» И вот они обсуждают ABBA. Влада уже в своём плейлисте убрала все песни этой группы, так хотелось, чтобы ничего о ней не напоминало, и тут опять.  — Вы же не в обиде? — Лабушев посмотрел на неё в упор, ожидая подтверждения её покорности. — Вы ведь понимаете, что на вашем уровне такие мелочи не должны сбивать с настроя. Влада медленно взяла свой стакан с водой. Пальцы были холодными, но она не позволила им дрожать. — Обида – это слишком энергозатратно, — ответила она максимально сухо. — Я предпочитаю тратить силы на тренировки. Лабушев удовлетворенно кивнул, принимая её ответ. Он ради приличия сказал, что ему жаль, а она, ради приличия, сделала вид, что она не в обиде. Он не заметил, или не захотел замечать, как взгляд её прожигал стеклянную бутылку рядом.  — «Интересно, если я возьму эту бутылку, сделаю из неё розочку и пырну Дмитрия, меня насколько дисквалифицируют?.. Успею выйти к Олимпиаде во Франции?» Немка вернула взор к Дмитрию, мысль разбить бутылку об стол была слишком соблазнительной. — Мудрое решение, — заключил он. — И очень... профессиональное. В вашем возрасте пора привыкать, что спорт – это не только лёд, но и умение вовремя отойти в сторону. Вы нечасто выигрываете, так что по своей шкуре знаете об уступках.  Он снова вернулся к своей тарелке, а Влада почувствовала, как по коже пробежал сквозняк. Ей вдруг стало невыносимо тесно в этом роскошном зале. Каждая секунда рядом с этим человеком казалась ей потерей собственного достоинства. Она знала, что за окном, в темноте, Петя ждёт уже слишком долго, и это была единственная реальная вещь во всем этом фальшивом вечере. — А какую, кстати, показательную программу вы будете катать в предстоящем сезоне? — Дмитрий сегодня был в ударе, униматься не планировал.  — Я оставлю старую, под "Пятьдесят оттенков серого". Она вкатанная.  Лабушев на мгновение замер с поднятым бокалом. Он явно ожидал, что она начнёт рассказывать о новых творческих поисках или жаловаться на нехватку времени. Выбор старой программы, к тому же такой специфической, его немного озадачил. — "Пятьдесят оттенков"? — он пригубил вино и поставил бокал на стол. — Довольно провокационно. И... немного вульгарно, вам не кажется? Впрочем, это в вашем стиле. Холод, дистанция. В федерации некоторые считают, что вам не хватает мягкости, женственности. Той самой, которая так органична в ABBA. Влада едва заметно повела плечом. Она знала, что "органичность" Вики в этой музыке закончится на первом же чоктау, когда въебётся лицом в лёд, но вслух она лишь сказала: — Для показательного номера это не имеет значения. Судьи на показательных оценки не ставят. — Верно, — согласился Лабушев, внимательно наблюдая за ней. — Но показательные – это ваше лицо. Обычно показалка это та программа, которую выбирает спортсмен, потому что нравится, а не потому что нужно и удобно. Влада поставила стакан на стол. Она не стала отводить взгляд, хотя Лабушев продолжал сверлить её своим тяжёлым прищуром. — Виктории семнадцать лет, — спокойно произнесла Влада. — В песне "Gimme! Gimme! Gimme!", которую вы выбрали для её произвольной программы, есть строчка про мужчину после полуночи. Вы считаете, что для несовершеннолетней девочки это подходящий образ для официальных стартов? Лабушев явно не ожидал, что Хаас, которая только что пыталась выглядеть белой и пушистой, вдруг перейдёт в атаку. Он думал, что она продолжит соглашаться и стелиться, лишь бы сохранить остатки благосклонности.  Дмитрий Игоревич криво приподнял уголки губ. Его гримаса кричала, как он обнаружил, что его послушный инструмент внезапно начал огрызаться. Он медленно откинулся на спинку кресла, не сводя с Влады глаз. — Вы очень внимательны к текстам, Владислава, — голос Лабушева стал чуть ниже. — Это похвально. Но вы забываете, что в фигурном катании музыка – это прежде всего ритм и настроение. Зрители слышат знакомую мелодию, а не вчитываются в перевод. К тому же, в наше время это выглядит скорее как стилизация под классику диско.  Он замолчал, рассматривая свои руки, лежащие на скатерти. Его задело то, что она посмела указать на сомнительность его выбора, прикрываясь заботой о возрасте его дочери. — А вот ваш выбор прошлой показательной, которую вы оставляете на этот сезон – это уже кое-что другое, — добавил он, возвращаясь к своему обычному тону. — Там не нужно знать английский, чтобы понимать, о чём эта музыка. И если вы решите оставить её, будьте готовы, что к вашей "женственности" на льду будут относиться с еще большим подозрением. Лабушев слегка постучал пальцами по ножке бокала.  — А вообще, любопытно, что вы так внимательны к подстрочнику песен ABBA. Я видел отрывки ваших пресс-конференций на этапах Гран-при. Насколько я помню, ваш английский ограничивается парой заученных фраз и... весьма колоритными русскими или немецкими выражениями, когда микрофон забывают выключить. Вы ведь тогда не слишком заботились о том, что именно слышит иностранная пресса? Под кожей пробежал неприятный жар, он бил по больному – по тем самым вирусным роликам. Не то чтобы ей было за них стыдно, но это было неприятно осознавать: он нашёл брешь, на которую можно давить. Преимущество было утеряно, вот тебе и публичная жизнь. Теперь Лабушев использовал это как доказательство её необразованности и отсутствия манер.  — Мой английский достаточен для общения с техбригадой, — тут Влада откровенно навешала лапши на уши. — А перевод хитов семидесятых – это база, которую знают даже юниоры. — Возможно, — Лабушев небрежно отмахнулся. — Но вернёмся к сути. Вы пытаетесь читать мораль о возрасте Виктории, хотя сами создали себе репутацию девушки, которой палец в рот не клади. Ваша прямолинейность и этот... специфический лексикон – это не то, что федерация хочет видеть в качестве своего лица. Он замолчал, давая ей возможность проглотить этот ярлык. Влада смотрела на свои руки. Кто бы мог подумать, что эти косяки будут упоминать не фанаты фигурного катания, а российский судья. Самое обидное, что это не были истерики или резкие всплески эмоций. Все эти случаи возникали из-за растерянности перед англоговорящими журналистами, в то время как её личный переводчик просыпал пресс-конференции. Лабушев сейчас фактически выставлял её грубым инструментом, который полезен на льду, но неуместен в приличном обществе. — «Ты мне тут об этике затираешь, но, по-твоему, спиздить программу, шантажируя, это этично? Это на какой странице книги об этикете было правило: "Если спортсмен, желательно другой национальности, придумывает идею для программы, то русская богатенькая девочка может сказать своему папаше, чтобы программа ушла к ней"?» — Вы можете считать мой лексикон специфическим, — Влада чуть сузила глаза. — Но на льду важна координация и техника, а не умение цитировать классиков на английском. Виктория может быть сколь угодно воспитанной на публике, но если она скользит хуже новиса, никакая этика ей не поможет. Лабушев криво приподнял уголки губ. Его забавило, как она защищается, он уже хотел вставить слово, как девушка его опередила.  — У каждого свои способы справляться со стрессом в микст-зоне, Дмитрий, — Влада ответила без тени смущения, глядя ему прямо в глаза. — Кто-то плачет в подушку, кто-то срывается на резкие слова. Я предпочитаю называть вещи своими именами. Это честнее, чем улыбаться на камеру, зная, что за спиной происходит то, что мы обсуждаем сейчас. Лучше она сейчас наврёт, что это был "организованный" мат, чем признает, что он случаен.  Она сделала небольшую паузу, давая понять, что тема её "необразованности" закрыта. — Что касается английского, то для понимания того, как выстраивать стратегию в судебно-технических вопросах, мне хватает и русского. А для программ... — она слегка повела плечом, — для программ важен не перевод, а то, как спортсмен заполняет собой пространство под эту музыку. Если Вике комфортнее петь про мужчин в семнадцать лет – это её право. Главное, чтобы она понимала, что на международном уровне за такой выбор образа в этом возрасте могут спросить строже, чем за мои слова в микст-зоне. Там очень трепетно относятся к защите прав несовершеннолетних от "взрослого" контента. Лабушеву такой расклад не понравился, он явно не ожидал, что она так ловко переведёт стрелки с его личных нападок на потенциальные проблемы Вики с международными стандартами. Его расчёт на то, что Влада стушуется из-за своей косноязычности, не оправдался. — Вы удивительно быстро учитесь рассуждать о правилах, когда это вам выгодно, — буркнул он. — Мне казалось, это положительное качество.  Господи, конечно, Влада сейчас пиздела чаще, чем дышала. Кому какая разница, какая у спортсмена музыка? Никто не обращает внимание на подтекст и смысл музыки, сколько раз несовершеннолетние катали болеро, и никому за это ничего не было. Но сам факт того, что Дмитрий обращал внимание на композицию Влады, бесил. Она уже взрослая спортсменка, что захочет, то прокатает, именно поэтому молчать было трудно.  — «Ну либо мы оба катаем похабщину, либо оба чисты. Хотя нет, вы с Викой всегда будете по уши в говне.» Лабушев откинулся на спинку кресла и негромко рассмеялся, обнажив ровные зубы. Ему было весело наблюдать, как Влада пытается защищаться. — Куда подевалась ваша немногословность? — он насмешливо покачал головой. — Такие речи красивые двигаете. На интервью и пресс-конференциях вы обычно не столь разговорчивы. Там от вас можно дождаться слов семь, из которых три – нецензурщина. А тут прямо ораторское искусство. Пальцы Влады на скатерти на мгновение напряглись, но она сразу заставила их расслабиться. Сложно даже было сказать, её репутация сейчас играла ей на руку или нет? Но факт остаётся фактом: её нелюбовь к общению он счёл за необразованность и глупость. Это делало её предсказуемой и простой, а значит, ожидать от неё каких-то разумных слов не стоило.  — «А Петя бы пошутил, что я такой не кажусь, а такая и есть.» Теперь же, когда она начала отвечать аргументами, Лабушеву стало чуть неуютно. — На пресс-конференциях я говорю о прокатах, — сухо ответила Влада. — Там слова не важны, всё видно на табло. Наш разговор требует другого словарного запаса.  — И всё же, — Лабушев перестал улыбаться, и его лицо снова приняло выражение судейской маски. — Не переигрывайте. Ваше красноречие не отменяет того, о чём я сказал ранее. — Я вас услышала, надеюсь, вы меня тоже.  Последовал кивок, и, пока Дмитрию официант обновлял бокал, Влада позволила себе выдохнуть. Она питала надежду, что выглядела убедительно в его глазах и этот раунд за ней, потому что на самом деле ей хотелось залезть под этот массивный стол, свернуться клубочком и закрыть глаза. Прямо как ребёнок, который считает, что если он никого не видит, то и его не видят. Когда вообще её жизнь успела свернуть в такое русло? До этой проклятой поездки в Москву на шоу Тутберидзе немка беспокоилась только о двух вещах: стабильность программ и здоровье Босса.  Она сделала ещё один глоток воды. Разговор ещё не окончен, и Лабушев явно не договорил. Даже так, они ещё не подобрались к главной теме. Этот змей специально начал издалека, чтобы лучше познакомиться и понять, что Влада за человек и на что можно давить, а на что не получится. Это ожидание следующего удара было почти невыносимым. Хаас надеялась, что её маска выдержит ещё хотя бы десять минут, потому что за ней уже начиналась настоящая паника, которую она так тщательно прятала от всего мира. Лабушев отодвинул пустой бокал и слегка наклонился к столу, сцепив пальцы в замок. — Ладно, Владислава. Давайте оставим музыку и паспорта в покое. Мы здесь собрались, чтобы обсудить правила сосуществования. — Он сделал паузу, подбирая слова. — На катке в Санкт-Петербурге сейчас стало слишком тесно. Вы и Виктория... вы постоянно сталкиваетесь. То на заходах, то у борта. Вот и оно. Наконец-то тот разговор, ради которого он и позвал её в эту глушь.  Влада молча ждала продолжения. — «А почему только в Питере? Несколько дней назад она и в Сириусе меня на двойном лутце подбила, а Арину на тройном сальхове. Ещё Колю на вращении и Петю на дорожке… Во мне ли дело?» — Вы – призёр Олимпиады, опытная спортсменка, — продолжал Лабушев, внимательно следя за её реакцией. — Вам ли не знать, как важно избегать лишних рисков? Вы должны сами быть аккуратнее, находить пространство. Виктория ещё импульсивна, она ещё даже не все тройные выучила. А вы должны быть мудрее. Не провоцировать ситуации, в которых кто-то может пострадать. — На льду есть правила движения, Дмитрий, — сухо заметила Влада. — Я их не нарушаю. — Правила – это буквы на бумаге, — он махнул рукой. — Поймите правильно: штаб Тамары Николаевны и Дайнеко делает огромную работу. Мы это ценим. Но я бы не хотел, чтобы из-за мелких недоразумений на тренировках у федерации возникли вопросы к дисциплине во всей группе. Вы ведь не хотите, чтобы у ваших тренеров начались... сложности в диалоге с руководством? Он замолчал, давая Владе возможность оценить масштаб намёка. — Дайнеко и Москвина справляются, — Влада старалась, чтобы голос не дрогнул. — Безусловно, — Лабушев кивнул. — Но ресурс благосклонности не бесконечен. Вот, например, Николай Угожаев. Талантливый мальчик, перспективный. Но конкуренция в мужском одиночном сейчас такая, что любая тень на репутации штаба может сделать его путь в сборную гораздо... тернистее. Обидно будет, если такие мелочи повлияют на его карьеру, верно?  Он не упомянул Петю. Оба понимали, что Гуменник – это уже слишком крупная и сильная фигура, которую сложно подвинуть простыми манипуляциями с компонентами. Петя выезжал на своём техническом превосходстве и статусе возможного участника Олимпийских игр.  — И ваши парники, Мишина с Галлямовым? Конкуренция будет жёсткой, там Александра с Дмитрием планируют выступать с четверным выбросом.  Больше всё-таки её беспокоил Коля. Настя с Сашей сильные, сложно будет загасить чемпионов мира, которые два года на российской арене были и остаются непобедимыми. А вот парни… Этот мальчик слишком нестабилен. Как и любой спортсмен, она в первую очередь всегда думала о своей шкуре, тем более, Угожаев ей не был ни другом, ни приятелем. Но она не сможет ходить больше каждый день на тренировки, смотреть в глаза Морошкину, осознавая, что она могла повлиять на спортивную карьеру Коли. У него и так трудный период, он очень слаб психологически, и кто-то даже говорил из тренеров, что он записывался к психологу, чтобы он подготовил его на предстоящий сезон.  — Вы предлагаете мне уступать лёд Виктории? — прямо спросила Влада. — Я предлагаю вам быть предусмотрительнее, — Лабушев мягко улыбнулся. — Зачем доводить до конфликтов? Если вы будете держаться подальше, всем станет проще работать. И оценки за компоненты у всей группы будут... более стабильными. И ещё… вам надо будет извиниться перед моей дочерью. Всё-таки некоторые ваши слова выходили за рамки приличия. И чтобы впредь вы не проявляли по отношению к ней ту лексику, которую вы обычно демонстрируете публике. По спине пробежал холодок, он даже не скрывал, что готов использовать своё влияние в судейской панели как рычаг давления на всю группу. Ради результатов своей дочери он был готов загасить любого, кто встанет у неё на пути, будь то талантливый юниор или опытный тренер. — Я вас услышала, — ответила она, глядя прямо в его очки. — Вот и отлично. Я всегда знал, что с вами можно договориться. Вы ведь рациональный человек, Владислава. Настоящий профессионал. **** По сравнению с другими машинами на парковке, KIA, где сидел Гуменник, выглядела бедно. В ожидании Влады он не находил себе места. Пытался отвлечься хотя бы на телефон, но не мог сосредоточиться. Причина его беспокойств сейчас находилась в сотне метров от него, через стенку, и он не знал, что сейчас с ней. Если бы это был обычный, не пафосный ресторан, там бы были, наверняка, окна, и он бы с парковки наблюдал, не началась ли там резня. Но такого здесь не было.  Он чувствовал себя странно. Это было не то привычное волнение перед стартом, когда мандраж гонит адреналин по венам, хоть он и понимал, что ничего объективно опасного в происходящем нет, что Дмитрий не станет устраивать сцен, не станет переходить границы, которые очевидны любому взрослому человеку, но эта логика не удерживалась в голове надолго, потому что рядом с Владой всё переставало укладываться в привычные схемы, и особенно сейчас, когда он знал, что она могла оказаться в положении, в котором её личное пространство уже нарушено, а значит, разговор там внутри не будет спокойным. Пётр провёл большим пальцем по экрану, снова открыв их переписку, и почти сразу закрыл, потому что сам факт того, что он проверяет, не написала ли она что-нибудь за последние тридцать секунд, выглядел как слабость, которую он не хотел за собой признавать, хотя признавал.  Он попытался представить, как именно проходит этот разговор, и каждый вариант оказывался хуже предыдущего, потому что в одном Влада сохраняла холодность и говорила ровно, но это означало, что она держится из последних сил, а в другом она делала розочку из бутылки и нападала на судью.  В салоне резко заиграл Rammstein, который выдернул его из не самых светлых мыслей. Пётр сначала даже не сразу понял, откуда звук, а потом дёрнулся, схватил телефон с сиденья и посмотрел на экран, где высветилось "Владос" и это было почти вовремя, потому что ещё немного, и он бы сам кому-нибудь позвонил, лишь бы перестать сидеть в этой тишине. — Да-а-а?  — Ты где вообще? — естественно, без приветствия. В начале Пётр не понял наезда, а потом до него дошло: он же даже не сказал Владу, куда он уехал.  Он провёл рукой по затылку, чуть сжал шею, словно пытаясь снять напряжение, которое там осело, потом снова перевёл взгляд на вход, где очередная пара вышла, смеясь, и это почему-то раздражало сильнее, чем должно было.  — Я на парковке… — наконец из себя выдавил он, даже не думая, что Влад не в контексте.  — Че, блять? … — Влад запнулся, потом выдохнул. — У Сириуса?  Пётр себя ударил по лбу. И как ему объяснять всю ситуацию? Влад что-то говорил в трубку, пытаясь вытянуть из друга пояснение, пока Гуменник в голове собирал краткую версию всего происходящего.  — Не у Сириуса. Я очень далеко.  — И что ты там делаешь? — Влад уже звучал настороженно. — Тебя устроит версия, что мы с Владой поехали в ресторан?  Гнев Дикиджи сменился на милость и, спустя несколько секунд обдумывания выданной Петей информации, буквально закричал в трубку.  — О-о-о, Петру-у-у-уччо! — друг был настолько шумным, что Пете пришлось отодвинуть телефон от уха, чтобы не оглохнуть от этого ликующего вопля. — Ну наконец-то! Родили! Господи, я дожил до этого исторического момента. Аллилуйя! Влад на том конце, кажется, даже подпрыгнул на месте. Петя слышал, как тот возбуждённо зашагал по комнате, продолжая фонтанировать эмоциями: — Я-то думал, вы ещё до следующей Олимпиады будете друг на друга через бортик зыркать и губы дуть. "Мы коллеги, вы чего-о-о", — передразнил он Петю тонким, ехидным голосом. — Да ты себя со стороны видел? Наконец-то не будешь делать вид, будто у тебя не текут слюнки от её вида.  Петя поморщился, чувствуя, как краснеют уши, но Дикиджи было уже не остановить. Его радость была шумной, искренней и совершенно естественной.  — Господа Бога благодарить? И Папу Римского, наверное, она ж католичка?  — Влад, блять, уймись, — прошипел Петя, косясь на двери ресторана. — Там ситуация вообще не праздничная. — В смысле?  Гуменник до этого обсуждал с Владой, что Петя, в случае чего, может рассказать Дикиджи о происходящем, если он не будет ни с кем об этом сплетничать. За несколько минут он максимально кратко обрисовал ситуацию: про ноутбук, про звонок Дмитрия и ресторан, про совместный поход в торговый центр. На другом конце повисла тяжёлая, густая тишина. Радость Дикиджи выветрилась мгновенно, будто её и не было. Слышно было только, как он с силой выдохнул воздух, и этот звук в динамике отозвался коротким треском. — Ну и гандон, — выплюнул Влад. Его голос стал низким, лишённым всякого стёба, и в нем отчетливо проступала жёсткость, которую он обычно приберегал для льда. — Просто эталонный, блять, использованный гандон. Вика… сука, слов нет. Злость Влада только подпитывала его собственную, которая уже давно переросла в тупое, ноющее желание просто вытащить Владу из этого здания и никогда больше не подпускать к этому семейству. — Слушай, — Влад снова заговорил, и Петя услышал, как он там, в отеле, ходил из угла в угол. — Ты молодец, что поехал со своей кралей. Реально. Ей там сейчас, за этим столом, походу, только мысль о том, что ты где-то рядом, и помогает не вскрыться. Петя дёрнул плечом, хотя Влад не мог этого видеть. Слово резануло слух своей неуместностью. — Ты, блять, откуда такие термины берёшь? — огрызнулся он, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Какая ещё "краля"? Она не моя краля, Влад. Мы… мы просто… — Да не пизди мне, Петучиньо, — перебил его Дикиджи, продолжая давить издевательским тоном, но на этот раз без капли злобы. — "Не моя". Ты сидишь в какой-то пизде города, судя по звукам природы на фоне, и готов зубами рвать за то, чтобы её никто не обидел. Если это не "твоя краля", то тогда я не фигурист. Не строй из себя святого мученика. Ты там ради неё, и оба мы это знаем. Петя закусил губу, глядя на свои бледные костяшки на руле. Спорить не хотелось. Силы уходили на то, чтобы просто дышать ровно и не сорваться с места к тем самым дверям. — Всё, Влад, хорош, я просто жду. — Слушай, — голос Влада в динамике стал тише, лишившись напускного задора. — Я без шуток сейчас. Ты просто прислушайся к себе. У тебя же голос меняется, когда ты о ней говоришь. Это нормально, Петь. Я реально не понимаю: почему ты от неё открещиваешься? Она же классная. И кот у неё классный.  — Просто странно всё это, Влад, — отозвался он, потирая переносицу. — Мы столько времени просто тренировались рядом, ругались. Это не всё так просто.  — Да что не просто?! — спокойствие из голоса Дикиджи испарилось, — Она тебе нравится, ты ей нравишься. Вы оба свободны, живёте в одном городе и тренируетесь в одном штабе. Вам друг с другом хорошо, в чём же, блять, препятствия? Ты же эти турецкие сериалы ненавидишь, постоянно мне пиздел, что у них там всё слишком долго и затянуто. А у вас разве не так?! Ты как этот ебаный Черкаш Болат. — По-моему, у него было другое имя... — Да неважно, блять! Ты мне зубы не заговаривай. Ты сейчас реально сидишь на этой парковке, как Хатико, и пытаешься мне доказать, что это сложно? Петь, сложно – это четверной аксель приземлить. А признаться девчонке, что она тебе небезразлична, когда вы и так 24/7 вместе – это просто вопрос того, перестанешь ты тупить или нет. Петя вздохнул, чувствуя, как внутри ворочается тихое признание, которое он только что озвучил сам себе. Дикиджи, со всей его бесцеремонностью, бил в самую точку. — Я не открещиваюсь, Влад, — тихо произнёс Петя, глядя на пустую аллею перед рестораном. — Я просто… не хочу всё рушить. Ей сейчас нужен кто-то надёжный, а не кто-то, кто добавит ей лишней драмы в голову. — Ой, Петруччо, ну ты и философ, — Влад на том конце провода, кажется, закатил глаза. — "Рушить…". Если, по её мнению, ты способен только рушить, то она тебя пошлёт нахуй, чего не было. Влада – не девчонка с дайвинчика, вы знакомы восемь лет, она знает тебя вдоль и поперёк. И, как видишь, она тебя ни разу не послала.  Влад говорил складно и аргументированно, именно головой Петя это понимал. По жизни он в принципе всегда больше полагался на холодный ум, а не горячее сердце, но когда дело касалось Влады – он думал всем, но только не головой.  — Петь, Влада тебя пьяного до номера тащила! — Дикиджи всё не унимался, — Уж извини, но если бы тебя начало тошнить, она бы помогла тебе добраться до туалета, я тебе гарантирую. И успокаивала бы ещё час.  — Влад, ты меня заебал.  — Это ты меня заебал! Я тебе это всё говорю, потому что хочу, чтобы ты был счастлив! Ты в какую-то залупу себя загнал и не можешь из неё выйти. Алё-ё-ё, — привычка тянуть гласные раньше немного бесила Петю, прощал он это только Владу. Хотя от безысходности он уже был готов наброситься даже из-за этого на друга, лишь бы он заткнулся, — Влада молодая, красивая, статная. Ты видел сколько парней симпотных там на международке? Это сейчас она такая нелюбимая, а там какой-нибудь Адам Сяо Хим Фа ей как вскружит голову… Он, может, ради неё русский в Duolingo учит.  — Зачем ты снова эту шарманку заводишь?  — У тебя бананы в ушах? Я хочу, чтобы ты не упустил своё счастье. Петь, будь смелее. Как с четверными рисковать – так мы первые. Как с девчонкой – так не-е-е-ет.  — Я… Попробую это исправить, — в первую очередь эту фразу Гуменник произнёс ради того, чтобы Влад отстал. Но этой простой и расплывчатой фразой он дал обещание себе: надо уже действовать… — Надеюсь, что это не слова на ветер, — Влад заговорил уже более рассудительно. — Короче, ты молодец, что поехал с ней, я тебе это сказал уже… Вообще я звонил, потому что хотел спросить, пойдёшь на пляж с нами? Мы хотели на пляже сегодня тусануть, в Сириусе не выйдет, сам помнишь почему.  Гуменник напрочь забыл, что они хотели встретиться и напоследок искупаться ночью на пляже. Действительно, последние два дня он думал лишь о том, как бы ей Дмитрий Лабушев не откусил голову на встрече.  — Постараюсь быть.  Влад хлопнул в ладоши от радости. Тот, честно говоря, не ожидал, что в данной ситуации Петя будет вообще рассматривать эту идею. То, что он не дал отрицательный ответ, воодушевляло.  — Супер! Кстати… Влада тебе нравится, — просто сказал Влад.  Петя не ответил сразу. Он неоднократно слышал эту фразу от друга, и хоть для вида он всегда протестовал, с самим с собой такого отторжения не было. Месяц он не мог ответить себе: нравится ли ему Влада? Но точно мог ответить на другой вопрос: что ему нравится во Владе? Ему нравилось в ней то, что другие называли сложным характером. Раньше бы он примкнул к стаду, но за последний год он увидел её под другим углом. Ему нравился её спортивный характер, как она горела тем, чем она занимается. Как она всегда билась за чистые прокаты, а не медали. Её собранность на соревнованиях тоже поражала: возможно, в ней прослеживались черты типичной пунктуальной немки, потому что на его памяти Влада ни разу никуда не опаздывала. На все тренировки она приходила заранее, ни разу не просыпала разминки на стартах, на общие встречи с Матиасом приходили вовремя. Ему нравилось, что она никогда не пыталась казаться лучше, чем она есть. Не строила из себя принцессу, если ситуация была из ряда вон выходящая и требовала крепкого словца. Да и в повседневной жизни она демонстрировала свои владения русским матерным языком. Ему нравилось, что она честна, как минимум с ним. Конечно, там, за стеной, она могла вешать на уши Дмитрию километровую лапшу, как и Хильде на интервью. Но с ним, Владом, тренерами она всегда была честна. Она не делала подлянок из-за спины – она могла загасить Петю напрямую.  Нравилось, как она, несмотря на свои чувства, могла проявить благородство. Когда их отношения были совершенно другими, Влада в критической ситуации могла помочь. Если какая-то травма, то она уже поднимала на уши всех тренеров и медперсонал, а потом помогала уйти со льда.  Ему нравилось даже её упрямство, которое она совмещала с послушанием. То, как она шла на прыжок, в котором не уверена, просто потому что не могла иначе. Но стоило тренерам сказать, что пора остановиться: она послушает их. Вот в чём он был всегда уверен, так это в уважении Влады к тем, кто ей помогал. На своей памяти Гуменник не помнит таких спортсменов, которые так почитают тренеров, как Влада. Он в принципе не особо следил за коммуникациями у других фигуристов, но между Владой и Морошкиным была особая связь, которую он чувствовал с Дайнеко. Ему нравилось, что они могут часами сидеть в тишине, и эта тишина не казалась неловкой. В ней было больше смысла, чем в тысячах слов, которые он слышал от других. Рядом с ней ощущалось, как внутри наконец-то воцарился порядок. Он посмотрел на телефон, лежащий на колене, и негромко произнёс: — С ней… комфортно. — И всё?  — Она хорошая.  — Бля… — закатывание глаз обычно не сопровождается никаким звуком, но Гуменник был уверен, что сейчас Влад это именно и сделал, — Петь, тебя в детстве не роняли?  — О, мне Влада тоже самое говорила.  — Да потому что это правда! В вашем дуэте за мозги отвечает Влада. Нравится она тебе или нет?! — Да.  После такого короткого и прямого ответа Влад перестал ёрничать и допытывать друга. Пожалуй, это всё, что ему важно было услышать.  — Поддержи Власю, когда выйдет.  — Давай, брат, пока.  Пока Дикиджи не наговорил ещё романтической белиберды про "Власю", как любила её называть Кшецкая, Гуменник сбросил звонок.  