Buddha Flower

Месяц. Целый месяц с тех пор, как последний цветок Будды превратился в хрупкого юношу и упал в пруд. Месяц, за который Чонгук из дрожащего, мокрого комочка страха превратился в... ну, не в уверенного человека, конечно, но в существо, которое уже знало вкус супа Сокджина, могло (иногда) не обжечься чаем и даже начинало робко общаться. В основном – с Чимином. Почему с Чимином? Потому что портной был ярким, эмоциональным, говорил много и красочно, как расписной веер, и не давил своей монументальностью, как Тэхён, или громовым энтузиазмом, как Сокджин. С Чимином можно было просто сидеть в ателье, трогать разные ткани и слушать его бесконечные, полные драмы истории о том, как 'этот несносный бездарь опять сказал, что шов на ритуальной накидке кривой!' или как 'шелк цвета рассвета просто вопит о том, чтобы стать кимоно для лунной прогулки, но кому его носить?!' Чонгук не всегда понимал смысл, но ритм, эмоции и само присутствие Чимина были... комфортными. И вот однажды, после обеда, Чонгук пришел в ателье не просто так. Он был одет в одно из последних творений Чимина, одежду из легчайшего небесно-голубого шелка, струившуюся вокруг его тонкого стана, с вышитыми у ворота серебристыми звездочками. Но выражение его прекрасного лица было не созерцательным, как обычно, а... смятенным. Глаза, огромные и глубокие, как лесные озера, смотрели куда-то внутрь себя, брови были слегка нахмурены. – Чимин-и? – его голосок, обычно тихий, но чистый, прозвучал неуверенно. Он стоял на пороге, теребя рукав своего роскошного наряда. Чимин, закалывавший булавками выкройку на манекене, который он тайно мысленно называл 'Юнги-сан', обернулся. Его профессиональный взгляд мгновенно оценил, как сидит одежда, но тут же уловил состояние клиента. – Чонгук-я! Заходи, солнышко! – Чимин улыбнулся, откладывая булавки. – Что случилось? Щечки не такие розовые, как после булочек Сокджина. Неужто Тэхён заставил зубрить сутры вместо прогулки? Чонгук покачал головой, шагнул внутрь. Запах тканей и пыли, казалось, немного успокоил его. Он сел на стульчик, который Чимин поставил специально для него. – Я... читал, – начал он осторожно. – Молодец! – воскликнул Чимин, садясь напротив на свой рабочий стул. – Что на этот раз? Легенды о драконах? Трактат о чайной церемонии? Ах, неужто 'Искусство любования сакурой'? Я знаю одну потрясающую ткань с вишневым цветом, которая... – О любви – прервал его Чонгук тихо, но так, что Чимин замолчал на полуслове, рот приоткрыв. – Я читал... много книг. Поэзию. Истории. Там... везде это слово...Любовь. Чимин медленно закрыл рот. Его брови поползли вверх. О-хо. Серьезная тема. – Любовь... – повторил он, делая вид, что это самое обычное слово, а не бомба, брошенная невинным цветком Будды. – Ну да, вездесущая штука. Что же тебя в ней смущает, малыш? Чонгук нахмурился сильнее, его тонкие пальцы сплелись на коленях. – Я не понимаю, – признался он. – В книгах пишут... сердце бьется быстрее. Становится тепло. Хочется быть рядом. Видеть улыбку. Защищать. Дарить цветы и... и стихи. – Он перечислил это, как заученный урок, но без искры понимания. – Это...про Тэхёна. Чимин чуть не подавился собственным языком. Он закашлялся, изображая, что поперхнулся невидимой пылинкой. – Пр-про Тэхёна? – прочистил он горло. – Главного монаха? Нашего сурового и непоколебимого Тэхёна-хёна? Того самого, что спас тебя из пруда? Чонгук кивнул, совершенно серьезно. – Да. Когда он рядом... здесь, – он положил маленькую руку на грудь, где под небесно-голубым шелком билось его сердце, – становится... странно. Тепло. И... громко? Бум-бум. Как барабан в рассказе Сокджина о фестивале. И я хочу... чтобы он смотрел на меня. Улыбался. Как тогда, когда я не обжегся чаем во второй раз. И... – Чонгук опустил глаза, его щеки слегка порозовели. – Я нарисовал ему цветок. Лотос. Самый красивый, какой смог. Спрятал в книгу, которую он читает. Чимин сидел, завороженный. Его собственное сердце колотилось уже не от кашля, а от чистого, нефильтрованного 'В-Аа-ах!...' Маленький, неземной цветок... влюбился? В Тэхёна? В самого невозмутимого, преданного долгу, монолитного монаха во всем храме? Это было... это было.. Трагично! Романтично! Чимин уже видел в уме целую драму: нежные чувства хрупкого создания к суровому защитнику, запретная любовь под сенью священных