Buddha Flower

Кухня храма дышала жаром и ароматом только что выпеченного хлеба. Сокджин, в своем белом колпаке, слегка сдвинутом набок от усердия, вымешивал тесто для пирожков с яблоками и корицей. На его лице играла довольная улыбка – после утреннего 'клубнично-персикового апокалипсиса' и хаоса Праздника Цветущего Персика, обычная работа казалась раем. Чонгук сидел на высоком табурете у стола, болтая ногами в новых шелковых шароварах, и наблюдал за магией рук Сокджина. Его щеки еще горели румянцем от утреннего поцелуя и того крепкого, тихого объятия. – …и потом Тэхён обнял меня, – рассказывал Чонгук, его голосок звенел чистым, ничем не омраченным счастьем. – Очень крепко. И поцеловал тут. – Он тронул пальчиком макушку. – Было так тепло. И хорошо. Как… как самый сладкий пирожок прямо из твоей печи! Сокджин замесил тесто с особым усердием, улыбка его стала шире, почти материнской. – Ага, вижу, вижу, цепленочек! Щечки-то как маковки! – Он подмигнул. – Ну что, поздравляю, значит? Наконец-то наш ледяной айсберг растаял? Начали встречаться? Официально? С цветами, прогулками при луне и обещаниями вечной верности перед статуей Будды? А то я знаю Намджуна, тот обязательно потребует публичной клятвы! Чонгук наклонил голову, его брови слегка сдвинулись в милом недоумении. – Встречаться? – переспросил он. – Нет. Мы не… встречаемся. Тишина. Шум печи, шипение пара из котла, даже треск дров в очаге, все звуки словно выключились. Сокджин замер. Его руки, только что ловко шлепавшие по эластичному тесту, повисли в воздухе. Улыбка сползла с лица, как недопеченный блин с лопатки. Глаза, обычно такие выразительные, то гневные, то умиленные, стали круглыми, как миски для замеса. – Не… встречаетесь? – повторил он, голос неестественно тихий. – Не..? Вообще? Никак? Чонгук покачал головой, совершенно спокойно. – Нет. Он меня обнял. Поцеловал. И я его поцеловал. И… и все. Мы не договаривались встречаться. – Он улыбнулся, вспоминая тепло. – Но это было очень приятно. Тесто с глухим шлепком упало на стол. Сокджин не обратил внимания. Он медленно повернулся к Чонгуку, его лицо начало наливаться густым, опасным багрянцем – не яростью, а чем-то более страшным: чистым, беспрецедентным возмущением. – Погоди-ка, – он поднял палец, дрожащий как лист на ветру. – Давай разберем. Он тебя целует. В губы. Не в щеку, как раньше, а в губы. Потом обнимает так, что, по твоим словам, косточки трещат. Целует в макушку как… как самую драгоценную святыню! – Голос Сокджина повышался с каждым словом, становясь пронзительным. – И после этого… после всего этого… вы не встречаетесь?!... – Нет... – подтвердил Чонгук, слегка смущенный такой реакцией. – Мы просто… Тэхён и я. Так. Как всегда. Только теперь он меня целует и обнимает. Иногда. – Иногда!? – Сокджин схватился за голову, сминая безупречный колпак. – Ты понимаешь, что это значит, цепленочек?! Это значит, что этот… этот айсберг ведет себя как… как недобросовестный дегустатор! Пробует! Смакует! А обязательств ноль! Статус неопределенно! Как суп без соли! Как тесто без дрожжей! Как… как я без моей сковороды! Он начал метаться по кухне, размахивая руками, задевая миски и чуть не опрокидывая банку с мукой. – Он может просто… решить, что ему надоел вкус? – Сокджин остановился перед Чонгуком, его глаза сверкали. – И пойти пробовать другую… ну, не знаю… доярку с соседнего дома! Или ту тихую монашку из церкви! А