Buddha Flower

Сердце колотилось, как барабан на фестивале, когда Чимин почти бежал по прохладному коридору от Сада Камней к своему ателье в Южном Флигеле. Его щеки горели. Опять! Опять он начал бубнить о Юнги прямо перед Тэхёном и... и перед ним!... Перед этим хрупким, неземным созданием, Чонгуком, последним даром самого Будды! Чимин мысленно корчился от ст стыда, Тэхён, конечно, закатил глаза, он это почувствовал, не видя и был абсолютно прав. 'Личная медитация' это еще мягко сказано. Это была... одержимость. Красивая, мучительная, абсолютно безнадежная одержимость стальными доспехами, сосредоточенным взглядом и той самой кожей, которая на закате... Он ворвался в ателье, захлопнув за собой дверь с резным лотосом. Знакомый запах – свежего льна, дорогого шелка, крахмала и пыли – обычно умиротворял его. Сейчас же воздух казался густым от его собственного смущения. 'Новый хатори прибыл... Он интересовался... для наплечников...' Чимин сдавленно застонал, уткнувшись лбом в стопку идеально сложенного муслина цвета морской волны. Идиот! Полный идиот! Зачем он это сказал? Чонгук наверняка даже не понял! А Тэхён... Чтобы отвлечься, он схватил ножницы и подошел к большому раскроечному столу, где лежал кусок плотного бордового бархата – заказ для ритуальных облачений старших монахов. Ткань была роскошной, тяжелой, требующей точности. Чимин взял край, наметил линию реза мысленным взором... и тут его внутренний кинозал снова включил главного героя. Юнги сегодня утром на тренировке... Его движения... как вода и сталь одновременно... Плечи под кольчугой... Как этот бархат будет смотреться на изгибе его... Щелк-с-с! Острая, жгучая боль в подушечке указательного пальца левой руки заставила его вздрогнуть и вскрикнуть. Чимин отдернул руку, уронив ножницы с глухим стуком. На бархате, рядом с неудачным надрезом, алела капля. Ярко-алая, как рубин, она быстро впитывалась в ворс, оставляя темное пятно. Еще одна капля упала на дерево стола. – О-ой, ой, оййй! – Чимин зашипел, схватившись за палец. Кровь сочилась из неглубокого, но болезненного пореза. Боль была физическим воплощением его глупости. Из-за него! Из-за этого... этого... – Глупый! – вырвалось у него громко, сдавленно, полное досады и стыда. Он сжал порезанный палец, пытаясь остановить кровь, но алая капелька проступила между пальцев. – Совсем глупый, этот Мин Юнги! И... и его наплечники! И его... его кольчуга! И его... его дурацкая привычка молчать! И его... его все! Он стоял посреди своего царства тканей, дыша прерывисто, сжав окровавленный палец. Злость, на себя, на ситуацию, на несправедливость мира, где Мин Юнги существовал и был таким... таким Мин Юнгиновским кипела в нем. Но быстро сменилась привычной волной тоски. Он взгрустнул, опустив плечи. Что он, Чимин, мог поделать? Юнги был как далекая звезда – холодный, недостижимый, прекрасный. А он – всего портной, который режет себе пальцы из-за глупых мыслей. Стремясь к воздуху и спокойствию, Чимин вышел в маленький внутренний дворик, примыкавший к ателье. Здесь росло несколько старых сливовых деревьев, скамейка из темного камня и стоял каменный сосуд с водой для омовения рук. Воздух был прохладным, пахло влажной землей и едва уловимым ароматом ранних цветов. Он сел на скамейку, подставив лицо редким лучам солнца, пробивавшимся сквозь листву. Достав из кармана пояса чистый, белый лоскуток льна, он окунул его в прохладную воду каменного сосуда. Со вздохом, полным театрального страдания..