пагод... Его внутренний драматург ликовал. – И... что ты чувствуешь, когда он... ну, не смотрит..? Или уходит? – спросил Чимин, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все прыгало. Чонгук вздохнул, и этот вздох был таким печальным, таким человеческим, что Чимина чуть не пронзило. – Тогда здесь. – он снова тронул грудь, – становится... пусто. Холодно. Как будто солнце спряталось. И я иду в библиотеку... читать еще про любовь. Но там пишут про поцелуи... и объятия... и... – Он покраснел сильнее и умолк, смущенно глядя на свои руки. – Я не понимаю. Я должен хотеть... этого? Как в книгах? С Тэхёном? Но он... он Тэхён. Он большой. Важный. Он... монах, серьёзный такой.. – Последние слова прозвучали как шепот полной растерянности и легкой грусти. Чимин смотрел на него. Весь его внутренний театр немного поутих, уступая место настоящей нежности и... ответственности. Этот малыш, дитя чистоты, столкнулся с самым сложным, самым человеческим чувством. И он пришел именно к нему, Чимину, за объяснениями. Господи, какая честь! И какая задача! – Ох, Чонгук-я, – Чимин мягко улыбнулся, вставая и подходя к нему. Он осторожно присел на корточки, чтобы быть на одном уровне. – Ты открыл для себя что-то огромное. И страшное. И прекрасное. Любовь... она бывает разной. – Он посмотрел прямо в большие, смятенные глаза. – То, что ты описываешь – тепло рядом с ним, биение сердца, желание сделать ему приятное, нарисовать цветок... грусть, когда его нет...это и есть она. Самая настоящая. Чистая. Как первый снег. Он положил свою руку поверх маленьких рук Чонгука. – А то, что про поцелуи и объятия... это тоже часть любви. Но не всегда. И не сразу. И не обязательно так, как в книгах. Твоя любовь к Тэхёну... она сейчас как бутон. Нежный. Хрупкий. Ему нужно время, чтобы осознать солнышко и дождик. – Чимин слегка сжал его руки. – И не думай о том, 'должен' ли ты чего-то хотеть. Чувствуй то, что чувствуешь. Тепло это хорошо. Цветок, который ты нарисовал это прекрасно. А то, что он монах... – Чимин загадочно улыбнулся. – Разве Будда не учил состраданию и связи всех живых существ? Разве любовь не самая сильная связь? Чонгук слушал, не отрывая взгляда от лица Чимина. Смятение в его глазах не исчезло полностью, но появилась тень понимания. И облегчения. – Значит... это нормально? – прошептал он. – То, что я чувствую... странно... рядом с Тэхёном? – Абсолютно нормально, солнышко, – Чимин встал, погладив его по голове. – Это называется 'влюбленность'. И это чудесно. Пусть даже объект твоих чувств гора в зелёных одеждах. – Он подмигнул. – Держи свой бутончик бережно. Не торопись. И... если захочешь поговорить еще, я всегда здесь. С тканью, ножницами и кучей ненужных советов о неразделенной любви! – Он добавил последнее с легкой самоиронией, вспомнив свою 'медитацию' на Юнги. Чонгук робко улыбнулся. Его лицо прояснилось. Он не до конца понял, но ощутил главное: то, что с ним происходит – не странность, не болезнь, а что-то... важное. И разрешенное. Он встал. – Спасибо, Чимин-и – сказал он тихо, но искренне. – Не за что, цветочек – Чимин проводил его до двери, наблюдая, как маленькая фигурка в небесно-голубом шелке скрывается в коридоре. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул. 'Чонгук. Влюблен. В Тэхёна' Эта информация крутилась в его голове, яркая и взрывоопасная. Он представил каменное лицо главного монаха, если бы тот узнал... И фыркнул. Потом задумался. А что, если...? Нет, Тэхён был скалой. Но скалы, как известно, тоже могут меняться под влиянием упорных капель... или нежных лепестков. Достав свой дневник для эскизов, который он использовал и для... личных заметок, Чимин быстро набросал силуэт: хрупкий цветок, тянущийся к высокому, строгому стеблю лотоса. Подписал: 'Бутон Сердца. Начало самой невероятной истории храма?' Он улыбнулся. Храму явно предстояли интересные времена. А он, Пак Чимин, будет лучшим доверенным лицом в этой божественной любовной истории. И, возможно, даже сошьет что-нибудь подходящее для первого признания? Шелк цвета утренней зари... с вышитыми сердечками? Нет, слишком вульгарно. Что-то более тонкое... Он уже погрузился в мир тканей и романтических фантазий, забыв на время и о порезанном пальце, и о наплечниках Юнги. У него появился новый, гораздо более увлекательный проект: Любовь Цветка Будды.