Buddha Flower

Утро.

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в сёдзи, ударил Тэхёну прямо в глаз, как удар меча. Он застонал, прикрыв лицо ладонью. Голова гудела, словно в нее встроили кузницу Хосока на полную мощность. Каждый пульс отдавался невыносимой болью в висках. Желудок подкатывал к горлу. А во рту... во рту явно ночевал кто-то неопрятный и в валенках. Похмелье. Наказание за сладость персикового вина и сладость... того поцелуя под цветущим деревом. Воспоминания о празднике, о розовых лепестках, о мягких губах Чонгука и его собственном... активном участии в поцелуе, все это накатило волной жгучего стыда, смешанного с тупой болью. Он прикрыл глаза, молясь о землетрясении, которое разрушит храм и избавит его от этого позора. Или хотя бы о тишине. Тишины не было. Топ-топ-топ! Легкие, быстрые шажки. Как у испуганного кролика. Потом звук проливаемой воды. Шипение. Едва слышные всхлипы. Тэхён с трудом приподнял веко. В дверном проеме маячила знакомая хрупкая фигурка. Чонгук. Лицо бледное, глаза огромные, полные слез. В руках он держал пиалу, из которой валил пар, и... неуклюже пытался поднять с пола разбитую чашку, из которой явно что-то пролилось. Рядом валялся мокрый след и осколки. – Т-Тэхён? – голосок дрожал. – Я... я принес воды. Теплой. Сокджин-хён сказал, теплая вода... помогает... – Он протянул дымящуюся пиалу, руки его тряслись так, что вода расплескивалась через край. Тэхён простонал. Теплая вода? При похмелье? Это было как предложить огню масла. Но вид Чонгука испуганного, плачущего, с разбитой чашкой, был сильнее любой головной боли. Он с трудом приподнялся на локте. – Маленький... – его голос был хриплым, как скрип несмазанной двери. – Не плачь. Это... просто вода. – Но я разбил! – захныкал Чонгук. – Сначала первую чашку потом эту!... Я хотел холодной, но Сокджин-хён крикнул, что холодная убьет тебя быстрее, и дал теплую! А я... я уронил! И лекарство! – Он указал пальчиком на коричневый мокрый след на полу и размокший бумажный пакетик рядом с осколками. – Оно там было! Сокджин-хён дал! Сказал, это священный эликсир от... от демонов похмелья! А я уронил! Теперь демоны тебя заберут! Прямо как в книжке про грешного монаха! – Новые слезы брызнули из его глаз. – Они придут с цепями и утащат в огненную бездну! Из-за меня! Тэхён смотрел на эту сцену апокалипсиса: разбитую посуду, мокрое лекарство, плачущего 'ангела', который искренне верил, что демоны вот-вот явятся за его душой. И несмотря на адскую боль, на стыд, на желание провалиться сквозь землю, в его груди что-то дрогнуло. Что-то теплое и невероятно нежное. – Чонгук... – он протянул руку, игнорируя протест собственной головы. – Подойди сюда. И оставь эту пиалу. Пожалуйста. Чонгук послушно, все еще всхлипывая, поставил дымящуюся пиалу на пол, еще один лужок и робко подошел к циновке. Тэхён осторожно взял его за запястье и потянул вниз, к себе. Чонгук сел на край циновки, съежившись. – Никакие демоны меня не заберут, – прошептал Тэхён, с трудом находя слова сквозь туман в голове. Его большой палец осторожно стер слезу с щеки Чонгука. – Это просто... последствия праздника. Глупой слабости. – Он имел в виду и вино, и поцелуй. – Демоны боятся Сокджина. Особенно когда он кричит. И его эликсиры... – Тэхён поморщился, вспоминая какие-то прошлые 'священные эликсиры' шеф-повара, – ...иногда страшнее демонов. Может, оно и к лучшему, что разлилось. Чонгук смотрел на него с надеждой, смешанной с недоверием. – Правда? Ты не умрешь? Не станешь... сухим листом, унесенным ветром возмездия? – Правда, – Тэхён постарался улыбнуться, но получилась гримаса боли. – Я слишком большой и тяжелый для ветра возмездия. И слишком упрямый. А теперь... – он закрыл глаза, снова накрытый волной тошноты, – ...маленький, принеси, пожалуйста, просто холодной воды. Очень холодной. И тишины. Много тишины. Чонгук вскочил как ошпаренный. – Холодной! Да! Сейчас! – Он бросился к двери, забыв про разбитую чашку и мокрое лекарство. На пороге споткнулся, чуть не упал, но удержался. – Я быстро! Очень быстро! И тихо! Буду как мышка! Как... как пыль! – И он исчез, оставив дверь распахнутой. Тэхён снова уронил голову на подушку. Грохот шагов Чонгука по коридору, никакой не мышки, а скорее обезумевшего тапира, отдавался в его висках новыми ударами молота. Но сквозь боль пробивалось странное чувство. Стыд от вчерашнего? Да. Жуткое похмелье? Еще как. Но и... тепло. Глупое, нелепое, трогательное тепло от этой маленькой тени, которая так отчаянно старалась его спасти от воображаемых демонов, роняя чашки и принося кипяток вместо холодной воды. Он прикрыл глаза, ловя в памяти образ испуганных, полных слез глаз и ощущение маленькой руки в своей. 'Маленький'... Да, он был маленьким. И бесконечно дорогим. Даже с похмелья. Особенно с похмелья, когда все чувства обнажены до боли. Демоны могли подождать. Главное, чтобы его 'маленький' не разбил себе лоб, неся эту чертову холодную воду.