Buddha Flower

Тишина вечерней библиотеки была густой, как старый мед. Пылинки танцевали в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь высокие окна. Тэхён сидел за массивным столом, погруженный в древний свиток, испещренный сложными каллиграфическими знаками. Его профиль в мягком свете казался высеченным из камня – сосредоточенным, непоколебимым, вечным. Лишь легкое движение век выдавало живой ум, поглощенный чтением. Чонгук сидел напротив, на подушке, поджав под себя ноги в новых мягких шароварах от Чимина, цвета увядшей розы, с вышитыми у щиколоток бутонами лотоса. Перед ним лежала книга – что-то о садах эпохи Тан, но он не видел ни иероглифов, ни изысканных гравюр. Его взгляд был прикован к Тэхёну. К линии скулы, к губам, слегка сжатым в привычной сосредоточенности, к сильным рукам, уверенно лежащим на свитке. Внутри Чонгука кипел невидимый вулкан. Слова Чимина о 'бутоне сердца', тепло, биение пульса в висках при взгляде на монаха – все смешалось в единый, настойчивый порыв. Книги говорили о поцелуях как о высшем проявлении любви. Он видел, как иногда краснели и отводили глаза молодые послушницы, глядя друг на друга. Надо попробовать, решила какая-то дерзкая часть его души, подогретая недавней сценой с Сокджином и Намджуном. Сердце колотилось так громко, что ему казалось Тэхён вот-вот услышит. Он встал. Беззвучно, как тень лотоса на воде. Шелковые шаровары не шелестели. Он сделал шаг. Потом еще один. Подошел к столу. Тэхён не поднял головы, погруженный в сутру. Его дыхание было ровным, спокойным. Чонгук замер на мгновение. Вечность пугала? Нет. Этот шаг был страшнее. Но бутон в его груди требовал солнца. Он наклонился. Быстро. Стремительно. Как пчела, привлеченная нектаром. Его губы, мягкие, чуть прохладные, легонько коснулись щеки Тэхёна. Мимолетное прикосновение. Тепло к теплу. Шелк кожи под его губами. Тишина. Она повисла в воздухе, внезапная, звенящая, абсолютная. Даже пылинки замерли. Чонгук отпрянул, как от раскаленного железа. Его глаза, огромные и испуганные, уставились на Тэхёна. Весь его маленький мир сузился до этого лица. Что он наделал?! Тэхён не шевелился. Не дышал. Казалось, он превратился в статую. Свиток все еще лежал под его руками, но пальцы замерли, словно окаменев. Его глаза, всегда такие ясные и читающие суть вещей, были широко открыты и устремлены в пустоту перед собой. В них не было ни гнева, ни осуждения. Было... абсолютное непонимание. Глубокая, всепоглощающая пустота осознания. Как если бы священная гора внезапно заговорила на языке падших ангелов. Щека, где коснулись губы Чонгука, казалось, горела под его взглядом. Не физически, а... метафизически. Отмеченная. Нарушенная. Его монашеское спокойствие, его дисциплинированный мир, его роль защитника и наставника, все это рухнуло в одно мгновение под тяжестью этого невесомого прикосновения. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и невероятно острый, наконец упал на Чонгука. Юноша стоял в двух шагах, белее снега на вершинах Гималаев, дрожа как лист на ветру. Его губы были приоткрыты, глаза блестели от навернувшихся слез стыда и паники. Он выглядел так, словно готов был рассыпаться в пыль или мгновенно превратиться обратно в цветок, лишь бы избежать этого взгляда. – Я... – попытался прошептать Чонгук, но голос предательски сорвался. – Я... про... прости... я... Он не закончил. Поворот головы Тэхёна и этот взгляд – это было слишком. Паника, чистая и животная, захлестнула его. Он резко развернулся и побежал. Не глядя куда. Прочь из библиотеки. Прочь от этого немого ужаса на лице Тэхёна. Шелковые шаровары мелькали, как крылья испуганной птицы, и он исчез в темнеющем коридоре. Тэхён остался сидеть. Один. В звенящей тишине библиотеки. Его рука медленно, будто против воли, поднялась и коснулась того места на щеке, где секунду назад были губы Чонгука. Прикосновение было призрачным, но ощущение... оно осталось. Как ожог. Как клеймо. Как что-то совершенно новое и невероятно запретное. Он опустил руку, сжав пальцы в кулак. Его каменное лицо дрогнуло. Впервые за долгие годы в его глазах, всегда таких уверенных и знающих путь, мелькнула настоящая, глубокая растерянность. Сын Будды... его драгоценный, хрупкий цветок... поцеловал его. В голове пронеслось: 'Аларм. Нарушение всех протоколов. Сбой системы. Перезагрузка немедленно!' Но система не перезагружалась. Она просто... зависла. Над свитком, над пылинками, над всей его упорядоченной монашеской жизнью, повис один-единственный, оглушающе громкий вопрос: 'Что теперь делать?' Он встал. Движение было резким, непривычно неуверенным. Его взгляд упал на пустую подушку напротив. Там, где только что сидел Чонгук. Там, где зародился этот маленький, невероятный шторм. Тэхён сделал шаг к двери, потом остановился. Куда бежать? За ним? От него? К кому идти за советом? К Чимину? Боже упаси! К Сокджину? Тот еще не отошел от любит или не любит. К Намджуну? А тот же в медпункте. Он остался стоять посреди библиотеки, огромный и вдруг такой потерянный, касаясь пальцами щеки, где горел след невинного, страшного поцелуя испуганного лотоса. Храм вокруг него спал, но его внутренний мир только что пережил землетрясение. И эпицентр был размером с хрупкого юношу в шароварах цвета увядшей розы, который сейчас, наверное, прятался где-то в темноте, плача от содеянного. Тэхён закрыл глаза. Путь просветления, оказывается, мог включать в себя и такие... совершенно непредвиденные остановки.