Ему было физически больно представлять, как она сейчас пытается держать лицо перед человеком, который вообще не должен был появляться в её жизни. Такое впервые было, что взрослый спортсмен нажаловался своему родителю на поведение другого человека на катке, и тот вызывает на беседу. За эти месяцы они с Владой проросли друг в друга. Её страхи стали его страхами, её усталость он чувствовал в собственных мышцах после тренировок. Она стала тем человеком, ради которого он был готов перекраивать свой идеально выстроенный, логичный мир. — Выстой, пожалуйста, — негромко изрёк он в пустоту салона. **** Лабушев откинулся на спинку глубокого кресла и посмотрел на Владу так, будто изучал протокол с кучей технических ошибок. Он не спешил, наслаждаясь моментом своего превосходства. — Поймите, Владислава, Вика вам не соперница, — он произнёс это буднично, как неоспоримый факт. — Даже если в 2027 году наших наконец выпустят на международную арену, и Вика там выстрелит… вас там всё равно не будет. Её брови едва заметно дрогнули, а на лице отразилось искреннее недоумение, и только затем понимание.  — «Блять, он про мой ноут! Сколько же там говна она нашла…» То, что она обсуждала в переписках с Аней, могло погубить её репутацию. Влада никогда не шутила, что её телеграм тянет на пожизненное, но вот в скандалах бы она утонуть могла. Не очень лестно она отзывалась о Гуменнике ещё год назад, как и о Матиасе. Сам Кирх уже сливал сомнительные переписки с ней, но в диалоге с Аней она могла быть красноречивее, как и сама подруга. Фролова ни в коем случае не была конфликтным или негативным человеком, но профессиональный спорт тоже не всегда про вежливость. После эмоционального старта она могла пройтись по некоторым спортсменам, если её, например, подрезали на разминке, хотя с этим же человеком она могла потом пойти праздновать завершение старта. Просто психологическая разгрузка – это делали все спортсмены. Но вот зрителям это знать было необязательно, тем более содержимое этих самых ругательств. — «Блять, Аня! Прости меня…» Она сжала своё колено чуть ли не до синяков, чтобы ни один мускул на лице не показывал её беспокойства.  — И почему же меня не будет? — На Играх вам будет двадцать один, Владислава.  — Что?! Лабушев осёкся. Девушка не дала ему закончить мысль. Ему это не особо понравилось, и он не понял реакции Влады, но учтиво уточнил: — Вы же 2005-го года рождения? И родились в январе?  — Всё верно.  — Тогда чему удивляетесь? Не знали, что вам будет двадцать один год?   — «Господи, он же не знает о ноуте!» — по телу разлилось почти эйфорическое тепло. — «Вика туда не залезала. Она ничего не нашла!» Если бы у Лабушева был на руках хоть какой-то реальный компромат, он бы не тратил время на дешёвую психологическую атаку. На прожарку перед основной темой – вполне себе.  — «Судя по всему, основная тема разговора состояла в том, чтобы я не мешала Вике. А щас будет злоебучая мишура, чтобы испортить мне настроение.» Если бы ему было известно про ноутбук, Дмитрий бы не угрожал ей Колей Угожаевым и его компонентами. Зачем пырять человека ножом, когда в кармане лежит заряженный пистолет? Он бы сразу вывалил после прожарки всё, что нашла Вика, и Влада бы послушалась как миленькая.  — «Да он бы меня и из штаба погнать мог. Вика, почему ты не додумалась проверить мой ноут? Твой бы я проверила с удовольствием. И как мне сейчас аргументировать своё удивление? Остаётся только сделать вид, что я тупая…» Натянув неловкую улыбку, она решила играть до конца и произнесла: — Да, что-то из головы вылетело. Я думала, мне уже двадцать один. Или стойте?.. В Пекине мне было семнадцать, значит… Влада специально выждала паузу, глядя в одну точку с таким видом, будто в её голове сейчас происходит сложнейший вычислительный процесс. Она нахмурилась, чуть закусила губу и даже слегка наклонила голову, имитируя полную потерю связи с реальностью. Она знала свой возраст до секунды, но ей доставляло какое-то извращённое удовольствие наблюдать, как уверенность Лабушева в её интеллекте рассыпается в прах. Лабушев замер, так и не донеся бокал до губ. В его глазах медленно проступало то самое выражение, с которым смотрят на очень красивый, но безнадёжно сломанный механизм. Его недавнее опасение перед её острым языком сменилось искренним сомнением. Он-то думал, что ведёт тонкую психологическую игру с опасным противником, а оказалось, что его оппонент не может пройти базовый тест на вменяемость. — «Она серьёзно?» — пронеслось у него в голове. Весь её образ расчётливой интриганки, который он выстроил за последние полчаса, только что с треском лопнул, — «Хаас, я передумал. Вам не нужны эти показательные выступления ни под пятьдесят оттенков серого, ни тем более под ABBA. Вам нужно в начальную школу – там как раз учат считать до двадцати. Кажется, это ваш предел на сегодня.» — Владислава, вам подсказать?  Брови девушки взметнулись, изображая неловкость от всего происходящего: — Ах, извините, из-за тренировок не всегда есть время на празднование дня рождения. Сейчас же 2026 год, всё верно?  Видимо, Дмитрий сегодня в своём познании полностью преисполнился. Она так аккуратно парировала до этого его реплики, что его мнение о ней, как о неотёсанной спортсменке, изменилось в лучшую сторону. Но сейчас его суждения о её умственных способностях явно подверглись сомнению. Не знать свой возраст? Это уже что-то новенькое.  — «Да насрать, что он там обо мне думает, он не знает, что я пишу Ане о Вике, и это самое главное.» Она сделала ещё один глоток воды, и теперь она казалась ей самой вкусной вещью на свете. — Так что вы там хотели сказать про мою дальнейшую карьеру, Дмитрий?  — Скоро будет ваша вторая Олимпиада. Вы ведь сами понимаете, что в сезон 2027 года вы просто не выйдете из-за… Своего тела.  Облегчение, которое только недавно накрыло её и чуть не заставило вскочить из-за стола и наброситься на Дмитрия с объятиями, ушло. Да, явно он сейчас будет говорить не о её переписках, но легче от этого не становилось.  — Я говорю это сейчас не как симпатичной девушке, а как профессиональному спортсмену. Да, вы молодец. Вы не позволяете себе терять уровни на вращениях, у вас чистые дорожки, вы действительно хорошо скользите… Но вы не прыгучая, Влада. Холод внутри тела Влады становился колючим до омерзения. Одно дело слушать о своей форме от фанатов, другое – от профессионала.  — Можете сколько угодно рассказывать мне про свои попытки ультра-си, — Лабушев пренебрежительно махнул рукой. — Но посмотрите правде в глаза: какая у вас стабильность? Вы просто больше не вытянете. Посмотрите на себя – вы высокая и крупная. На фоне маленьких японочек, которые стабильно крутят хотя бы тройные прыжки и не подыхают во второй половине, вам будет всё труднее и труднее соревноваться. Центр тяжести, физика… против этого не попрёшь. Вам бы в танцы уйти, но и там проблема – с вашим ростом вам нужен партнёр под два метра. Такую тушу ни один мальчик ростом метр восемьдесят просто не поднимет. Слово "туша" больно ударило по самолюбию. Она была высокой, стройной, атлетичной, но в устах Лабушева её тело превращалось в неповоротливый балласт. — Вы слишком высокая для фигурного катания, сами это знаете. Такие долго не тянут в топах. Костнер? Каролина – это феномен, один на миллион. К тому же, ультра-си, как вы помните, у неё никогда не было, да и не нужны были они ей в то время. Своими длинными красивыми ручками и хорошим коньком вы далеко не уедете. Скоро начнёте прыгать двойные в произвольной, потому что тройной флип у вас уже фактически ушёл. Дмитрий Игоревич закончил, наслаждаясь её молчанием. А Влада думала ещё несколько минут назад, что самое худшее миновало.  — Я ведь провёл аналитику ваших прыжков, — добавил он тише. — Флип, который Вика уже стабильно щёлкает на каждой тренировке… вы приземлили чисто в этом сезоне только два раза. И то, на серии Челленджера в Германии, где на ваши недокруты просто моргали из-за малой важности старта и… вашей национальности. На чемпионате мира вам те две галки поставили совершенно справедливо, как и кьюшку в произвольной. Судьи не слепые. Будущее за прыжками, за чистой техникой, а ваши компоненты, за которые вы так держитесь, больше не играют роли. Четверные – вот что важно. А вы свой лимит уже исчерпали. Лицо Влады каменело, ей хотелось ответить, привести аргументы, но она знала: он прав.  — «Слава богу, что я решила сделать плотный макияж.» Без плотного тона Лабушев наверняка заметил бы, как её лицо стало мертвенно-бледным. Самое страшное было в том, что он не врал. Каждое его слово попадало точно в цель, потому что Влада сама знала это про себя. — «Он прав.» Прыжки никогда не были её стихией: каждый выезд, каждое приземление давались ей через силу, через дикое напряжение. Она любила лёд за другое: за дорожки, потому что в зависимости от программы их можно было делать разными, за музыку, за образ. Композиция программы была её любимой частью, а прыжки – обязательной каторгой. Она заставила себя учить ультра-си только потому, что иначе её бы стёрли. Без четверных и трикселя она превращалась в декорацию, на которую приятно смотреть, но которой не дают медали. Она буквально вбивала эти прыжки в своё тело, ломая себя под стандарты. Не то чтобы она топила за отсутствие элементов ультра-си, всё-таки, в первую очередь фигурное катание – это спорт. Ей эти прыжки не нравились как явление, а вот забирать медали, благодаря им, было приятно, как и осознавать, что ты только что смогла выехать тройной аксель и он позволил тебе взобраться на пьедестал. Чувство после чистого элемента ультра-си было слаще любого мороженого. Но всё равно: ну не лежала у неё душа к этим прыжкам.  