Buddha Flower

Аромат на кухне храма в тот день был особенно соблазнительным – ваниль, корица и что-то карамельно-фруктовое витало в воздухе, обещая райское наслаждение. Чонгук, в новом комплекте одежды от Чимина, на этот раз теплых оттенков охры и терракоты, с вышитыми у рукавов крошечными мандаринками, шел на запах как загипнотизированный. Он уже знал, что запах 'Сокджин-в-настроении' это гарантия счастья для вкусовых рецепторов. Тем более, после долгого утра в библиотеке, размышляющего о любви, тепле и Тэхёне, душа...и желудок просили утешения. Он подошел к высоким дверям кухни, уже предвкушая вид Сокджина, сосредоточенно поливающего глазурью какой-нибудь шедевр... Но вместо этого его встретил хаос. Дверь распахнулась, и оттуда, как испуганные воробьи, высыпали трое молодых помощников повара. Их лица были бледными, глаза круглыми от ужаса. Они даже не заметили Чонгука, пронесясь мимо со скоростью, достойной лучших гонцов храма. Чонгук нахмурился. Что случилось? Он осторожно заглянул внутрь. Картина была... динамичной. Ким Сокджин, непревзойденный шеф, чье лицо обычно излучало либо яростное вдохновение, либо сияющее самодовольство, сейчас было цвета спелого баклажана. Из его горла вырывались нечленораздельные вопли гнева, смешанные с отрывками фраз: "– ...сравнил мой зефир с... с подошвой сандалии?! Да как он смеет?! В моей-то кухне?! Я тебе покажу подошву, ты... Ты книжный червяк безвкусный!" И он носился между столами, размахивая... нет, не ножом, к счастью. В его руке сверкала большая медная сковорода, которой он грозил, как щитом и мечом одновременно, впереди бегущей цели. Целью был Ким Намджун. Монах-интеллектуал, с лицом, на котором играла смесь паники и неистребимого озорства. Он ловко петлял между котлами и столами, сбивая крышки и миски, которые Сокджин инстинктивно ловил на лету другой рукой, не прерывая погони и ругани. – Я всего лишь констатировал факт, Сокджин-хён! – кричал Намджун, уворачиваясь от очередного неопасного, но очень громкого взмаха сковородой. – Воздушность ноль! Плотность как у сырого теста! А глазурь... ой! — Он едва увернулся. – Глазурь вообще напомнила мне тот ремонтный раствор, которым замазывали трещину в Западной стене! Не виноват, что твой зефир так похож на строительные материалы!... – Замолчи!... – ревел Сокджин, делая особенно размашистый замах сковородой. Намджун прыгнул в сторону, сковорода с грохотом приземлилась на пустой стол, оставив вмятину. – Я из тебя сегодня зефир сделаю! Безвоздушный! И залью глазурью из ремонтного раствора! Увидешь!!.. Они промчались буквально в метре от ошеломленного Чонгука. Он видел, как тяжело дышит Сокджин, как его могучая грудь вздымается, а щеки пылают ярким, нездоровым румянцем. Видел, как Намджун, хоть и убегает, тоже запыхался, и на его скулах играл яркий румянец – от смеха или страха, было неясно. Они метались, кричали, их глаза сверкали, Сокджина гневом, Намджуна азартом. Они были полностью поглощены друг другом в этом безумном танце гнева и провокации. В голове у Чонгука, недавно начитавшегося романтических поэм и трактатов о любви, щелкнуло. Все паззлы встали на свои места со свойственной детям, или бывшим цветам, простотой и прямотой. Красные щеки? Да! Как в книжках про влюбленных! Тяжело дышат? Очень! Сердца колотятся сильно! Бум-бум! Бегают друг за другом? Прямо как рыцарь и дама в истории, которую он читал вчера! Только сковородка вместо меча... но это же детали! Полная поглощенность друг другом? Абсолютно! Они