ты что? Сиди и жди? С открытым ротиком? Как недоеденный десерт?! Нет! – Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть тесто. – Так не пойдет! Это же… это же кулинарно-любовное преступление! Использовать лучший ингредиент без рецепта! Без намерения создать шедевр! Чонгук смотрел на него, все больше смущаясь. Он не понимал всей глубины трагедии в глазах Сокджина. – Но, Сокджин-хён... – робко начал он. – Мне хорошо. И Тэхёну… кажется, тоже. Разве этого мало? Разве нужно что-то называть? Мы просто… мы. – Мы?!! – Сокджин завыл, хватаясь за сердце. – Мы это когда есть мы!.. А не 'я тебя целую сегодня, а завтра ну хз'!... Цепленочек, дорогой, ты же не сорванный цветок у дороги! Ты последний дар Будды! Ты должен быть в золотой рамке! На хрустальной подставке! С табличкой 'Хрупко! Любимый! Не трогать чужим дояркам!' А не… не бесплатный образец для дегустации!... Он схватил ком теста и начал яростно швырять его в миску, как будто это был образ Тэхёна. – Нет, это невыносимо! – бубнил он. – Я этого так не оставлю! Этот ледяной глыбовоз обязан определиться! Или...или я лично приду к нему с поварешкой и… и спрошу! Да! Именно так! 'Ты, глыбовоз, какие намерения насчет моего цепленочка? Серьезные? Или просто язычком побаловаться?' Аааргх! – Он швырнул последний ком теста с такой силой, что мука облаком поднялась к потолку, оседая ему на колпак и разъяренные брови. Чонгук смотрел на взбешенного повара, покрытого мукой и возмущением. Его страх сменился странным пониманием. Сокджин не злился на Тэхён за любовь. Он злился за любовь без ярлыка. За то, что его 'цепленочек' мог остаться… недозащищенным. Непризнанным. Как блюдо без названия на меню... рискующее быть непонятым и неоцененным по достоинству. – Сокджин-хён... – тихо сказал Чонгук, спрыгивая с табурета. Он подошел и осторожно потянул повара за заляпанный мукой рукав. – Не надо ругаться. И не надо к Тэхёну с поварешкой. Пожалуйста. Он… он не смотрит на доярку с соседнего дома. Он... Тэхён. Мой Тэхён.. И мне… мне не нужна табличка.. – Он улыбнулся своей светлой, невинной улыбкой. – Мне просто нужно, чтобы он иногда обнимал и целовал в макушку. Как сегодня. Это… это мой самый любимый 'десерт'. Сокджин посмотрел на него. Гнев медленно сходил с его лица, сменяясь растерянностью, а потом глубочайшей, театральной грустью. Он опустился на табурет, снял испачканный мукой колпак и вздохнул так, что, казалось, потухнет огонь в печи. – Цепленочек… – прошептал он, качая головой. – Ты слишком хорош для этого мира. И слишком доверчив. – Он потянулся и смахнул соринку или слезинку? с ресниц Чонгука. – Ладно. Пока не буду громить его покои поварешкой. Но! – Он ткнул пальцем в воздух. – Если он хоть раз посмотрит в сторону той монашки-переписчицы, я его закопаю в квашеной капусте! И точка! А теперь… – он тяжело поднялся, – …помоги старику вымесить это тесто. Назовем его… 'Недопеченные Намерения'. С двойной порцией корицы для пряности жизни. И без доярок. И пока они вместе мяли тесто, покрываясь мукой и смеясь над нелепостью ситуации, Сокджин мысленно клялся, что так просто он это не оставит. Его цепленочек заслуживал не просто поцелуев, а целого банкета любви с золотой вышивкой 'Встречаются'. И он, Ким Сокджин, лично позаботится о меню. И о том, чтобы главный ингредиент, Тэхён, наконец-то понял, что нельзя безнаказанно пробовать лучший десерт, не собираясь заказывать его навсегда.