На этом диванчике тело ощущалось непропорционально большим. Её длинные руки казались ей сейчас лишними, а ноги – слишком тяжёлыми для того, чтобы поднять их в воздух ещё раз. — «Я действительно туша», — она знала свой вес до грамма, свои параметры, но сейчас, под этим взглядом судьи, она ощущала себя старой и бесполезной. Лабушев просто озвучил её самый главный страх: её время уходит, и никакая работа над скольжением не перекроет тот факт, что она далеко не лидер на международной арене. Флип действительно стал нестабильным за последние два сезона, и это не было случайностью.  Она вспомнила, как после одной из последних тренировок несколько дней назад сидела в раздевалке и не могла даже развязать шнурки, руки не слушались от усталости. И ради чего? Чтобы услышать вот это? Услышать то, что Влада себе говорит каждый вечер?.. Ей хотелось сказать что-то резкое, защититься, но в горле стоял ком. Лабушев бил фактами, а против фактов её дополнительные пробежки в пленке были бессильны. Она видела в его глазах абсолютную скуку.  Чтобы банально не бросить этот стакан в его лицо, Влада закрыла глаза и прикусила щеку.  — «Он меня пытается загасить, всё хорошо. Я буду ещё соревноваться, я буду прыгать ультра-си, я выйду в пост-олимпийский сезон, я… Я возьму медаль, медаль Олимпиады. И в команде, и в личном. Надо собраться, он просто играет на моей слабой форме после травмы.» Выдохнув, она открыла глаза и посмотрела прямо ему в глаза, которые так и искрились от его победы. Страх от его слов никуда не делся, ей нужно было сейчас уйти в себя не для того, чтобы осознать, что он – злой злодей, а она – принцесса, которую хотят сломать, но у неё всё получится, потому что главное – верить и мечтать, а работа над собой – для слабаков. Опасения по поводу себя были, но хотя бы внешне нужно было показать, что не так уж и сильно её волнуют его слова.  — Да-а-а, и такому мнению есть место. — Она через силу улыбнулась. Хаас полагала, что это выглядело естественно. На льду же она отыгрывает роль, катает весёлые образы, когда в душе вообще не до шуток. В каком-то роде актёрство, а хороший актёр должен уметь выдавать свои эмоции за другие. По крайней мере, такими мыслями она себя успокаивала. — Лёд скользкий, Дмитрий, всё может быть. А вдруг, я на этих Олимпийских играх даже в произвольную не попаду и от горя завершу карьеру? А может, выиграю и ещё два сезона буду забирать золото на других стартах? А может, вообще не поеду на эти игры? А может, возьму золото в Альпах и даже буду держать курс на Солт-Лейк-Сити?..  — Вы готовите себя к проигрышу в Милане? Не очень… амбициозно.  — Нет, Дмитрий, я просто не загадываю на будущее, в отличие от вас, и приму любой исход. Я катаюсь, пока катаюсь.  — Что ж, хорошо, я вас понял. Лабушев круговыми движениями размешивал остатки вина в четвёртом по счёту бокале. Алкоголь чуть поднял ему настроение, и отпускать свою внезапную спутницу ему не хотелось, хоть и основная тема была пройдена.  — Знаете, Владислава, я тут подумал... Раз уж вы у нас по документам всё ещё гостья из Берлина… — Из Кёльна, — поправила девушка. — Да-да, хорошо… Может, вам стоило выбрать что-то более... национальное? — Он сделал неопределенный жест рукой. — Тот же Rammstein, например. Влада чуть заметно приподняла бровь, но промолчала, ожидая продолжения. — «Дмитрий, с каждой темой всё хуже и хуже. Хватит с вас вина на сегодня…» — Это было бы концептуально, — Лабушев развивал мысль, явно наслаждаясь собственным остроумием. — Там ведь и стараться особо не нужно. Можно просто хаотично дрыгаться под этот тяжёлый бит, изображать какой-нибудь индустриальный надрыв. Это же ваше, немецкое, всё такое громкое, грубое, прямо идеально. Как и вся ваша немецкая непонятная музыка.  Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме холодного желания задеть. — «Дрыгаться?», — эхом отозвалось у неё в голове. — «Теперь ясно, кто в конце 2023 наклеветал на короткую программу Пети. Димский, дрыгаться – это к твоей дочери. Николай Юрьевич места себе не находит, глядя на эту деревянную пластику.» — Что-то имеете против немецкой музыки? Он будто только и ждал эту тему. Ему явно надоело его окружение, которое боялось ему дерзить и всегда потакало, что бы он ни сказал. Поэтому эту девушку, которая не давала ответов, способных замять диалог, отпускать не хотелось.  — Вам напомнить историю СССР и Фашистской Германии?  — В музыке нет национальности, Дмитрий.  — Как и в спорте, да? Поэтому сейчас чемпионка Европы – вы, а не Аделия Петросян. Вот просто интересно… — Лабушев сам не знал, что скатится к этой теме, но несколько бокалов вина совсем немного ударили в голову. — Каково вам кататься, забирать медали, зная, что сильнейших нет? Мне было бы стыдно стоять даже на пьедестале… — «Пидорас, блять, и ты хочешь попиздеть об этом?!», — после отстранения российских спортсменов у Влады только это и спрашивали, что в социальных сетях фанаты, что на соревнованиях от российских журналистов. А тот факт, что Влада жила и тренировалась в России, умножал эти расспросы втрое.   Влада сделала глоток воды, чувствуя, как холодная жидкость помогает проглотить закипающую ярость. Нападки Лабушева на её статус чемпионки были низкими даже для него, но она понимала: он просто пытается нащупать её синдром самозванца.  Она поставила стакан на стол с чуть более громким стуком, чем того требовал этикет, и посмотрела на него в упор. — Знаете, Дмитрий, я ценю вашу заботу о справедливости в мировом спорте, — начала она, позволив себе едва заметную, почти издевательскую улыбку. — Но если вас так беспокоит допуск россиян, то, может, вам стоит обсудить это с кем-то повыше? Я жду возвращения ваших, но ни я, ни Алиса Лю, ни Каори Сакамото на это не имеем влияния. Мы выходим, катаем – всё. Остальное нас не касается. Насколько я знаю, Антон Сихарулидзе активно решает эту проблему, да? Она специально сделала паузу, наблюдая, как Лабушев переваривает её слова. Упоминание президента Федерации, чьи попытки вернуть допуск пока приносили больше громких заголовков, чем реальных результатов, было уколом в самое больное место российской спортивной бюрократии. — Кажется, он работает над этим не покладая рук, — добавила Влада с лёгким нажимом. — Но пока он "решает", я просто выступаю и всё. А стыдно мне должно быть разве что за то, что я трачу время на оправдания перед вами, а не на сон. Лабушев замер, прищурившись. Хаас уже пожалела, что посмела ему дерзить. Даже появились опасения, что сейчас он сменит свои условия и, чтобы тем более огородить свою дочурку от этой "фашистки", заставит выгнать Владу из штаба. Как бы грустно ни звучало, но такой вариант развития событий она рассматривала и спрашивала у Фроловой, как к ней относится Рукавицын. Раньше он, конечно, её встречал очень тепло, всё- таки девушка его ученика. Но вдруг он затаит на неё обиду из-за своего сыночки-корзиночки Матиаса? Её успокоила реплика Ани: "Не переживай, пупсик, Евгений Владимирович ему такой пизды дал за то интервью. Он, конечно, к этой просроченной тушенке как к спортсмену нормально относится, но и тебя, если что, вспоминает с теплотой."  Потому что в случае чего, Влада хотела бы уйти именно к нему, несмотря на наличие там Матиаса.  Именно поэтому она морально готовилась к выпадкам Лабушева. Она прикусила внутреннюю часть щеки, чтобы в случае чего лицо не дрогнуло. Дмитрий подался вперёд и… Вместо того, чтобы разозлиться на её укол в адрес ФФКР, он вдруг коротко, искренне рассмеялся. — Хорошие слова выдвигаете, — он продемонстрировал ровный ряд белых зубов, которые в самом начале ещё впечатлили Владу. — Давайте признаем: мы оба понимаем, что Антон Тариэльевич сейчас скорее борется с ветряными мельницами, но ваша смелость мне импонирует. Он снова попросил официанта обновить бокал, рассматривая Владу уже совершенно по-другому.  — А вы мне нравитесь, Владислава. С вами… интригующе, — произнёс он, чуть подавшись вперёд. Его голос стал немного глубже, а во взгляде появилось некое нетрезвое одобрение. Он замолчал, ожидая её ответа или реакции. Атмосфера за столом окончательно перестала быть официально-деловой и превратилась во что-то среднее между допросом и игрой на грани фола. — Вы только не заинтересуйтесь мной слишком сильно, Дмитрий, — Влада позволила себе лёгкую усмешку, уже прикидывая путь к выходу. То, куда мог завернуть их диалог, пугало.  Лабушев медленно, словно смакуя момент, ещё сильнее подался вперёд. По его лицу расплылась странная, медленная, тяжёлая и какая-то липкая улыбка. Такой взгляд обычно не предвещал ничего хорошего.  — А уже поздно, Владислава… — произнёс он, и в его голосе послышалась вязкая хрипотца. Он не сводил с неё затуманенного взгляда. Владе стало физически неуютно, словно по коже поползло что-то неприятное. Она демонстративно отвела глаза и посмотрела на большие часы, висевшие на стене.  — Да, действительно поздно, мне пора спать, — отрезала она, резко меняя тон на официально-холодный. — у меня строгий режим.  Она встала, за ней же подскочил и Лабушев.  — Куда ж вы так торопитесь?.. Конец сборов же, вам завтра никуда не надо… — он подошёл к ней слишком близко, и ей не нравилось, во что он хочет это всё свернуть. Очень не нравилось. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до того минимума, когда в нос неприятно бьёт запах чужого парфюма, абсолютно заглушая всё вокруг. Влада инстинктивно втянула плечи, но Лабушев, не обращая внимания на её оцепенение, протянул руки. Его пальцы коснулись лацканов её пиджака и стали медленно, почти заботливо расправлять ткань на её плечах. Хаас смотрела прямо перед собой, боясь поднять глаза, и видела только его безупречно завязанный галстук. В голове пульсировала одна-единственная мысль:  — «Только не трогай меня. Пожалуйста, убери руки.» Ей казалось, что его пальцы оставляют на ткани жирные, невидимые следы. Стало тошно от того, как уверенно он себя чувствовал на фоне её беззащитности.  — Вы же лицо вашей федерации, — добавил он, едва ощутимо проведя ладонью по её плечу вниз, прежде чем наконец отпустить. — Всё должно выглядеть безупречно. Даже если внутри... — он сделал паузу, и его улыбка стала ещё более вязкой, — ...даже если внутри всё немного не так. Когда его руки наконец исчезли, Влада сдержала судорожный вздох и порыв сорвать с себя этот пиджак и бросить его прямо здесь, на пол. — Спокойной ночи, Дмитрий Александрович, — выговорила она, пятясь назад, лишь бы выйти из этой зоны его досягаемости.  Рядом материализовался Анатолий.  — В такое время добираться одной не стоит, — Дмитрий произнёс это с покровительственной заботой, от которой Владу передернуло. — Мой помощник вас отвезёт. — Не беспокойтесь об этом, — Влада покачала головой, стараясь улыбнуться одними уголками губ. — Я сама себе вызову такси. Не хочу никого утруждать. Лабушев слегка прищурился. Он сел обратно и подозрительно сощурил свои зелёные глаза.  — У меня сложилось впечатление, Владислава, что вы приехали не одна, — даже сквозь хмельную дымку он умудрялся внимательно наблюдать за её реакцией. — Может, кто-то с катка вас подвёз?  — Насколько я знаю, в России щедрые призовые, так что фигуристам не надо для души подрабатывать таксистами, — на этот раз она обворожительно улыбнулась, невольно пальцами отряхивая ворот пиджака, пытаясь сбросить фантомные пятна от прикосновений Лабушева. — Я сейчас вызову себе такси. — Ну, как знаете, — Лабушев не стал настаивать, но его тон ясно давал понять: он ей не поверил.  Анатолий проводил её к выходу, где ей вернули сумку и телефон. К счастью, дальше он не пошёл, возвращаясь к боссу.  Влада смотрела на парковку, на нужную киа вдалеке, откуда уже вышла высокая фигура в кожанке. Гуменник будто всё время только и делал, что пялился на дверь, ища глазами белоснежный пиджак девушки. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Нужно было ещё немного подержать лицо, чтобы не вывалить на Гуменника весь этот пиздец сразу. Она поправила волосы, стёрла со лба каплю пота и уже увереннее направилась в его сторону.  После осмотра девушки, он молча открыл ей переднюю дверь. Она рухнула на сиденье, задирая голову наверх.  — Ну как? — негромко спросил Петя. — Как в морге, — буркнула Влада.  Петя не стал заводить мотор сразу. Он просто сидел в тишине, прислушиваясь к тому, как Влада слишком тяжело и прерывисто дышит, поэтому он осмотрел её второй раз, выискивая менее заметные повреждения на ней.  — «Шея чиста – не душили, значит. Руки тоже норм – не связывали…», — вообще было странно о таком думать ему, но отмахнуть все самые мрачные опасения тоже стоило.  В полумраке салона было видно, как она судорожно сжимает сумку, и этот жест выдавал её с потрохами. — Влада? — тихо позвал он, не поворачивая головы, чтобы не давить на неё взглядом. Она вздрогнула, будто его голос выдернул её из какого-то транса. Медленно, словно через силу, она повернула к нему голову и выдавила из себя улыбку, — О чём вы говорили? Ради чего он тебя позвал?  — Да так... — начала она, и голос её слегка дрогнул. — Про ноутбук не знает. Она отвела взгляд и уставилась в лобовое стекло.  — Погоди, — добавила она совсем тихо. — Дай мне пару минут.  Пальцы подрагивали и периодически пытались что-то смахнуть с ворота пиджака, хотя там ничего не было. Ему не нужно было быть гением, чтобы почувствовать – за дверями того ресторана её старались размазать по стенке.  Он не стал допытываться. Любое лишнее слово может стать той самой каплей, после которой она окончательно уйдёт в себя. Двигатель тихо заурчал, наполняя машину вибрацией, которая хоть немного перебивала эту гнетущую тишину. Торопиться не стоило, если захочет, расскажет в Сириусе. Краем глаза он заметил, как она прощупывает свою ляжку через ткань комбинезона. Долго ломать голову не надо было – она снова загналась из-за своего тела. Все сборы в Сириусе она только и делала, что почти не ела, брала дополнительные тренировки на свежем воздухе, обматывая плёнкой ноги и живот.  — «Он что-то про её вес сказал?» Петя просто вздохнул, отстегнул ремень безопасности и, неловко перемахнув через рычаг коробки передач, потянулся к ней. Это отдельный вид акробатики, особенно когда между вами центральный подлокотник, а девушка облокачивается об дверь, максимально отдаляясь. Петя почти ткнулся локтем в панель управления, но всё же дотянулся до её плеч и притянул к себе. Влада сначала застыла, продолжая держать спину так ровно, словно она на интервью у той злоебучей Хильды. Но как только его руки сомкнулись у неё на лопатках, она не смогла больше держаться и уткнулась носом в его кожанку. Когда она подалась в его сторону, стало значительно легче и можно было больше не испытывать тупую боль от панели управления.  Влада только шмыгнула носом и ещё сильнее вжалась в него, окончательно расслабляя затекшую спину.  Петя чуть крепче сжал её в объятиях, совсем тихо, прямо у её уха, произнося:  — Что бы он тебе там ни наговорил, знай: это всё было сказано только ради того, чтобы тебя загасить. Он просто хочет испортить тебе настроение, чтобы ты сама себя съела. Что он тебе сказал? Видно же, что он накинул хуйни сверху. Ей стоило огромных усилий разлепить губы и произнести это вслух, превращая внутренний кошмар в реальные слова. — Что я скоро развалю свою карьеру из-за своих… данных, — выдохнула она, и в салоне стало будто ещё холоднее. Гуменник не шелохнулся. Он просто переложил голову ей на плечо, продолжая сжимать её своими длинными руками и не желая беспокоить громким голосом. В этом жесте было столько простого, приземлённого уюта, что Владе на мгновение показалось, будто они вообще не в Сочи и никакой Олимпиады не существует. — И ты веришь ему? — тихо спросил он. — Это очевидно, Петь. — Тогда ты тупее, чем я думал, — заключил он совершенно серьёзно. Влада дёрнула плечом, пытаясь высвободиться, но он не пустил. — Серьёзно, Вла, — продолжил он, согревая  дыханием, — Ты сейчас сидишь и подписываешься под словами мужика, который из-за своей дочурки тебя терпеть не может. Если бы ты реально разваливалась, то не стояла бы на пьедестале мира и Европы. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. Во взгляде лишь упрямая уверенность человека, который тоже не раз слышал в свой адрес всякий бред. Жалость ей сейчас не нужна.  — Ты сама-то себя в зеркале видела? — он коротко усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Какие данные? У тебя рабочая форма, а то, что ты там себе напридумывала по поводу себя – это загон, который увидел Лабушев. Может, Вика видела, как ты плёнкой обматываешься и доложила ему? Дофига думаешь.  Влада посмотрела на него, и её губы снова исказились слабой улыбке, но на этот раз в ней было чуть меньше горечи. — Тупее, значит? — тихо переспросила она. — Местами – абсолютно, — подтвердил Петя.  Петя не спешил возвращаться на своё место. Он так и сидел, неловко перегнувшись через подлокотник, уткнувшись подбородком ей в плечо, а рука, тяжёлая и тёплая, медленно и успокаивающе двигалась по её волосам, распутывая пряди.  — Влада… — негромко произнёс он, стараясь её не нервировать громким голосом, — Ты очень, очень нестабильная, это абсолютная правда. Он почувствовал, как она под его рукой снова напряглась, но он не дал ей отстраниться, чуть крепче прижав к себе. — Но это не значит, что ты слабая. В последний сезон ты смогла уже перебороть пубертат и демонстрировала попытки ультра-си. Ты, блять, с пьедестала вообще не слезала. Влада в ответ что-то нечленораздельно промычала ему в куртку. Это было похоже на попытку возразить, но сил на нормальную членораздельную речь у неё просто не осталось. — Давай, Роза, соберись! Влада снова издала какой-то неопределённый звук, но на этот раз он был больше похож на тяжёлый вздох облегчения. Она наконец-то перестала держать спину как натянутую струну и полностью обмякла в его руках. Петя продолжал перебирать её волосы, ожидая, когда девушка сама отстранится. Но она и не думала, что радовало парня на подкорке сознания. — У тебя парфюм… интересный, — глухо пробормотала Влада, ещё сильнее вжимаясь носом в изгиб его шеи, где пульсировала жилка. — Какой-то хуйнёй химозной пахнет. В салоне воцарилась такая тишина, что было слышно, как остывает двигатель. Петя округлил глаза, глядя в фонарный столб через окно перед собой. Он уже начал судорожно вспоминать, что именно сегодня на себя распылил и не перепутал ли флаконы в спешке, вдруг это был освежитель воздуха из туалета?  Но прежде чем он успел возмутиться или хотя бы ахереть вслух, Влада добавила, почти неразборчиво, прямо ему в кожу: — Мне нравится. Напряжение спало, и он тихо фыркнул, а потом коротким, хриплым смешком выплеснул остатки стресса. — Ну, спасибо, Вла, — выдохнул он, расслабляясь и позволяя своей голове снова опереться на её плечо. — Умеешь ты, конечно, комплименты отвешивать. Она еле-еле улыбнулась ему в шею – впервые искренне за этот бесконечный вечер без горечи и фальши. Петя посидел так еще полминуты, просто слушая её дыхание, которое наконец-то стало ровным. Он слегка похлопал её по плечу, давая понять, что пора двигаться, и аккуратно отстранился. Перелезать обратно через коробку передач в тесном салоне было неудобно – он задел коленкой руль и тихо чертыхнулся, возвращаясь на свое сиденье. Влада выпрямилась и поправила волосы. Лицо у неё всё еще было бледным, но стеклянный блеск в глазах, который пугал его на парковке, исчез. Она молча потянулась за ремнем безопасности. Он выкрутил руль и медленно поехал к выезду. Влада откинулась на подголовник и прикрыла глаза. Ей действительно стало легче. С Петиным спокойствием всегда становится легче, что бы он ни сделал и что бы ни сказал.  