даже его не заметили! Чонгук широко раскрыл глаза от внезапного озарения. Он понял! Он расшифровал тайный язык взрослых! Это было так очевидно! Не задумываясь, чистым, звонким голосом, перекрыв на мгновение грохот сковороды и ругань, Чонгук выпалил: – Они же любят друг друга! Эффект был мгновенным и сокрушительным. Намджун, огибавший большой котел с кипящим супом, споткнулся о собственную рясу и едва не рухнул в него. Он ухватился за край стола, выпучив глаза на Чонгука, его рот открылся в немом "О-о-о!". Сокджин же... Сокджин замер как вкопанный. Сковорода, занесенная для очередного грозного взмаха, застыла в воздухе. Весь его багровый гнев, кипевший секунду назад, словно испарился, оставив лицо сначала абсолютно белым, как мука высшего сорта, а потом стремительно позеленевшим, как незрелый лимон. Глаза, полные ярости, стали огромными, круглыми, как миски для теста, и абсолютно пустыми от шока. Он судорожно сглотнул воздух, издав звук, похожий на предсмертный хрип карпа. – Лю... лю... – прошипел он, не в силах выговорить слово. Рука с сковородой дрогнула, грохнув оземь. Он схватился за грудь, где сердце, судя по всему, пыталось выпрыгнуть через горло. – Лю..бить?! любить! этого?! – Его палец, дрожащий как осиновый лист, ткнул в сторону Намджуна, который к этому моменту уже начал тихо, но истерично хихикать, прислонившись к столу. – Я?! Любить?! Этого книжного... этого критина... этого... этого... А-А-а-аргх!!... Последний звук был уже не словом, а стоном чистой, неподдельной агонии и невыносимой неловкости. Глаза Сокджина закатились. Колени подломились. Огромный, могучий шеф-повар, гроза кухни и кулинарный бог храма, начал медленно и величественно оседать на пол, как подрумяненная бисквитная башня, лишенная каркаса. – О-о-ой! – Чонгук вскрикнул, испуганный такой реакцией. Он сделал шаг вперед, но Намджун был быстрее. Он подскочил и подхватил Сокджина под мышки, не давая ему рухнуть на каменные плиты, хотя сам все еще трясся от смеха. – Осторожно, осторожно, вулканчик наш! – фыркнул Намджун, усаживая бесчувственного гиганта на ближайшую скамью. Сокджин безвольно обвис, его голова упала на грудь, лицо все еще было зеленовато-белым. – Вот что с тобой делает искреннее признание! Намджун обернулся к Чонгуку, который стоял в ужасе, кусая губу. В глазах Намджуна не было злобы, только безудержное веселье и капелька нежности. – Не пугайся, малыш – сказал он, отдуваясь. – Он живой. Просто твоя... э-э-э... наблюдательность была для него слишком крепким орешком. Буквально сбила с ног. – Он похлопал по щеке безжизненно сидящего Сокджина. – Эй, кулинар! Очнись! Твой зефир... эээ... чудесен! Просто божественен! А глазурь... ну, как жидкий янтарь! Лучшая в мире! Сокджин слабо застонал. Один глаз приоткрылся, тупо уставившись в пространство. Чонгук смотрел то на него, то на Намджуна, который уже не мог сдерживать смех. Его детская теория о любви, основанная на краснощекости и погонях, дала серьезную трещину. Но что-то в смехе Намджуна, в том, как он поддерживал Сокджина, и в самом факте, что они постоянно были вместе, то ругаясь, то смеясь... подсказывало Чонгуку, что книги, возможно, были не так уж и неправы. Просто любовь, как и зефир Сокджина, бывала очень, очень разной. И иногда ее осознание требовало... ну, или крепкой нервной системы, или удобной скамьи для обморока. Он решил, что пока ему хватит любви тихой и теплой, как взгляд Тэхёна. А эти двое... пусть разбираются сами. Он же пришел за пирожком.