хотя палец и правда ныл, он начал осторожно промокать порез. Вода окрасилась в розовый цвет. Он смотрел на это рассеянно, мыслями снова улетая... Интересно, заметил бы Юнги-хён, если бы у него, Чимина, не было пальца? Вряд ли. Разве что наплечник сидел бы чуть криво... – Проблема? Голос раздался прямо над ним. Низкий, ровный, как гладь озера в безветрие, и абсолютно узнаваемый. Чимин вздрогнул так сильно, что чуть не упал со скамейки. Он резко поднял голову. Мин Юнги стоял перед ним. В полных, практичных доспехах охраны, которые, несмотря на утилитарность, сидели на его широких плечах и стройной талии с убийственной точностью. Его лицо, обычно бесстрастное, как маска самурая, сейчас выражало легкую... вопросительность? Темные глаза смотрели прямо на Чимина, потом опустились на его окровавленный палец, зажатый в розовеющем лоскуте. Чимин почувствовал, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно с такой силой, что уши загорелись. Он здесь! Слышал? Слышал, как он назвал его глупым?! Видит его, сидящего тут, как дурака, с порезанным пальцем?! – Юн... Юнги-хён! – выдохнул Чимин, голос его пискнул. Он вскочил, пытаясь спрятать окровавленную тряпицу за спину, что было абсолютно бесполезно. – Я... я ничего! Просто... маленькая неосторожность! С тканью! Бархат! Он коварный, знаете ли! Абсолютно не виноват... то есть, я! Я не виноват! Ткань виновата! И ножницы! И... и наплечники!... – Последнее слово вырвалось само собой, и Чимин мысленно пожелал, чтобы земля разверзлась и поглотила его немедленно. Юнги не ответил. Его взгляд был спокоен, но внимателен. Он сделал шаг ближе. Чимин почувствовал запах стали, кожи и чего-то неуловимо мужского, чистого – запах Юнги. От этого голова закружилась еще сильнее. – Покажите, – сказал Юнги просто. Не приказ, но и не просьба. Констатация необходимости. – Ой, да не стоит! Пустяк! – залепетал Чимин, но его рука, словно предав его, сама потянулась вперед, все еще сжимая окровавленный лоскут. Юнги осторожно, но твердо взял его запястье. Его пальцы в тонких кожаных перчатках были удивительно теплыми и сильными. Чимин замер, перестав дышать. Юнги аккуратно разжал его пальцы и снял пропитанный кровью лоскут. Порез был виден – неглубокий, но рваный, все еще сочащийся. Юнги молча достал из небольшого мешочка на поясе маленькую плоскую баночку с мазью и узкий рулон чистого бинта. Все его движения были точными, экономичными, без лишней суеты. Он нанес немного прохладной мази на порез, Чимин вздрогнул от неожиданности и легкого жжения, а затем ловко, почти профессионально, наложил повязку, закрепив ее аккуратным узлом. – Глупо, – произнес Юнги наконец, отпуская руку Чимина. Его голос был ровным, без осуждения, скорее... констатирующим факт. – Резаться из-за мыслей. Чимин покраснел так, что ему показалось, будто его голова вот-вот взорвется. Он знал! Он понял! Он слышал или... или просто догадался? Он посмотрел на аккуратную белую повязку на своем пальце, потом в темные, невозмутимые глаза Юнги. Слова застряли в горле комом. Юнги повернулся, чтобы уйти. – Хатори! – вдруг выпалил Чимин, вспомнив последнюю соломинку. – Новый хатори прибыл! Для... для починки наплечников! Как вы и интересовались! Юнги остановился. Повернул голову, глядя на Чимина через плечо. Его взгляд был все таким же нечитаемым. – Хорошо, – сказал он просто. – Зайду позже. Оценить. И он ушел. Так же тихо и неожиданно, как появился. Оставив Чимина стоять во дворике с аккуратно перебинтованным пальцем, бешено колотящимся сердцем и головой, полной воплей: 'Оценить?! Оценить хатори? Или... наплечники? Или... меня?!' Он посмотрел на повязку, прикоснувшись к ней неповрежденными пальцами. Она пахла мазью... и едва уловимо – кожей его перчаток. Чимин вздохнул. Глупый Юнги. Глупый, невозможный, прекрасный... и теперь еще и бинтующий раны. Его личная медитация только что получила новый, совершенно мучительный уровень сложности. И новую травинку надежды, такую же хрупкую, как тот лотос в пруду.