Пока они ехали, Влада рассказала про условия Лабушева. У Гуменника тоже отлегло, что он не знает про ноутбук, но всё-таки просьбу извиниться перед Викой и уступать ей лёд он не оценил и подтвердил это фразой "нихуя се королева, может, ей ещё отсосать, чтобы на тренировках как дома себя чувствовала". Но это действительно меньшее из зол, которое у них могло произойти. Вдруг стало невыносимо важно, что Петя сейчас здесь, рядом. Ей хочется снова почувствовать его руку на своих волосах, чтобы он её успокоил, чтобы убедиться в его реальности. Прямо как маленькой девочке, Владе захотелось просто придвинуться ближе, нарушить границы раздельных кресел и снова уткнуться ему в плечо, посылая далеко и подальше все обстоятельства.  Ей было странно и непривычно признавать, что этот парень, с которым они вместе делили лёд и ещё год назад выгрызали друг другу глотки, стал для неё кем-то вроде личного безопасного пространства. У неё перехватило дыхание, когда она представила, что было бы, если бы на парковке её ждало обычное такси, а не он. Она перевела взгляд на его ладонь, лежащую на руле. Пальцы Пети, сильные, привыкшие к тяжелым нагрузкам, сейчас казались ей чем-то невероятно нежным. Ей вдруг до безумия захотелось накрыть его руку своей, просто чтобы почувствовать этот контакт, чтобы поблагодарить его без слов за то, что он не дал ей сегодня окончательно разбиться. Пришло осознание, что её тянет к нему физически, почти до боли, не просто как к другу или напарнику, а как к мужчине, в чьих руках она впервые за долгое время почувствовала себя живой и нужной. Ей было страшно и одновременно сладко признавать, что этот нескладный, порой резкий парень со странным стилем стал для неё слишком важным. Она украдкой посмотрела на его губы, тронутые едва заметной сосредоточенной улыбкой, и её обдало жаром. Влада поглубже зарылась в воротник пиджака и слегка сползла по сиденью, делая вид, что мерный гул мотора и ночная дорога окончательно её укачали. Она предупредила, что немного вздремнёт, прикрыла глаза, имитируя мерное дыхание спящего человека, но на самом деле это была лишь ширма, за которой она пыталась спрятать ту бурю, что поднялась внутри. Если продолжит держать глаза открытыми, то отвлечься на фонарные столбы на улице не получится.  Она чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи. Вот он сидит слева – близко, на расстоянии вытянутой руки. Влада ловила себя на том, что помнит мельчайшие детали его движений: как он перехватывает руль, как едва слышно вздыхает, когда впереди мигает красный светофор. И это пугало. Пугало то, насколько он стал для неё необходим. Она вдруг поняла, что все эти «рабочие отношения», совместные тренировки и дежурные шутки в раздевалке были лишь верхушкой айсберга. Под ними скрывалось что-то огромное, тяжелое и до боли настоящее. Петя перестал быть просто «своим парнем» или коллегой по льду. Он стал единственным человеком, перед которым ей не было стыдно за свою неидеальность.  Ей хотелось знать, о чем он думает, когда наступает такая тишина. Чувствует ли он то же самое, что и она? В голове, как на повторе, крутились его слова. Петя верил в неё больше, чем она сама. Человек, который видел её самые мрачные черты и не отворачивался.  Под мерное шуршание шин Влада начала медленно, кадр за кадром, прокручивать в голове все сборы. Это было похоже на просмотр неудачных дублей: как она валила вращения на льду, потому что ноги казались непривычно тяжелыми. Тело, которое раньше слушалось малейшего импульса, теперь казалось чужим и неповоротливым. Вместо каскадов три-три она кое-как приземляла два-один, на который она тратила примерно столько же сил, сколько и на четверной риттбергер в лучшей форме. Внутри всё выгорает от осознания собственного бессилия, ведь она в своей травме даже не виновата. Она и до этого лежала неоднократно в больничной койке, но лишь по своей вине. Даже было трудно представить, что обиднее? Получить травму по своей ошибке и погрязнуть в самокопании, что ты мог её предотвратить, но вынести из этого урок? Или получить по чужой неосторожности, осознавая, что ты никакой ошибки не допустил? Но тогда будет съедать чувство несправедливости.  А потом – этот вечер. Его холёные руки, поправляющие её пиджак, и липкий взгляд, от которого возникало лишь желание поскорее спрятаться.  — «Отвечаю, я буду этот пиджак от его пальцев отстирывать белизной два дня.» Дмитрий знал, на что давить, он вытаскивал на свет её самые потаенные страхи. Он заставил её поверить, что она – просто красивая обертка, внутри которой больше ничего не осталось. Её накрывало липкой грязью, от которой хотелось отмыться. Но потом мысли неизбежно переключались на Петю. На то, как он сидел в темноте салона, как обнимал её, мешаясь локтями в тесном салоне.  Она постоянно с кем-то обнималась: с Минервой, Володиным, Дженнифер, как с участниками своей национальной сборной. На пьедестале с американками, японками, даже с Настей Губановой, что некоторых удивляло. А ведь они просто поговорили, и обе теперь были на одной стороне. Всё-таки у сборной Грузии была своя атмосфера, к которой хотелось тянуться. Но даже те объятия были скорее дежурными, ну или в качестве приветствия или уважения. А сейчас она обнималась с Петей, в этом было столько жизни, что у неё перехватило дыхание. На фоне тяжёлых сборов, наверное, Петя и Морошкин были единственными, в ком она видела свет в Сочи. С ним вообще хотелось постоянно физически контактировать, сжимать тело руками, перебирать его волосы пальцами, брать за ладонь, когда страшно.  — «Сука, он мне нравится», — пронеслось в голове так четко, будто она выкрикнула это вслух. Она редко себе позволяла истерики, слёзы в неприятные моменты. Эмоции копились, капля за каплей, чтобы в какой-то момент просто выплеснуться в самый неожиданный момент. Все двенадцать дней в Сочи она держалась, бесконечные неудачи и палки в колёса от семьи Лабушевых были неприятными, только вот на взрыв эмоций они её не выводили. Но сейчас, когда всё самое плохое и хорошее смешалось в ней и требовало выхода.  Влада, всё еще имитируя сон, осторожно, будто во сне, отвернулась к самому окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Она боялась, что Петя увидит её лицо в свете пролетающих фонарей. В этой тишине, под шум ночной дороги, из уголка её глаза выкатилась одна-единственная слеза. Она медленно прочертила горячую дорожку по щеке и исчезла в ткани пиджака.  Ей было больно, страшно и при этом так невыносимо тепло от того, что он сидит всего в полуметре от неё. Она продолжала ровно дышать, сжимая кулаки под складками одежды, надеясь только на то, что Петя не заметит, как дрожат её плечи в этой обманчивой тишине. Слеза была лишней, она казалась ей проявлением слабости, которую Лабушев пытался в ней взрастить, а Петя так упорно отрицал. Ей было до безумия страшно, что он увидит этот след на щеке, прочитает её состояние и всё поймет. Она до боли закусила внутреннюю сторону щеки, используя эту резкую, отрезвляющую вспышку боли, чтобы перебить подступающий к горлу комок, она буквально заставила свои лицевые мышцы окаменеть. Ни один мускул не должен был дрогнуть, ни один вздох не должен был стать тяжелее обычного сонного выдоха. Мысль о том, что он ей нравится, пульсировала в висках тяжелым ритмом. Это признание самой себе казалось сейчас опаснее всего.  — «Только не смотри на меня», — умоляла она мысленно, не разжимая челюстей. — «Просто вези меня дальше. Не разрушай это сейчас.» Слеза на щеке уже высохла, оставив едва заметное чувство стянутости, но Влада всё равно не шевелилась. Она ждала, когда они наконец доедут, и одновременно боялась этого момента, потому что выйти из этой машины означало вернуться в реальность, где ей придется как-то жить с этим новым огромным чувством к человеку, который стал слишком быстро для неё родным.  Когда машина наконец замерла у входа в отель, Петя заглушил двигатель, но не спешил выходить. Он повернулся к Владе, которая всё еще изображала глубокий сон, и негромко позвал: — Приехали, просыпайся. Она шевельнулась не сразу, выждав пару секунд, чтобы окончательно вернуть лицу маску спокойствия. Когда она открыла глаза и повернулась к нему в тусклом свете салонного фонаря, Петя нахмурился. При таком освещении скрыть покрасневшие веки и влажный блеск было практически невозможно. — Ты чего? — спросил он тихо, чуть подавшись к ней. — У тебя всё хорошо? Глаза красные…  Влада быстро отвела взгляд и потянулась к сумке, стараясь, чтобы её движения выглядели максимально буднично. — Да нет, нормально всё, — бросила она, надевая свою привычную броню. — Косметика в глаза попала.  Она выдавила короткий, сухой смешок, не глядя на него. Ей было жизненно важно, чтобы он поверил в эту нелепую версию про тушь и тени. Сейчас признаться, что она плакала из-за него и из-за того, как сильно он ей нужен, было выше её сил. Петя еще несколько секунд молча изучал её лицо. Он явно не до конца поверил, но решил не дожимать, поэтому просто кивнул.  **** Влада открыла дверь своей комнаты, стараясь не производить лишнего шума.  Вика сидела на своей кровати, поджав ноги и уткнувшись в телефон. Свет от экрана падал на её лицо, делая его бледным и почти восковым. Она не подняла головы, когда Влада вошла, но по тому, как замерли её пальцы над сенсором, стало ясно: в наушниках она не была и слышала приход немки. Вика прекрасно понимала, где была Влада, с кем и какой разговор только что состоялся в ресторане. Казалось бы, идеальный момент, чтобы выполнить одну из частей уговора и извиниться. Влада даже сделала длинный шаг в её сторону, но, остановившись, поняла:  — «Я ещё не готова.» Такой себе был вариант извиняться перед человеком, который тебе только на днях насолил. Владе нужно было остыть, и только тогда она это сделает на холодную голову.  Влада прошла к своей тумбочке, чувствуя на себе этот неприятный, навязчивый взгляд. Она достала шнур, воткнула его в разъем телефона и потянулась за мицелярной водой. Руки всё ещё мелко подрагивали, а перед глазами до сих пор стояло лицо Лабушева-старшего. В дверь коротко постучали, Влада не успела даже выпрямиться, как на пороге появилась Люся Фурсова. Она выглядела слишком бодрой для такого позднего вечера. — Влася-я-я-я, здарова! — Люся облокотилась о дверной косяк, игнорируя застывшую на кровати Вику. — Мы тут на пляж собрались. Пойдём с нами? Воздухом подышишь, а то ты какая-то совсем серая. — Я не в настроении, Люсь, — сухо отозвалась Влада, не поворачиваясь. — Устала. Хочу сегодня отдохнуть.  Фурсова сделала два шага вглубь комнаты, сокращая дистанцию, и, поравнявшись с Владой, чуть поднялась на носочках и прошептала ей на ухо: — А в одной комнате с Блябуду ты в настроении быть? — Люся мазнула коротким взглядом в сторону Вики. — Пошли. Там хоть дышать можно. Она снова посмотрела на Вику, которая так и не пошевелилась, делая вид, что полностью поглощена своим телефоном. Находиться здесь, в четырёх стенах с человеком, из-за которого Влада даже на вращениях заваливалась, было почти физически тошнотно. — Я подумаю.  Люся понимающе кивнула, ещё раз бросила колючий взгляд на Вику и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Она не знала, что конкретно случилось с Владой, но знала другое: у неё что-то точно случилось. Потому что от термостойкой туши, которой всегда пользовалась Влада, глаза красными быть не могут. Люся сама пользовалась такой же. Не успела дверь за Люсей плотно закрыться, как через несколько минут, когда Хаас уже успела переодеться и смыть макияж, в неё опять постучали и она распахнулась – на этот раз с таким грохотом, будто её открыли пинком. В комнату буквально влетел Дикиджи. Вика, не выдержав, наконец оторвалась от телефона. Она демонстративно закатила глаза и громко, с претензией в голосе, буркнула себе под нос: — Ну прям проходной двор… Влад недовольно зыркнул на Вику, но уже через мгновение, вспомнив, чья она дочь, он постарался искренне сказать: — Пардоньте.  Его внимание мгновенно переключилось уже на другую девушку.  — Так, Влась, пойдём, — заявил Дикиджи, останавливаясь посреди комнаты и упирая руки в бока. — Хватит тут пыль собирать и киснуть. Собирайся. — Влад, я же сказала Люсе… — начала было Влада, но он перебил её на полуслове. — Ты обязана пойти с нами. Это не обсуждается, — он сделал шаг ближе, и в его голосе, несмотря на обычный напор, проскользнула неожиданная, почти серьёзная нотка. — Пойдём, подышишь напоследок морским воздухом. Может, искупаешься даже, когда ты ещё на море съездишь?  В другой бы день она могла пойти, если бы было меньше народу, да морской воздух действительно полезен. Но сейчас она не готова была покидать стены комнаты, поэтому категорически отказалась. Такой расклад Дикиджи не понравился, но отпускать так просто эту ситуацию не собирался. Он подошёл к идеально заправленной кровати немки и плюхнулся на неё, доставая телефон под обескураженный взгляд Влады. Дикиджи растянулся и внёс ясности в своё поведение: — Будешь тут киснуть, самобичеваться, разлагаться и все эти прелести, которые ты обожаешь. Поэтому я с тобой посижу несколько часиков… — Нет.  Ну конечно она от такого отказалась, Влада будто была синонимом слова "нет".  — Не нуди. Я тут как раз сохранил подборку самых сопливых мелодрам, будем вместе смотреть, просвещаться. Побуду часа два, а может, и три?.. Не могу же я оставить свою подругу грустить здесь? — «Пожалуйста, оставь.» Вика на своей кровати издала какой-то задушенный звук, то ли от возмущения, то ли от шока. Провести ночь в одной комнате не только с ненавистной женщиной, но ещё и с гиперактивным Дикиджи, который собрался смотреть сопли, явно не входило в её планы на вечер. Внутри Влады боролись желание вышвырнуть его за дверь и осознание того, что Дикиджи сдвинуть с места невозможно, если он вбил себе что-то в голову. — Ты... ты придурок? — это единственное, что она смогла выдавить из себя под натиском этого абсурда. — Никуда не уйду, — Влад уже начал что-то бодро искать в приложении, демонстративно прибавляя звук. — Мне Илона какую-то подборку скинула, над которой с Настей ревела.  Влада поняла: он не шутит. Точнее, шутит, но свалит он отсюда только в одном случае – если она выйдет вместе с ним.  Перспектива сидеть в душном номере под аккомпанемент экранных метаний и под пристальным, полным ненависти взглядом Лабушевой-младшей казалась теперь гораздо хуже, чем любая прогулка. — Господи, какой же ты дебил, Влад, — она с силой зажмурилась на секунду, а потом резко схватила свою куртку. — Ладно. Я пойду!  Влад тут же подскочил, сияя.  — Ну вот, сразу бы так! — он набросился на девушку с медвежьими объятиями. — Всё, Хаас, не ворчи. Морской воздух лечит даже твой безнадежный характер. А сериалы... ладно, оставлю на случай, если ты в следующий раз опять решишь в сыча поиграть. Заверив, что она выйдет через пару минут, она прогнала Влада и, схватив шорты и футболку, пошла переодеваться.  Она сама не до конца понимала, почему не выставила Дикиджи за дверь в первые же секунды. Любого другого, кто посмел бы вот так бесцеремонно завалиться в её личное пространство, да ещё и завалиться на кровать после такого тяжёлого дня, она бы вышвырнула без малейших колебаний. Но чёртова доброта Влада была какой-то особенной. Было всем ясно, что за этим наглым "я остаюсь смотреть мелодрамы" скрывалось искреннее желание вытащить её из того болота, в которое она начала погружаться в одиночестве. Ну, точнее с Викой, одна бы она не осталась. Хотя… Влада Вику за человека не считала, поэтому да: она была готова гнить в одиночестве.  Схватила шопер, куда закинула полотенце, и выскочила в коридор, где уже стоял Влад. Он лишь улыбнулся и повёл её на пляж.  **** Пляж встретил их не той тишиной, на которую Влада рассчитывала. Как только они спустились к кромке воды, она поняла, что план посидеть узким кругом провалился. Кроме Пети, Коли, Люси и Арины, на пляже расположились ещё несколько человек из штаба Татаурова, а чуть поодаль ещё два человека, которых она не знала. Точнее, не могла разглядеть в темноте, да и они были повернуты полу-боком.  Влада на секунду замедлила шаг, прикидывая, не развернуться ли обратно, но Дикиджи, который всё ещё по-хозяйски придерживал её за плечи, не дал ей затормозить. — О, вы уже тут, — бодро прокомментировал он, подталкивая её вперёд. Влада высмотрела Люсю с Ариной, которые о чём-то негромко переговаривались чуть в стороне. Она уже потянула полотенце из сумки, намереваясь пристроиться рядом с ними, однако рука Влада на её плече сработала как направляющий механизм. Он настойчиво сместил траекторию их движения в сторону, где на расстеленном чёрном полотенце сидел Петя. Гуменник поднял голову, когда они подошли. В неверном свете береговых фонарей его взгляд казался внимательным и каким-то слишком спокойным. Не давая Владе шанса на манёвр, Дикиджи буквально вынудил её опуститься на гальку. Выхода не осталось.  Кто-то включил фонарный столб, Влада не стала спрашивать, как вообще у этого человека получилось. На пляже стало ещё шумнее и даже смотреть сопливые сериалы с Дикиджи уже ей казалось поприятнее. Кто-то вытащил портативную колонку, теперь весь пляж окунулся в кальянный рэп, который Влада так ненавидела. Из глубин чьего-то рюкзака появилась бутылка чего-то крепкого, пошли по кругу пластиковые стаканчики. Когда очередь дошла до Влады, она просто качнула головой.  — В дурака не сядем, нас тут дохуя, — Коля перетасовал колоду и засунул её обратно в карман. — У кого Уно было? Доставайте. Пока ребята разгребали место на гальке и начинали раздавать яркие карты, Влада придвинулась ближе к Дикиджи. Она старалась не смотреть в сторону Пети, хотя чувствовала его присутствие буквально кожей. Её внимание привлёк молодой парень, сидевший чуть поодаль в компании ребят от Татаурова. Лицо казалось знакомым, она его будто видела, но имя никак не всплывало. — Это кто и откуда вообще? — тихо спросила она у Дикиджи, кивнув в сторону парня. Влад проследил за её взглядом и вдруг коротко рассмеялся, вспоминая предысторию появления этого гостя.  — А, этот… — Дикиджи покачал головой. — Он, короче, на сборах в Кисловодске был. Умудрился там свой рейс проебать, а прямой до Питера будет нескоро. В итоге он решил не киснуть там в одиночестве, взял билет до Минвод, оттуда рванул сюда, к нам в Сочи. Снял какой-то номер в соседнем отеле и завтра вместе с нашей делегацией улетит. Влада ещё раз присмотрелась к блондину. Тот о чем-то весело спорил с Ариной, жестикулируя длинными пальцами. — А зовут как? — спросила она. — Матвей Ветлугин.