Buddha Flower

Вечерний сад храма тонул в сизых сумерках. Воздух, еще теплый от дня, пах влажной землей, цветущим жасмином и… далеким запахом дыма и раскаленного металла. Чонгук сидел на краю каменной чаши фонтана, поджав колени к груди. Его щеки все еще горели от стыда, а в ушах стояла оглушительная тишина после того, как он выбежал из библиотеки. Образ Тэхёна – застывшего, с немым ужасом в глазах, с поднятой рукой, касающейся щеки – преследовал его. Что он наделал? Он испортил все. Тэхён теперь возненавидит его... Он закрыл глаза, пытаясь заглушить внутреннюю панику ароматом цветов. И тут до него донесся звук. Не пение цикад, не шелест листвы. Это был ритм. Глухой, мощный, неумолимый. Бам-Бам-Бам!...Как сердце разгневанного гиганта. А потом… голос. Громкий, резкий, перекрывающий даже грохот. – …и этот безмозглый ублюдок! – неслось откуда-то с восточной окраины храма, от строений, примыкавших к внешней стене. – Да я ему череп начищу этим молотом! Сволочь криворукая! Долбаёб последний! Тысячу лет учись, прежде чем меч в руки брать, тварь дрожащая! Чонгук вздрогнул, широко раскрыв глаза. Он никогда не слышал таких слов! 'Ублюдок'? 'Безмозглый'? 'Долбаёб'? Они звучали грязно, зло, как шипение змеи. И голос… он был полон такой чистой, неконтролируемой ярости, что Чонгук инстинктивно съежился. Что там происходит? Кто так кричит? Любопытство, смешанное с остатками собственного смятения, подтолкнуло его встать. Он крадучись двинулся навстречу грохоту и ругани, мимо спящих кустов пионов, к низкому, крепкому зданию, из трубы которого валил густой дым. Дверь в кузницу была распахнута настежь, выпуская волны жара и света. Внутри бушевал ад. Оранжево-красное пламя пылало в горне. На наковальне лежал искривленный кусок металла, похожий на сломанный меч. А над ним, залитый светом и потом, стоял Человек-Гроза. Он был невысок, но казался шире дверного проема за счет мощных плеч и груди, обнаженной под кожаным фартуком. Мышцы на его руках играли буграми при каждом взмахе огромного молота. Бам! Искры летели во все стороны, как разъяренные светляки. Лицо, обрамленное выбившимися из пучка темными прядями, было искажено яростью. Он бил по металлу не просто с силой, а с каким-то священным гневом, выкрикивая в такт ударам: – Год! Целый год! Дубль вековой стали! Узорная сварка! И он! Он! Этот козел! дерево рубить пошел! –Бам!...– дуб! Сволочь!.... Он снова обрушил молот на несчастный металл. Чонгук замер у двери, завороженный и напуганный. Этот человек был как стихия – неукротимый, громкий, опасный. Его слова были остры, как щепки от того самого дуба, и резали слух. Но в его ярости была странная… чистота. Он не злился абстрактно. Он горевал. Обиделся. Как ребенок, у которого сломали самую дорогую игрушку. Только игрушкой был меч, а ребенком этот мускулистый, яростный кузнец. Чонгук невольно сделал шаг назад, задев кочергу, стоящую у стены. Металлический звон прозвучал невероятно громко в паузе между ударами. Кузнец замер, как изваяние. Молот застыл на полпути. Он медленно повернул голову. Его глаза, еще секунду назад полные слепой ярости, устремились на Чонгука. Они были карими, очень живыми, и сейчас в них мелькнуло удивление, затем – мгновенная оценка, маленький, хрупкий, дорогая одежда – Чимин, и… смущение? – Ты чё? – выпалил он, голос все еще хриплый от крика, но уже без прежней злобы. – Кто? Чего приперся? Подслушивать, как Хосок матом кроет долбаёбов, которые клинки ломают? Чонгук не знал, что ответить. Его губы дрожали. Он хотел убежать, но ноги не слушались. – Я… я слышал шум, – прошептал он. – И… крики. Хосок, теперь Чонгук знал его имя, опустил молот, воткнув его рукоятью в земляной пол. Он вытер лоб грязным предплечьем, оставив черную полосу. – Ага, шум, – фыркнул он, но уже без злости. Скорее, с усталой досадой. Он ткнул пальцем в исковерканный меч на наковальне. – Вот причина шума. Шедевр. Мой. Какой-то сволочной барин решил порубить дуб. Дуб!... Карл! Этим