Buddha Flower

Ателье Чимина походило на поле битвы после штурма шелковой крепости. На манекене, все еще мысленно именуемом 'Юнги-сан', красовался наполовину сшитый камзол из стально-серого бархата, новая униформа для охраны. А сам Чимин, с иголками в зубах и слезами на ресницах, вытирал нос дорогим лоскутом хатори, который так и не стал наплечниками и рыдал в такт стуку ножниц по столу. – ...и вот они! – он обращался к манекену, размахивая лоскутом. – Целуются! Под персиком! В лепестках! При всех! А я?! Я что?! Я сокамерник в своей же мастерской! Шью форму для... для надзирателя! – Он ткнул иголкой в направлении двери, за которой маячил призрак Мин Юнги. – Который даже не смотрит в мою сторону! Нет! Он смотрит...сквозь! Как будто я пыль на его идеально начищенных сапогах! Пыль..! Он упал лицом в стальной бархат, издавая приглушенные вопли. В голове крутились сладостно-горькие картины: Чонгук на руках у Тэхёна, их поцелуй под цветами, даже Сокджин, ревущий над кустом клубники – все это было любовью. Яркой, замеченной, ответной. А его чувства к Юнги? Это был побег из Шоушенка без тоннеля. Безнадежный, тихий, ежедневный ад восхищения перед ледяной стеной. – Он мне и пряжку-то сломанную принес только потому, что у него 'обязанность по поддержанию экипировки'! – выл Чимин в бархат. – Не потому что захотел меня увидеть!... О нет! Потому что пункт 7 устава храмовой охраны! 'Пряжки должны блестеть, а не болтаться, как совесть у Намджуна!' Тюремщик в сияющих латах! Я... я ему вышью на подкладке 'Заключенный Чимин, срок – пожизненно'! Пусть знает! Дверь ателье открылась. Без стука. Как обычно. В проеме, залитый холодным светом коридора, стоял сам объект тирады. Мин Юнги. Безупречный. Холодный. С лицом, высеченным из гранита вечной мерзлоты. В руке он держал... еще одну пряжку от портупеи. Слегка погнутую. Чимин вскочил так резко, что иголки посыпались на пол. Его щеки мгновенно вспыхнули, слезы высохли, сменившись паникой и дикой надеждой. Он слышал? Слышал про 'пыль' и 'тюремщика'? О Будда, сейчас меня казнят на месте! Или... или скажет что-то? Юнги вошел. Его шаги не издавали звука на мягких коврах ателье. Он подошел к манекену, снял с него незаконченный камзол, Чимин ахнул он же еще не подшит под подмышкой!... бросил его на стол рядом с рыдающим лоскутом хатори. Потом протянул Чимину погнутую пряжку. – Сломалась, – произнес он своим ровным, лишенным интонаций голосом. – Почини. Чимин замер. Его внутренний театр треснул по швам. Ожидание хоть какого-то намека, взгляда, чего-то разбилось о каменную стену реальности. Он машинально взял пряжку. Холодный металл обжег пальцы. – О-опять? – его голос сорвался на писк. – Это же... это же вторая за неделю! Что вы там делаете? Стены плечом ломите? Или... или Намджун подставляет вам подножки с криками 'Свободу Чимину'!? – Он попытался шутить, но вышло жалко и дрожаще. Юнги не ответил. Его ледяной взгляд скользнул по лицу Чимина, задержался на слегка покрасневших глазах, остатки истерики, потом опустился на бархатный камзол на столе. Он молча взял его. Осмотрел швы под мышкой. Потом... достал из складки своего пояса маленький, остро заточенный сапожный нож, Чимин едва не вскрикнул и аккуратно подрезал торчащую нитку, которую портной забыл убрать. – Неровно. – констатировал он, кладя камзол обратно. Его палец указал на едва заметную кривизну шва на плече. – Здесь. Поправь. Чимин уставился на него. Его сердце упало куда-то в районы подошв сапог Юнги. Поправь. Как автомату. Как... как обслуге в его личной тюрьме. Горячие слезы снова подступили к глазам. – Да, господин начальник тюрьмы, – прошипел он, глотая комок обиды. – Сейчас исправлю недочеты раба. Может, еще наручники подладите? Чтобы я не сбежал от такого чудного внимания? Юнги повернулся к нему. Впервые за этот визит. Его темные, нечитаемые глаза впились в Чимина. В тишине ателье стало слышно, как падает иголка. – Ты говоришь слишком много, портной, – произнес он тихо. Не грозно. Констатируя факт. Как погоду. – И слишком громко. Я слышал тебя из коридора. Про 'пыль'. И 'тюремщика'. Чимин похолодел. Он слышал. Все слышал. Он ждал гнева. Холодной отповеди. Приказа никогда больше не появляться на его глазах. Но Юнги лишь слегка наклонил голову. Его взгляд скользнул по разбросанным иголкам, по смятому хатори, по лицу Чимина, застывшему в маске ужаса. – Тюрьма, – продолжил он тем же ровным толом, – подразумевает желание сбежать. – Он сделал паузу, его глаза, казалось, стали чуть менее ледяными. На долю секунды. – Ты хочешь сбежать, Чимин? Вопрос повис в воздухе, острый как его нож. Чимин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Все его красноречие, все театральные монологи испарились. Осталась только голая правда, вырвавшаяся шепотом: – Нет. Юнги молча смотрел на него. Казалось, целую вечность. Потом он кивнул. Один раз. Коротко. Деловито. – Хорошо. – Он повернулся к двери. Остановился. Не оборачиваясь, добавил: – И почини пряжку. Быстро. Она мне нужна. – Он сделал шаг, потом еще один. На пороге замер. – И... – голос его был тише, будто слова дались с трудом, – ...пыль на сапогах я стираю. Каждый вечер. Аккуратно. Он вышел. Закрыл дверь так же тихо, как вошел. Чимин стоял посреди своего ателье, сжимая в руке погнутую пряжку. Его ум отказывался понимать. 'Хорошо', что он не хочет сбежать? 'Нужна' пряжка? И... пыль? Он стирает пыль? Аккуратно? Каждый вечер? Это... это что было? Признание? Шутка? Служебная инструкция? Он посмотрел на пряжку. Потом на дверь. Потом на манекен в незаконченном камзоле. Его лицо медленно расплылось в улыбке. Сначала робкой, потом все шире, до ушей. Он поднес пряжку к губам и расцеловал холодный металл. – Тюремщик. – прошептал он сквозь смех, в котором смешались слезы и чистая, безумная радость. – Сволочь невозможная. Бездушная глыба. И... моя бездушная глыба. – Он бросился к столу, схватил иголку и нитку. – Быстро, сказал! Пряжку починить! И плечо поправить! Нельзя же, чтобы мой надзиратель ходил с неровным швом! Что скажут заключенные в соседних камерах?! А именно Намджун, который точно подсматривает в замочную скважину! Он запел. Громко. Фальшиво. И без единой мысли о побеге. Потому что его 'тюрьма' с холодными стенами и молчаливым надзирателем вдруг показалась ему самым теплым и надежным местом на свете. Особенно после фразы про пыль. Особенно после этого 'Хорошо'.