клинком! Ну и погнул его, как дешевую вилку. Идиот последний. – Он пнул ногой угол наковальни, но без прежней силы. Ярость явно схлынула, оставив лишь горькое разочарование. Он вдруг пристально посмотрел на Чонгука, его взгляд стал острее. – Погоди-ка… Ты же не местный? Тот… цветочек? Что из пруда вынырнул? Чонгук, да? Чонгук кивнул, все еще опасливо. Хосок засмеялся. Звук был неожиданно громким и теплым, как треск дров в горне. – Ну ты даешь! Прямо с небес в кузницу к Хосоку! – Он широко улыбнулся, показывая белые зубы на закопченном лице. В его глазах загорелся искренний, живой интерес. Весь его гнев, казалось, испарился мгновенно, сменившись бурной энергией. – Слышал про тебя! От Юнги! Он, сволочь холодная, иногда заходит, то меч поправить, то навершие. Тоже, кстати, ломать мастак, но хоть понимает, за что по шее получает! А этот… – он снова ткнул пальцем в меч, но уже скорее с профессиональной досадой. – Ладно. Исправлю. Все исправлю. Хосок не подводит. – Он выпрямился, энергично потряс головой, сбрасывая капли пота. – Я Чон Хосок. Кузнец. Лучший в округе, хоть и говорю, как сапожник, да? – Он подмигнул. – Прости, если напугал. Просто работа… она святое. Когда ломают… ну, ты понял. Чонгук смотрел на него, постепенно расслабляясь. Ярость Хосока была страшной, но мимолетной. Как летняя гроза – громко, ярко, но быстро проходит, оставляя чистый воздух. А его улыбка… она была искренней и широкой, как распахнутые ворота. – Я… Чонгук, – тихо сказал он. – Знаю, знаю! – Хосок махнул рукой, уже схватив щипцами искривленный клинок и суя его обратно в горн. Огонь с ревом охватил металл. – Красавчик! Чимин тебя одел? Да, вижу, его почерк. Шедевр на шедевре. – Он повернулся, его движения были резкими, быстрыми, как у заводной игрушки. – А Тэхён как? Не гнобит? Он же у нас ходячая гора спокойствия, сволочь терпеливая. При упоминании Тэхёна Чонгук снова покраснел и потупился. Хосок мгновенно уловил смену настроения. – Ой, что это? – Он прищурился, изучающе глядя на Чонгука. – Щечки-то алые! Неужто наш ледяной монах тебя довел? Да я ему… – Он сделал выразительный жест молотом, но тут же рассмеялся. – Шучу, шучу! С Тэхёном шутки плохи. Он хоть и тихий, но… внушает. Ладно, не буду лезть. – Он вытащил раскаленный докрасна клинок, снова положил на наковальню. – Заходи как-нибудь, если интересно. Покажу, как из куска железа шедевр рождается. Только уши… – он усмехнулся, – …можешь ватой заткнуть. А то вдруг опять какой сволочной клиент объявится. Он поднял молот, готовясь снова бить, но на этот раз его лицо выражало не ярость, а сосредоточенную решимость мастера, восстанавливающего свое детище. Бам!.. Искры снова полетели, но теперь это был не гнев, а работа. Чонгук постоял еще мгновение, наблюдая, как Хосок, весь в движении, в свете пламени и летящих искр, колдует над металлом. Странные слова еще висели в воздухе, но страх ушел. Осталось только удивление перед этой бурлящей энергией, перед человеком, который мог так яростно ругаться и так же мгновенно улыбаться. И перед его преданностью своему делу. Он тихо вышел из кузницы, оставив Хосока в его царстве огня и металла. Вечерний воздух сада показался еще тише после грохота. Но мысли о Тэхёне и поцелуе... они уже не казались такими всепоглощающими. Мир храма был огромен, странен и полон таких разных людей. Яростных кузнецов, мечтательных портных, громких поваров, насмешливых монахов... и одного большого, молчаливого монаха, чья щека все еще, казалось, горела у него на губах. Чонгук глубоко вздохнул. Возможно, не все было потеряно. Возможно... Хосок знал Тэхёна? И говорил о нем без страха? Может быть... завтра он зайдет в кузницу снова? Не чтобы заткнуть уши, а чтобы... узнать? Он направился к своим покоям, в голове уже роились новые мысли, оттесняя стыд на второй план. А из кузницы все доносилось: Ба-ба-х!.. И тихое, но отчетливое: 'Ну держись, сволочь металлическая... Сейчас я тебя выпрямлю...'